нирвана

      Февральское утро будит Сугуру кусающимся холодом. Оно цепляется за ступни, выныривающие из-под одеяла, пробирается внутрь и ползёт по лодыжкам. Некоторое время мужчина лежит с закрытыми глазами, надеясь, что сон вновь заберёт его в свои объятия, сменит досадное ощущение от увиденных грёз чем-то приятным и захватывающим. Безумно хотелось понежиться в постели ещё чуть-чуть. Однако сознательность упрямо боролась со сладостью сновидений, сталкивая Гето лишь с темнотой закрытых век. Он медленно начал чувствовать себя в пространстве. Слышал, как за окном бьётся снег, и даже квартирная тишина показалась ему звучной и громкой. Недовольно вздохнув, Сугуру вытянул руку, лёжа на животе, и на ощупь нашёл свой мобильный. Один глаз нехотя раскрылся и просканировал информацию на экране. Снова забыл поставить на зарядку — осталось всего двадцать пять процентов. Дата — третье февраля две тысячи двадцатого года. Семь сорок восемь утра. Украденные двенадцать минут колются насмешкой и ускользают.       Прежде чем сесть, Сугуру пальцами нащупывает у основания кровати своё нижнее бельё и шорты, размазывает их по полу, а когда удаётся ухватиться, то сжимает огрызки ткани в руках и всё-таки делает над собой усилие — поднимается. Окно напротив уже не удивляет своей невыразительной однотонной серостью. Туман застилает наружность плотной пеленой. Гето набрасывает на себя одежду, пока скользит по комнате невесомостью шагов.       Свет в ванной зажигается резко и поначалу слепит глаза. В сравнении с общим настроением внутри квартиры — чересчур умиротворённым, тихим, местами мрачным, — ванная комната солнечно приветствует мужчину. Нелётная погода за окном создаёт впечатление глубокого вечера, совсем не утра. Да ещё и светлеет позже обычного. Он быстро умывается, старательно растирая лицо, вытирает его первым попавшимся полотенцем и останавливается взглядом на обнажённой груди.       В зеркале, не иллюзией и не притворством, расцветают выразительные синяки. Собственнические отметины бутонами, созвездиями, скапливаются на шее, в районе сердца, украшают укусами острые пики плеч, где ключицы расходятся своими дорогами. Сугуру подобной подростковщине лишь усмехается. Хорошо бы чем-то замазать, но с косметичками и целыми мирами, которые прячутся внутри них, он на «вы». Женские эксперименты каким-то образом всегда заканчивались для него плачевно: то карандашом тыкнут в глаз, то зачешется что-то, и в забывчивости размажется тушь, то помада присохнет так, что отмывать её придётся несколько дней.       Ему бы свитер подыскать, да с горлом повыше. Но после душа и стандартных утренних ритуалов времени не осталось. Нужно было спешить. Сугуру хватает зубами резинку для волос, стараясь стянуть её с запястья, как вдруг передумывает. Сегодня ему хочется их распустить. Мужчина натягивает на себя первое, что попалось на глаза: светлый джемпер с в-образным, как назло, вырезом, брюки, чистые носки. Ловко продевает пуговицу в отверстие, затягивает ремень. В прихожей наспех надевает обувь, набрасывает пальто и, похлопав себя по карманам, убедившись, что мобильный и ключи от квартиры на месте, спешит выйти за её пределы.       — Опять не спала всю ночь? — Интересуется Сугуру, пока они с Сёко останавливаются возле одного из безликих продуктовых, заполоняющих токийские улицы, чтобы купить в автомате что-нибудь бодрящее. Ей бы не помешала здоровая порция сна, но такая роскошь для Иери казалась непозволительной.       — Нужно было провести срочное вскрытие. А потом ещё и отчёт написать. Как-то не сложилось. — Отвечает женщина, скрывая красные от холода пальцы в карманах пальто.       Гето протягивает ей купленный напиток с громким, вопящим «BLACK», пропечатанным вдоль жестяной банки. Они грузно усаживаются на скамейку. Сугуру услужливо очистил её от мелкого слоя снега и для Сёко. До сих пор не очнувшемуся ото сна Гето молчание кажется божьей милостью.       Женщина действовала на него удивительным образом. С ней не хотелось болтать, чтобы заполнить устоявшуюся тишину ненужными и банальными разговорами о погоде, делах и последних новостях, о которых привыкли интересоваться в обществе. Вот так сидеть, молча упираясь взглядом в противоположность шумной улицы, было достаточно, чтобы чувствовать себя умиротворённо и уютно. Со стороны Сёко слышится лёгкий смешок, короткий выдох, что привлекает внимание Сугуру и заставляет обратиться к ней лицом.       — Эй, ты, — начинает она, чуть вздёрнув брови, и указательным пальцем тычется себе в шею. Сугуру её намёк улавливает сразу же, непроизвольно отводит взгляд и безошибочно кладёт свою ладонь на свидетельство страстного преступления, — совсем стыд потерял?       Улыбка сама собой трогает губы Гето, стоит вспомнить, каким образом эти засосы и отметины на его теле появлялись. Сегодняшняя ночь вспыхивает румянцем на щеках, бурлящим экстазом в области сердца. Она разбегается мурашками по всему телу, заставляя вновь окунуться в чёткие, знакомые и нужные ощущения, которые Сугуру повезло испытать бесчисленное количество раз. Влажность тел, переплетённых друг с другом в такой важной близости, срочность поцелуев, невозможность расстаться с чужими губами ни на миг — всё это распаляло его заново. Как приятно и сладостно тянуло внизу живота, пока ритмичными движениями, безрассудно стремительными и уверенными, Сугуру оказывался внутри. Как существенно и значимо было не пропустить любой вздох, любой стон, словить его поцелуями, спрятать от посторонних ушей.       Он отмалчивается, но Иери не настаивает. Она и сама прекрасно всё понимает. Такое выражение лица ни с чем не перепутаешь. Однозначное обожание, которое выстраивается в целостную и правильную картину, едва ли проскальзывает призрачное упоминание другого человека. Человека, который Сугуру превращает в краснощёкого идиота.       — У меня с собой вроде есть пластырь, могу одолжить.       — А возвращать обязательно?       — С каких пор ты шутником заделался? — Хмыкает она. — Вам бы быть осторожнее, дети могут увидеть.       Иери копошится в маленькой сумочке. В неё никогда ничего не влезает, хоть и укладываются вещи с инженерской точностью, так, чтобы с максимальным коэффициентом полезного действия, а по итогу всё равно кавардак. Жвачка вылетает из внутреннего кармашка, теряется на самом дне. Расчёска сваливается диагональю и мешает отыскать нужную сигаретную пачку, будто специально спрятавшуюся в самый непримечательный и забитый уголок.       — Вообще-то, я всегда осторожен.       Под облегчённый выдох женщины Сугуру с благодарностью вытягивает одну сигарету. Сёко до сих пор курит Hope. Хоть со времён их юности прошло много лет, у неё прилично выросла зарплата, а она всё так же покупает эти дешёвые пачки. Не сказать, что вкус у них был совсем отвратительный. Такой травянисто-сладкий оттенок. Но табак явно не из дорогих. Грубый картон обёртки. Ничего лишнего, кроме названия бренда, компактного рисунка с луком и стрелой, каким Сугуру его помнил, и маленькая особенность, которая тоже осталась прежней — вместо двадцати сигарет всего десять. Пытается бросить. Правда, попытка эта прилично затянулась. Лет так на четырнадцать.       — Я вижу. — Неубедительно. Что ж, Сёко не из доверчивых. Женщина прикуривает от протянутой Сугуру зажигалки и, выпуская вверх едкий дым, задумчиво принимается рассматривать небо. — Сугуру, ты счастлив?       Гето, слегка удивлённый таким философским мотивом, коротко мычит. Но над вопросом задумывается всерьёз. Ответ, признаться честно, интересовал его самого. Однако приходить не спешил. Что вообще на такое ответить? Сугуру казалось, что быть счастливым можно исключительно в моменте. Нет такого стабильного ощущения, чтобы назвать себя счастливым человеком. Не сказать, что собственные эмоции были ему понятны, но единственное, что он знал наверняка — для счастья нужна причина. Вроде, происходит что-то хорошее — ты счастлив, что-то плохое — не очень. Сёко не торопила с ответом, изучая выражение его лица. Тем не менее Сугуру думалось, что озвучить свои мысли нужно немедленно. Чем больше об этом задумываешься, тем сильнее сомневаешься.       — Я не уверен, что такое «счастье». Но, знаешь, в последнее время я чувствую, что моё тело и разум, они как будто наконец-то получили то, чего им так долго не хватало. Чувствую себя максимально расслабленным. И, если честно, меня совершенно не волнует, что будет завтра. Так что, да, если это счастье, то, пожалуй, я счастлив.       — Ну, раз так, то твой ответ меня устраивает.       — А ты? — Коротенькая сигарета с небольшим фильтром заканчивается. По-хорошему это сделано, чтобы усилить табачный вкус и сократить время курения. Но Сугуру знал, что причина, по которой Сёко продолжает покупать именно эти пачки, заключается совсем в ином. — Ты счастлива, Сёко?       — Я счастлива, если ты счастлив. Большего мне не нужно. — Уклончиво отвечает собеседница. Она поднимается первой, бунтарски скидывая окурок под скамейку острым носком своих зимних сапог. — Ну всё, пора возвращаться. С днём рождения, Сугуру.       Гето расплывается в улыбке, склонив голову чуть набок. До чего же он не любил принимать подарки. И ни в какую не действовали на окружающих строгие договорённости о ненужности приготовлений. Иери отрицательно качает головой из стороны в сторону, давая понять, что Сугуру может не зарекаться о своих идиотских заморочках.       — Если я скажу, что люблю тебя, тебе же не станет плохо?       Мужчина забирает из её рук продолговатую коробку, не больше двадцати сантиметров в длину, в праздничной разноцветной обёртке. Аналогично встаёт со своего места, и Сёко рядом с ним начинает казаться совсем маленькой. Он тянется руками вперёд, прижимая женщину к своей груди. Иери утыкается в плотно скомпонованную шерсть пальто носом, окольцовывает чужую талию руками и первые десять секунд отважно не пытается вырваться, позволяя Сугуру устроить подбородок на макушке.       — И я тебя люблю, оджи-сан.       — Да я всего на девять месяцев старше! — Шутливо возмущается Гето.       — И четыре дня. Большая разница! — Упрямо заявляет Сёко.       Почему-то сегодня он не может перестать думать о скоротечности времени. И маленьких ячейках, уготованных для каждого человека, что осмелился его жизнь наполнить собой. Как поразительно может повернуться судьбоносная дорога всего за год с небольшим. Когда-то он думал, что никого ближе ворчливой Иери у него не будет. А теперь встречает двадцать девятый день рождения с причудливым осознанием, что одиночества больше нет.       — Вызвать тебе такси? — Сугуру тянется в карман пальто, как она спешит остановить.       — Не нужно, прогуляюсь. Подышу хотя бы свежим воздухом, а то невозможно уже сидеть. — Женщина разминает шею, крутит ей по сторонам и жёстко мнёт верхние позвонки.       — Спасибо за подарок. — Коробку демонстративно потряхивает из стороны в сторону.       — Детишкам привет. — Кидает на прощание Иери, равномерно удаляясь.       — Обязательно.       Дорога домой кажется ему какой-то не такой. Как будто день, мокрый и пасмурный, обещает быть особенным. Свой день рождения Сугуру не то, что не любил. Просто никогда не праздновал. А девочки, не усмотрев в родителе особого энтузиазма, быстро забросили идею с размашистыми торжествами и вечеринками-сюрпризами.       Писк электронной двери и знакомое утреннее затишье заполоняют квартиру. Когда-то она ощущалась такой пустой. А теперь подбираешь две пары обуви — из всех жильцов особенной нелюбовью к порядку отличались лишь эти двое — у порога, сгребаешь оставленные у компьютеров тарелки из-под вчерашнего ночного перекуса, что как-то не до размышлений о переменчивости и странности происходящего.       Сугуру старается особо не шуметь: медленно стягивает ботинки перед тем, как отойти от порога, аккуратно размещает пальто на плечиках в шкафу, ключи намеренно оставляет в кармане, чтобы не звенеть. Порой ему сдаётся, что привыкнуть к новой обстановке у него не получится никогда. Всё чувствуется не совсем верным. Слишком большим, громоздким и величественным для того человека, которым он себя знает. Быстро сполоснув руки в ванной, он осторожно тянет ручку двери, ведущей в главную спальню, вниз и так же осторожно поднимает её вверх.       В последние минуты перед утренним хаосом, что неизменно начинался, стоило взвыть будильникам, заведённым на одно и то же время, Гето старался уловить и запомнить молчаливое умиротворение, наполняющее каждую комнату. Совокупность этой тишины, не разрываемая даже редкими вздохами, дарила ему небывалое ощущение правильности и спокойствия. Как будто возвращаешься из дальнего путешествия, скидываешь, не разувшись, сумку на пол и понимаешь — ты наконец-то дома.       Из-под одеяла торчит знакомая макушка. Одна стопа высовывается на растерзание свирепой наружности, руки подтягивают к себе подушку. Губы слегка приоткрыты в немой букве «О», и щёки комично прячутся под постельным бельём. Сугуру наклоняется, правой рукой цепляясь за изголовье кровати, а другой опираясь на край матраса. Он недолго раздумывает, стоит ли будить человека, захваченного столь сладкой бессознательностью сновидений, но время не терпит. Гето невесомо мажет губами по щеке, по чувствительному месту за ушком, переходит на плечи. Перестаёт робеть и, понимая, что сон тает на глазах, утопает коленом в постельной мягкости.       — Который час? — Мычит недовольный Сатору, так и не раскрыв глаза.       — Двадцать минут девятого. — Довольно произносит Сугуру, наблюдая, как Годжо распахивает глаза и ошеломлённо таращится перед собой.       — Обеды собраны. — Гето опускается поцелуем на самый кончик чужого носа. — Машины возле главного входа. — Ещё один оказывается у линии роста волос. — Будильники прозвенят через пять минут.       — Вот именно! — Чуть ли не подрывается Сатору, но Сугуру наваливается на него всем телом, сгребая под себя. — У нас всего пять минут.       — У Мегуми сегодня в школе собрание, ты не забыл?       — Сходи ты. — Светловолосый мужчина упрямо выбирается из крепких объятий, всё так же прижимаясь спиной к чужой груди, и цепляется пальцами между точного аккурата пальцев Сугуру, укладывая свои руки поверх его.       — Тебя мамочки из родительского комитета любят больше. — Парирует он.       — И не поспоришь. — Смеётся в ответ Годжо.       Мегуми стал жить с Сатору спустя несколько месяцев после смерти своего отца. Не сказать, что он сильно обрадовался подобной альтернативе. Когда к тебе на порог заявляется незнакомый мужик, внутри так или иначе становится неспокойно. Особенно тот, что обещает мгновенно решить проблему с выселением, о котором ты ни сном, ни духом. Со стороны, конечно, смешно — Сатору до сих пор припоминает ему захлопнутую перед носом дверь — а на деле растерянному Годжо пришлось в срочном порядке звонить Нанами, чтобы узнать, что всё-таки пошло не так. В «Йо, я тут узнал, что тебя выселят через пару месяцев. Твой отец намекнул, что я могу тебя забрать, так что собирай вещи. А, кстати, я Годжо Сатору» Кенто нашёл повод для целой докторской диссертации о вреде коммуникации между ребёнком-подростком и ребёнком-взрослым. Без «Я же тебе говорил», естественно, не обошлось.       Сатору продолжал появляться у Мегуми на пороге в течение многих недель. Поджидал его возле школы, караулил, пока тот зависал в тренировочном зале. И пару раз притворялся, что угрозы Фушигуро на него подействовали. Он хватался за любую возможность поговорить с ним о главном, но в первое время не был удостоен и взгляда. Мегуми делал вид, что чудака-сталкера для него не существовало. Удивительно, как поссориться они успели прежде, чем действительно друг друга узнать. По правде говоря, перепалки происходили не только первее, но и чаще. Тем не менее, Сатору врастал в окружение Мегуми. «Годжо-сан отличный мужик» — как-то раз признался Юджи. Фушигуро подобному предательству лишь поразился. На чьей он вообще стороне?       В конце концов Сатору заслужил шанс. Едва ли пять минут чужого времени. Однако этого оказалось достаточно, чтобы стена, собственноручно воздвигнутая Мегуми между ними, извелась трещинами. Единственное, что Годжо не сумел подростку рассказать, — обстоятельства той самой ночи. Он не представлял, как можно посмотреть этому ребёнку в глаза и сознаться в страшной правдивости произошедшего. Боялся всего сразу: осуждения, понимания, гнева, истерики. Казалось, каждый вариант уподоблялся мгновенной остановке сердца.       Он клялся себе, что непременно признается. Выложит все карты на стол, пусть это заведомо разрушило бы хрупкую эфемерность доверия, которое только-только начало выстраиваться на месте обуглившихся колючек. Однако думать об этом и действительно решиться — вещи настолько друг от друга далёкие, что расстояние между ними представлялось бесконечностью.       Сатору вроде понимал, что прочная связь между двумя людьми не появится из ниоткуда. Но порой он ловил себя на мысли, что было бы проще, не будь Мегуми семнадцатилетним. Представить только, маленький, неосознанный задаток человека. В реальности ему приходилось сталкиваться со своенравным, упрямым юношей. И на каждую реплику у него найдётся ответ — будто он запрещал себе соглашаться хоть с чем-то, что вылетало из чужого рта. И мнение это обязательно нужно высказать, а другое оспорить, чтобы не подумалось вдруг, что есть точка соприкосновения, маленькие кусочки двух душ, сошедшиеся в подобии.       Сложность противоположностей их характеров не переставала о себе напоминать. Тем не менее Сатору был уверен: сложно — не значит невозможно. И схожестей в них оказалось намного больше, чем те хотели признавать. Кенто не представлял, как смогут ужиться два настолько принципиальных человека, пока в один день Годжо не ткнул ему в лицо подписанное согласие на опекунство. Сколько же самодовольства вызвала в Сатору победа. Пусть это не было соревнованием для окружающих, но для подростка и переростка оно определённо таковым являлось. Их негласное состязание, проверка выдержки, упёртости и способностей. Представлялось самое страшное: шантаж, угрозы и пытки. Мегуми же отмалчивался, пожимая плечами, — так получилось.       Тайна сблизила их. Никто не мог сказать наверняка, что такого произошло, что неожиданно несгибаемый Фушигуро покладисто поплёлся собирать вещи, согласился покинуть место, которое было последней ниточкой, связывающей его с воспоминаниями об отце.       И всё же переезд положительно сказался на юноше. Прошлое на то и прошлое, чтобы неизменно оставаться позади. Если смешать временные отрезки, перепутать в отчаянии это самое прошлое, настоящее и будущее, рискуешь перестать быть динамикой и превратиться в скучную статику. Видимо, свою перспективу подарить печали минувших дней Мегуми не был готов. Он решил для себя двигаться дальше, пусть грядущее пугало его до чёртиков, а неизвестность представлялась пропастью. Один неверный шаг вполне мог стоить ему жизни.       Вечером третьего февраля на кухне сорок первого этажа гремела посуда. Сатору, сложив у раковины последние тарелки, резво запрыгнул на продолговатый островок, что находился между обеденной зоной и главными кухонными предметами: шкафчиками, тумбами, духовками. Словом всем тем, к чему он отроду не притрагивался. Он весело болтал ногами, наблюдая, как Сугуру изредка закатывает рукава рубашки повыше, сдувает чёлку со лба и периодически тянется, чтобы добавить моющего средства на губку.       — Ты же знаешь, что у нас есть посудомоечная машина? — Осведомляется Годжо, пока другой мужчина сортирует помытую посуду, стягивая со своего плеча чистое полотенце и протирая её, прежде чем точно попасть в ровные прутья сушилки.       — А ты видел счета за воду? — Начинает было Сугуру, но вовремя себя останавливает. — Мне нравится. И не сложно.       Сатору шумно спрыгивает, оставляя отпечатки влажных ладоней призраками растворяться на холодной долговечности мрамора. Его воодушевление не терпит даже малейшей дистанции, разрастающейся между ними. Он, потерянный «плюс», бесконечно ищет свой «минус», чтобы немедленно с ним воссоединиться. Юрко пролазит горячими ладонями ближе к контрастному стыку строгих брюк, которые он умудрился Сугуру подарить, и белой рубашки. Руки Гето, затерянные в воздушности пены, сжимают последнюю тарелку, подставляя её под поток прохладной воды, и скрупулёзно очищают её от моющего средства. То, как тщательно Сугуру промывает каждую, вполне может посоревноваться с расходом воды, требующимся для поддержания жизни в посудомоечной машине. Но об этом Сатору предпочитает умолчать.       Твёрдые мышцы его спины — стойкие и крепкие — грудью чувствуются, как дом. Они снимают с Сатору все тревоги, стоит к ним прильнуть. Он здесь. Он рядом. Никуда не уйдёт и не скроется, больше не сбежит. По крайней мере сейчас.       Сатору было важно периодически останавливаться и убеждать себя в этой мысли. Необходимость тактильно чувствовать физическое присутствие Сугуру прорастала внутри, словно зависимость. А когда этой острой нужде аккомпанировал градус, то расставаться с ним и вовсе не хотелось.       Какая-то особая нежность, которую следовало припрятать, скрыть от чужих глаз, верно просыпалась в Годжо. Пожалуй, это банально. Примитивно и неоригинально. Но, кроме как абсолютно счастливым, Сатору не удавалось себя определить. Пусть чувство это было не опознано и не сумело бы вписаться во всякий любовный канон — оно было совершенно новым, индивидуальным, принадлежало лишь им двоим — становилось понятно, что для его трансляции не требуется слов. Они наконец-то сумели довериться друг другу без страха. Вернее, страхи свои отбросив в безграничной открытости. Как футболки.       У Сатору шрам на боку. Теперь он спит исключительно в футболках. Но Сугуру эти футболки снимает так умело и незаметно, что тот, отдаваясь ему в страшной, уродливой искренности своих порезов, иногда забывает, откуда эти футболки вообще появились.       Теперь Сугуру принимает подарки. Сквозь стиснутые зубы, недовольство и чрезвычайное желание отказаться. Но всегда с благодарностью.       Он, пусть и видит все срезанные бирки и ценники, — Сатору никогда не научится за собой убирать — выкидывает их в мусорку самостоятельно и отгоняет неуместное ворчание.       Сугуру принимает приглашение в дорогой ресторан, который находится на крыше многоэтажки. Он позволяет Сатору беспорядочно нажать все кнопки и не говорит ни слова, когда они останавливаются на каждом из тридцати этажей. Едут молча, под звонкую мелодию открывающихся и закрывающихся дверей лифта, пока на противоположной стене однообразно мелькают странные, совершенно не к месту расположенные листы с крупно пропечатанными словами. Сугуру часто щурится, пытаясь рассмотреть, что же там написано, но улавливает только слащавые «люблю», «пожалуйста», «выходи», «меня» и кучу местоимений.       Сугуру мирится с арендованным кинозалом. Они смотрят слезливый ромком, что слабо вписывается в представление Сугуру о Сатору, особенно когда тот не пытается пристать и не скатывается с кресла на пол, размещаясь на коленях, пока кромешная тьма, разорванная светлыми кинематографичными отрывками, редко освещает его силуэт. Но, возможно, это всего лишь новая грань, которую Сугуру довелось узнать. Титры подозрительно проскальзывают не именами актёров, актрис, режиссёров, составами съёмочных групп, а уже знакомым «люблю» прежде, чем комнату ощутимо потряхивает, и персонал в срочном порядке прерывает сеанс, чтобы эвакуировать людей из здания. Землетрясение.       Летом Сатору бронировал личный круиз по Сумиде. Сугуру тогда, в окружении частых экскурсий, лавирующих от Асакусы, Хамарикю и Одайбы, впервые увидел Токио с подобной стороны. Водная гладь разбегалась разводами из-за инженерной футуристки, причудливой космичности, в которой были выполнены туристический корабли. Они проплывали мимо Токийской башни, сада Хамарикю, храма в Асакусе, Радужного моста. Сатору неожиданно достал пульт управления дроном. Сугуру не знал, что он у них был. Безоблачное июльское небо пестрило яркостью насыщенного оранжевого, золотого и персикового, пока Сатору старался всмотреться то ввысь, то в установленный экран. И в самый ответственный момент, когда оставалось совсем чуть-чуть, чтобы квадрокоптер воссоединился со своим хозяином, он камнем полетел вниз, скрываясь под толщей воды. Что было написано на прикреплённой к нему бумажке Сугуру так и не прочёл.       Ещё был собственноручно приготовленный торт, оказавшийся несъедобным. Странный плейлист, который Сатору попросил Сугуру оценить, где последний трек был подписан их адресом, словно запись из диктофона. Кастомная чашка кофе с таинственной надписью на самом дне, безнадёжно разбитая детьми вдребезги. Упорная борьба против печений с предсказаниями, которые Сатору вдруг купил на улице. Он тогда не съел ни одного, перебрав каждое, как будто отрицал судьбу и искал нечто определённое, какое-то однозначное послание.       И все эти подозрительные романтические жесты никак не получались, просто отказывались идти по плану. Обязательно случалось что-то, что не давало Сатору завершить задуманное.       Внутри квартиры стало невыносимо жарко. Присутствовала ли в этом вина отопления или выпитого за праздничным ужином алкоголя сказать было сложно. Сугуру вглядывался в ночной пейзаж, пряча свободную ладонь в карман брюк и периодически подёргивая спадающее с плеч пальто. Единственным, что разделяло его, Сатору и безграничное пространство за пределами сорок пятого этажа, на котором была расположена открытая терраса, стал полукруглый ряд прозрачных ограждений. Вытянувшись вверх и с нажимом подпрыгнув, можно с лёгкостью кончиками пальцев выглянуть за эту необходимую меру предосторожности. Сатору, стоя в домашних тапках, ровно, как и Сугуру, переминался с ноги на ногу и показательно мёрз. Но оставаться внутри, пока Гето захотел вырваться из квартирной духоты, напрочь отказался.       Поглядывать вниз страшновато. Там россыпь звёзд, которые на первом этаже кажутся высотными домами, там подвижные точки-макушки, там земное, быт и всякие глупости вроде не сделанной домашки, сбежавшей собаки и облитого брызгами луж прохожего. На уровне глаз уверенные гиганты зданий, подобные их жилому комплексу. Верхние этажи бизнес-центров, где заключаются многомиллиардные сделки, решаются чьи-то судьбы и прячутся самые грязные секреты. Получается, нигде нет той стабильной нормы, покоя и счастья, за которыми так гонятся человеческие умы. Ни внизу, ни наверху.       Воздух тут совсем морозный, такой хваткий и ледяной, что тяжело дышать и чувствуется, как замерзают волосы в носу. Сугуру размеренно курит, изредка кидая взгляды на упрямого Сатору, который из принципа отказался от предложенного пальто. Какой же он всё-таки забавный. Его капризы удивительным образом больше не воспринимаются в штыки. Они прячутся в заботливых, терпеливых взглядах, в молчании, в ожидании, пока Сатору под это самое пальто котом попросится, подластится.       Токио горит ярким огнём. Привычно, хотелось бы сказать. Однако нечто в этом городе изменчиво. Движется, извивается, приобретает новую форму. Или это Сугуру? Смотрит на него по-другому, с каждым разом находя для себя основание, причину, чтобы столицу рассмотреть с другой стороны. Лишь пара вещей остаётся неизменной: город, весь как на ладони, и Сатору, теперь под боком, совсем рядом.       Голова кружится от невообразимого ощущения, что охватывает Сугуру каждый раз, стоит ему всмотреться, по-настоящему вглядеться в мельчайшие детали окружающей его красоты. И от выпитого. Самую малость. Он старается выдыхать дым в свободную от Годжо противоположность, но сильный ветер неминуемо уносит его, назло раздражая чужую чувствительность горькими запахами. Сатору отодвигается, но сам себе противоречит и оставляет их плечи соприкасаться. Как будто потеря контакта для него смертельна и губительна.       — У меня для тебя ещё один подарок. — Бормочет он, не поворачивая головы в сторону Гето.       — Сатору, перестань. Я же просил: никаких больше подарков.       — Подожди, послушай. Я рад, что ты не струсил тогда. Знаю, есть вещи, которые ты не любишь, и вижу, как ты стараешься пойти мне навстречу. Ты ищешь компромисс, и, поверь, я это замечаю. Слышишь? Я на самом деле очень ценю всё, что ты для меня делаешь…       Слова давались Сатору с трудом, но остановить его было невозможно. Они неконтролируемо слетали с губ, а ощущались так, будто монолог, оторванный от логики, обязательств и мозга, неосмысленный и правдивый, ведётся от самого сердца. Годжо боялся недомолвок. Они казались ядом, который когда-то отравлял их отношения. И страх быть искренним, быть жалким и открытым, отныне не сковывал его.       — Что-то ты разоткровенничался. — Сугуру усмехается, убирая растрепавшиеся волосы с лица. — Слишком много выпил, что ли?       — Я тут пытаюсь быть серьёзным! Ты можешь помолчать? — Возмущается Сатору. Его анфас отражается вскинутыми бровями, плещущимся недовольством на дне аквамарина глаз.       — Ого, обычно это я тебе говорю. — Дразнится Гето.       — Ну Сугуру!       — Ладно, прости. — По-доброму смеётся мужчина, убирая сигарету в сторону, и звонко целует Сатору прямо в лоб, отчего тот хмурится и выставляет отвращение напоказ. — Продолжай.       — Да я уже, блять, забыл, что хотел сказать. Спасибо огромное.       С мыслями приходится собираться заново.       — В общем… — Годжо шумно выдыхает.       Как правило, он прекрасный оратор. Но с Сугуру никогда и ничего не идёт по плану. Неужели такова цена зависимости? Он абсолютно, невероятно, невообразимо бессилен перед этим мужчиной. Он чувствует свою явную принадлежность, какую-то привязанность и чёткое желание быть всецело его, стоит на него взглянуть. За Сугуру хочется идти. Следовать, ловить шаги, мчаться, куда бы тот ни пошёл. Хочется быть с ним, когда он болеет, успокаивать, когда перегибает палку, воспитывая Нанако, когда спорит с Мегуми из-за приставки, не принимая тот факт, что подросток его объективно лучше. В общем, хочется. Просто быть его:       — Я к тому, что… Знаешь, отношения, они же правда не складываются только из приятных моментов. Хочется, конечно, чтобы их было больше и всё такое, но, думаю, если ссориться придётся с тобой, я выдержу. Не то, что я тебя терплю или что-то в этом духе… Просто ты всегда меня понимаешь. Даже когда конфликт абсурдный и идиотский, ты как будто видишь сквозь него и улавливаешь, что я хочу сказать, пусть я не могу произнести это одним понятным и осмысленным предложением. А ещё! Мне с тобой хорошо. Такое чувство, будто я впервые признаюсь в этом вслух. Без соплей, слёз, без гормонов и всякой прочей ерунды. Мне просто здорово находиться с тобой рядом, даже если мы лежим и смотрим телевизор. Я знаю, что стабильно «хорошо» не будет. У нас есть собственные тараканы. Но мне нравится, что с тобой я действительно могу быть собой. Посмотрим, конечно, на сколько хватит твоего бесконечного терпения, но пока ты готов мириться с тем, кто я…       Прежде, чем Сатору успевает продолжить, Сугуру хохочет так звонко и заливисто, так искренне, что Сатору одновременно путается в восхищении и раздражении, недовольно завывая от досады. Он старается. Так старается подобрать правильные слова, именно те, которые в полной мере смогут передать всё, что творится у него на душе. Но получается невероятная посредственность, поверхностный набор букв, которому в жизни не удастся даже приблизиться к тому высокому и неопознанному, что словами стать никогда не сможет.       — Иногда ты просто невыносимый. — Обессиленно выдаёт Годжо.       Сатору обижен. Оборонительно скрещивает руки поперёк груди и показательно отворачивается. Важность собственной цели и трепетный холод его отрезвили, поэтому лёгкости, невесомости, что теплится внутри Сугуру, ему не постичь.       Гето хочется смеяться. Бесхитростно и действительно от души. Ему хочется поцеловать Сатору в губы, не отвечая на череду бессмысленных вопросов, хочется подарить Сатору этот поцелуй за просто так. Хочется обнять его, надутого и серьёзного, пока Сугуру его нешуточность напрочь отрицает. И обязательно отблагодарить за день. Не только рождения, не только этот вечер, а за шестьсот двадцать два дня, которые Сатору ему подарил.       — Ну, с кем поведёшься… — Философски заключает Сугуру, срывая с лица тень лукавой улыбки. Издевается. Он тушит сигарету, придавливая её ногой, чего никогда не позволял себе раньше, и оставляет затушенный бычок валяться в сгибе тёмного камня и плотного стекла. Уже собирается уходить, как Сатору ловит его ладонь в свою, останавливая. Гето замирает вполоборота, внимательно пристав взглядом к такой чуждой Сатору эмоции — нерешительности. — Что случилось?       Ладонь настолько холодная, что пальцы едва ли разгибаются, чтобы покрепче вцепиться. Сугуру и сам заметно подмёрз и хотел поскорее укрыться дома. Его нос и уши комично покраснели, а Годжо, стараясь найти в себе нужные слова, от одного взгляда на него секундно завис. Сатору попытался сжать пальцы левой руки Сугуру сильнее, будто придавая себе уверенности этим элементарным и незамысловатым действием, а собственной правой ухватился за маленькую коробочку, хранившуюся в его кармане с дурацкого ужина на крыше и лифтового фиаско.       К чёрту эти бесполезные статьи «Двадцать крутых способов сделать предложение». Это не про них.       Он заметно тушевался.       «Гето Сугуру…» — Нет слишком официально. «Сугуру, я бы хотел…» — Да понятно, чего ты хотел. «Когда я впервые тебя встретил» — Слишком долго.       У Сатору есть доля секунды, чтобы решиться, пока он опускается на колено, собирая тканью брюк влажность измороси, оставшуюся на открытой площади террасы, которая совсем не подходит для зимних вылазок в полпервого ночи.       — Выйдешь за меня?       Годжо держит кольцо большим и указательным пальцами правой руки, смущённо выглядывая из-под отросшей чёлки на ошарашенного Сугуру. Руки подрагивают, и Сатору замирает, удерживая кольцо с явным усилием. Он не знает, надеть его сейчас или стоит подождать ответа Сугуру. Что вообще нужно делать в подобных ситуациях? Казалось, за эти месяцы он прочесал столько статей, просмотрел всевозможные видео о том, как сделать помолвку незабываемой и романтичной. Однако вся информация мгновенно улетучилась из головы, стоило ему отбросить сомнения и просто… Сделать.       Их помолвка не идеальна. Она далека от того, как это показывают в фильмах, которые Сатору смотрел с самого детства. Она на террасе их, теперь уже общего, дома, рядом нет Эйфелевой башни, Парижа и Франции. Это просто один из дней, — хотя он безусловно особенный, ведь это день рождения Сугуру — в который Сатору наконец-то набрался смелости.       — Ты сумасшедший. — Произносит Сугуру, пока таращится на Сатору в ответ. И это не совсем то, что Сатору рассчитывал услышать, но он принимает широкую улыбку Сугуру за однозначное «Да» и трясущимися руками надевает кольцо на палец.       И вот, вроде, всё, но, когда он наконец-то поднимается на ноги, ничего по сути не изменилось. Они всё ещё Гето Сугуру и Годжо Сатору. У них трое детей валяются в спальнях. Ситуация кажется мужчинам смешной и нереальной. Они долго молчат, не зная, что сказать. В итоге никакого чуда, способного перевернуть их жизнь с ног на голову, не происходит. И они, всё так же молча, возвращаются в обеденную комнату. Принимаются вновь убирать со стола, молча чистят зубы перед сном — тоже вместе. Как привыкли делать.       Их жизнь — сплошная привычка. Она местами однообразная и скучная, хотя, учитывая периодические разборки якудза, нестабильную обстановку на улицах и внутри главных кланов, первый курс на бакалавриате по педагогике в почти тридцать и троих детей назвать её подобным образом можно лишь с натяжкой.       Жизнь удивительна. Она не перестаёт изумлять своими сюжетными поворотами, делами, которые кажутся будничными лишь на первый взгляд. Она преподносит передряги, что спустя несколько лет становятся весёлыми историями. И всё же как чрезвычайно важно не забывать остановиться на секунду. Словить момент, найти в этом мгновении себя, ощутить и прочувствовать своё присутствие. Дорожить тем, что можешь просто взять другого человека за руку.       Жизнь скоротечна. Она никого не ждёт и отводит разным людям отрезки с забытой идентичностью. Объединяет души и тут же их разводит. Учит и зацикливается, если мудрость и опыт этот отторгать. Она даёт шансы, однако её предложения не отличаются терпением, и акции ограничены до невозможности. В ней нет смысла. Но раз уж она есть, то почему бы не воспользоваться этой возможностью, чтобы этот смысл себе придумать?       Кольцо, аккуратное и на первый взгляд неприметное, слабо поглощает приглушённый свет настенных светильников. Сугуру держит руку прямо, вытянув её к потолку, и не может перестать его рассматривать. Он удобно разместился у Сатору на груди, пока другой мужчина ловит направление его взгляда и мягко перебирает распущенные пряди длинных волос. Кожа к коже — откровенно и явственно. Плечом к плечу, спиной к груди.       На прикроватной тумбочке стоит нераскрытый подарок. Его разноцветная обёртка всё так же плотно прилегает к содержимому и тайной скрывает два билета на самолёт, квитанцию об оплаченном отеле и маленькую поздравительную открытку для молодожёнов.       Возможно, любовь не живёт три года. Она живёт намного дольше, закаляется и крепчает со временем. Расползается по сердцу пережитыми невзгодами, сомнениями и болью. Но обязательно одной на двоих.