нирвана

      Жизни в нашем мире протекают по удивительному сценарию. Они одновременно переплетены друг с другом, запутанные крепкими узлами, сминаясь в невероятных размеров клубок. Так или иначе соприкасаются. И вместе с тем разбросаны по разным плоскостям и тянутся в параллелях. Небо слоится, разбегается по цветовому спектру, и краски укладываются друг на друга в резком градиенте. Не смешиваются мягкими мазками, а ложатся, будто тетрисные плитки. На горизонтной основе чередуются жёлтый, оранжевый, красный, сиреневый и совсем тёмный синий, а вверху голубой. И кажется, что небесная черта в непривычности забыла перепутаться.       Наблюдать за закатом с высоты верхних больничных этажей становится привычкой. От окон исходит ощутимый холод, и если прислониться близко-близко, то тёплое дыхание непременно осядет на стекле лёгкой дымкой. Сатору чувствует, как горит лицо. Он ощутимо волнуется и нервничает, оттого щёки розовеют, и дезориентирующее чувство охватывает его с головой. Мужчина аккуратно прислоняется лбом к окну, всё также наблюдая за уходящим солнцем. Ему кажется, что вместе с этим самым солнцем из его жизни уходит нечто важное.       Хоть предсказать итог сегодняшнего дня он не в силах, варианты, бесконечно лезущие в его светлую голову, не перестают раздражать нервную систему. Досада, охватывающая сердце, лишь подливает масла в огонь. Сатору вдруг кажется, что собственное тело не способно его обманывать. Как будто оно заведомо знает результат, но уклончиво и упрямо отказывается делиться этим важным знанием со своим обладателем. Годжо ко внутреннему голосу прислушиваться не любил. Не было у него подобной привычки. Ведь действовал зачастую опрометчиво и по правилу первой мысли: что раньше пришло в голову, так и будет. Однако сейчас такой возможности он был нагло лишён, и единственное, что ему оставалось — быть сторонним наблюдателем. Пусть и решалась его судьба. Его, а не кого-то другого и постороннего.       Несмотря на то, что звучит громко и важно, на самом деле в выборе Сугуру Сатору мало что страшило. Да, его колотило от одной лишь мысли о том, что выбор этот будет сделан не в его пользу, что для Сугуру, который для Сатору важнее, чем весь мир, он не окажется в равной степени важен. И ему невероятно хотелось верить, что глупая физическая оболочка всего лишь блефует. Ей скучно. Капризы вылазят наружу подрагивающими руками, оглушительным сердечным стуком, пронзительным и бойким настолько, что, прикоснись к груди, отдача расползётся по кончикам пальцев.       С другой стороны, затяни они с разговором, всё могло стать только хуже. Сейчас ощущалась острая нужда идти, сорваться с места и бежать, по горячим следам. Сатору хотелось использовать любую возможность, чтобы удержать Сугуру рядом. Он мог попросить о чём угодно, и Годжо непременно согласился бы, не раздумывая. Мужчина чувствовал это на себе: то, как ускользает из памяти приятная сладость влюблённости, пока росли между ними километры. А значит нельзя было медлить. Нужно было хватать, держать и ни за что не отпускать.       Сатору проводил последние минуты внутри своей палаты, облачённый в собственную одежду, привезённую Кенто, пока Нанами разбирался со счетами и квитанциями об оплате на первом этаже больницы с лечащим врачом. Годжо отлепился от оконного стекла, протёр оставшийся след ото лба рукавом пальто и решил, что стоит выдвигаться. Он кинул взгляд на настольные часы, расположенные на прикроватной тумбе. Проверять телефон не хотелось. Там его могло поджидать всё, что угодно. Но больше всего он боялся пропущенных звонков и сообщений. Стрелка едва ли перевалила за пять часов вечера.       Ну и рано же темнеет зимой. За окном постепенно стали включаться уличные фонари. Они освещали пешеходные и автомобильные дороги тёплым жёлтым светом и приятно дополняли сгущающиеся сумерки. Прятаться здесь больше не было смысла. В скором времени они условились встретиться возле главного входа в больницу.       Сатору переживал, казалось бы, ежесекундно: пока проверял отсутствие личных вещей на больничных мебельных остатках, пока закрывал за собой двери палаты, сопровождаемый охраной, пока вызывал лифт и размещался в нём между двух серьёзных мужчин, пока искал глазами Кенто, останавливался взглядом на автоматах для оплаты. Всё в нём одновременно жаждало увидеть Сугуру вновь и вместе с тем стремилось этой встречи избежать.       В конце концов, если сделать вид, что ничего не произошло, то можно прожить ещё чуть-чуть в приятном забытье, в неведении, незнании оглушающей правды. До чего же сильно он боялся расставания.       Оказавшись близко к Нанами, который как раз завершил нужные операции и был абсолютно готов выдвигаться, Сатору хотелось зацепиться за рукав его пиджака и ни за что не отпускать. Вновь стать маленьким и незаметным, оказаться ребёнком, которому любой страх сходит с рук, который ответственность и решения может переложить на знающих взрослых. Однако Кенто был безжалостен и, секундно накрыв своей ладонью руку Сатору, подтолкнул его вперёд. Годжо представлял, как тут же упирается пятками в пол, падает на землю, и никто не в силах поднять его на ноги или сдвинуть с места. Ему хотелось прирасти к больничной плитке, впитать в себя каждый след, оставленный утеплёнными зимними ботинками посетителей и обязательными бахилами персонала и пациентов. Он с радостью скрылся бы через чёрный вход, изнутри запёрся бы в какой-нибудь комнате, ограждённой грозной табличкой «Только для персонала. Посторонним вход запрещён». Говорил себе, что если Бог действительно существует, то Сугуру опоздает, задержится в метро, не успеет на зелёный или вовсе не придёт.       И, возможно, так бы и случилось, будь они другими людьми, в другой реальности. Однако у самого выхода из больницы, в параллелепипеде прозрачного стекла зоны для курения, повыше натягивал горло своего свитера именно тот, от кого уносить ноги следовало ещё в самый первый день их знакомства.       Сугуру выглядел в точности, как его помнил Сатору. Он не знал, чего стоило ожидать после трёх дней разлуки, но невозможные часы, проведённые внутри собственной головы, заставляли поверить, что полностью понять, кто такой Гето Сугуру, ему не удалось. Казалось, он успел наделить его чертами, которых у него нет и никогда не было, запамятовал то, что именно любил. Он виделся ему неопределённо незнакомым: когда вроде помнишь каждую родинку, по памяти нарисуешь портрет, изобразишь любую складку и морщинку на лице и теле, но никак не выразишь словами ощущение, определённое состояние, порождённое внутри этим человеком. Не удастся описать, какой он. Не снаружи, а глубоко — в вековых, окончательно спутавшихся, корнях его души. Три дня сумели сотворить с ним то, на что способны были лишь многие годы.       Было ли подобное положение вызвано навязчивой мыслью о расставании? Вдруг всё это последствия целых дней, проведённых в моральном истязании, в подготовке к тому, что произносить вслух запрещалось даже под страхом смерти. Мог ли Сатору задушить в себе любовь к Сугуру лишь собственными силами? Поверив в то, что он Гето совершенно не нужен?       Сатору не смел сдвинуться с места, наблюдая за Сугуру издалека. Тот, как обычно, был одет во всё чёрное: чёрное пальто, чёрные джинсы, ботинки и свитер. У него в ушах чёрные тоннели, а за уши спрятаны непослушные прядки чёрных волос. У него чёрные, совсем чернющие, глаза. Но Сатору знал, что душа у него самая светлая. Его «белое» сердце было способно любить, дарить эту любовь, раздаривать её, но так сильно боялось получить её в ответ. Он курил быстро и часто затягивался. Не так красиво, как Сатору привык его видеть: обхватывал дешёвую сигарету большим и указательным пальцем, сильно втягивал щёки, пока на другом, противоположном от фильтра, конце сигарета вспыхивала оранжевым и мелкими искрами тлела, осыпаясь, и горбился. Он выкуривал её до безбожного состояния, едва ли не разжёвывал остатки волокна. И тут же лез за новой. Сатору это позабавило — переживал.       Годжо забрал у одного из сопровождающих свою дорожную сумку и попросил подогнать машину. Стоило решиться на первый шаг в нужном направлении, но, как назло, он был самым тяжёлым. Кенто коротко кивнул, желая удачи, и, когда увидел, как к бордюру подъезжает его автомобиль, похлопал Сатору по плечу, удалившись. Помощи от него, конечно. Теперь, хотел он того или нет, Сатору остался один на один, и защищаться ему придётся тоже в одиночку. Машина была подана в скором времени. Мужчина, наполнив лёгкие свежим морозным воздухом до отказа, благодарственно принял от неё ключи и направился в сторону безлюдной зоны для курения.       Мелкая морось пронырливо оседала на щеках, ресницах и носу. Пришлось засунуть руку в карман пальто. Подобные кабинки всегда напоминали Сугуру лабиринты. Они зеркалили друг друга одинаковыми гранями, чередовали схожие столбики, и даже расположение мусорных контейнеров казалось иллюзорно правильным, будто один служит отражением другого. Сейчас он был внутри затейливой постройки один. На мокром асфальте вырисовывались здания, которые Сугуру видел перед глазами. И вся эта двойственность, наполняющая окружающий мир, делала пространство нереальным. Создавала впечатление, что он оказался в придуманном тенями и копиями измерении, где блеск огней вторит реальности, и машины специально проезжают с такой же скоростью, чтобы ненароком не выдать оптический обман.       Появление другого человека становится для Сугуру неожиданностью. Он настолько завис и погрузился в свои мысли, что пропустил момент, когда Сатору оказался с ним плечом к плечу и так же задумчиво начал вглядываться в кляксы луж.       — О чём задумался?       — Да так, — в последний раз затягивается Гето и плетётся выбрасывать окурок в урну, — ни о чём.       Внутри кабинки, где существовали лишь два мужчины, совсем потемневшее небо и застеклённая откровенность, украшенная социальными рекламами, ровными иероглифами правил пользования и латиницей для иностранцев, пространство на удивление казалось лёгким и невесомым. Как будто не было изматывающей разлуки, разговоров и размышлений. И сейчас самым правильным виделось просто взять другого человека за руку, притянуть к себе и простоять в обнимку, пока не заледенеют конечности.       Всё же оставалось в этом усталом лице нечто родное. Осадок пережитых эмоций не позволял до конца отпустить друг друга. Их определённо связывала история, та самая красная нить. Это особенно ощущалось теперь, когда к затылку морозом пробирался страх — предвестник конца. Скорого финала, который отказывался терпеть дальнейшие отлагательства и требовал разрешить ситуацию любым из всевозможных образов.       Изморось превратилась не то в снег, не то в дождь, но уходить никому не хотелось. Это мгновение было подарено замиранию сердца, с которым они глядели друг на друга. В одночасье не стало бешеной скорости, с коей это самое сердце заходилось и грозило сдаться в любую минуту, не было обид. Зато была усталость. Надоевшая назойливость решения, настолько вынужденное обязательство, что, честное слово, легче было послать всё к чёрту.       Однако и Сатору, и Сугуру осознавали: разговору быть. Настало время поставить точку. Оказавшись в машине, Годжо огладил рулевое колесо, привыкая к водительскому сидению заново. Осмотрел приборную панель, отрегулировал зеркала и кресло, включил отопление. Словом, сделал всё, чтобы растянуть момент. Отъезжая от бордюра и вклиниваясь в вечерний поток машин, в салоне повисла тишина. Тем не менее, не было в ней того, что заставляло чувствовать себя некомфортно. Обороты то взлетали, то опускались. Множество городских светофоров не позволяло Сатору разгоняться и ездить так, как он привык. Всё, что оставалось Сугуру — смотреть на мелькающие в наружности пейзажи. Его мало интересовало, куда они направлялись. Он едва заметно вздрогнул, когда до слуха начала доноситься мелодия — включилось радио. Инициировать разговор не было страшно, уже нет. Просто время казалось неподходящим, хотелось остаться в этом молчании навечно, глазами провожать вечер и отличные по росту сооружения.       Здание, возле которого Сатору наконец-то сворачивает направо, оказывается в самом эпицентре токийской роскоши — вблизи Телевизионной башни. По сравнению с остальными постройками пять главных высоток выделяются особенно чётко. Как раз возле той, чей ровный столб усажен выцветшей зеленью на каждом из балконов, автомобиль замедляет свой ход и оказывается на подъездной дорожке. Недалеко от входа в здание уже выпрямляет спину немолодой мужчина, одетый в строгий чёрный костюм. Сугуру, выбираясь из салона, запрокидывает голову вверх. Перед глазами небо никогда полностью не темнеет: городские огни тянутся своими бликами выше, за пределы человеческого понимания, и окрашивают небосвод дымчатой синевой. Пара капель попадает ему в нос и глаза, осторожно бьёт по губам и приземляется на открытую шею.       Другая, с более плавными и гладкими углами, башня точечно сверкает. Подсвечиваются отдельные офисы, где-то свет холодный и яркий, где-то совсем жёлтый и более приглушённый. Не однотонность освещения повторяется и в грубом прямоугольнике, чей конец заостряется, будто карандашный нос. Сугуру осторожно оборачивается вокруг себя, и целый мир вертится вместе с ним. Машина слабо хлопает дверью, а Сатору уже мнётся под козырьком, прячась от дождя.       Вход освещён потолочными лампочками, встроенными в навес. Высокие двери приветливо открыты, и работник уважительно склонился перед узнаваемым жильцом. Сразу рядом со входом их встречает администраторская стойка, чёрная, но вычурно разукрашенная какими-то золотыми кругообразными разводами, отдалённо напоминающими Сугуру бактерий под микроскопом. Ещё один сотрудник склоняет свою голову, кажется, обращаясь к Сатору по фамилии. Холл очень компактный и видно, что не главный. Узкий лифт, перед которым они оказываются, больше смахивает на невозможно защищённое банковское хранилище: толстые, прочные двери, цифровая и кнопочная панели, индикатор, загорающийся зелёным, стоит Сатору подойти ближе.       Когда они останавливаются напротив небольшого углубления, которое служит входом в квартиру, Гето успевает насчитать около четырёх приборов безопасности: один на самом параде, с помощью него открылись раздвижные двери, один снаружи лифта, со стороны коридора, другой со внутренней, а последний непосредственно возле жилья. Удивительно, как лифт не сдвинулся с места, когда Сатору попал по неверной кнопке, соединяя двери только после того, как тот поспешил исправиться. Как оказалось, всё дело заключалось в специальном ключе. Беспроводной смарт-ключ, который хранится в кармане Сатору, автоматически открывает двери на входе, позволяет воспользоваться лифтом, самостоятельно определяет этаж, на котором проживает его обладатель, и даёт разрешение подниматься исключительно на него. Наверное, и кнопка «Открыть», располагающаяся по левую руку от квартирного порога, просто так не нажалась бы.       Свет внутри квартиры, конечно же, загорается автоматически. Сенсорно ощущая присутствие посторонних, он регулируется благодаря датчикам движения, но, если очень надо, можно сделать это вручную на телефоне или приборной панели «Умного дома». Всё в жизни Сатору кажется Сугуру фантастикой. Они будто живут в разных эпохах, и существование Годжо определённо начинается не с цифры «2». Их отделяют века, и Гето мгновенно теряется, стоит пройти глубже. Сорок второй этаж укладывает оконные рамы в два уровня. Они разделяются лишь бетонной вставкой нейтрально-бежевых оттенков. Ближе, наверное, к городскому графиту. На контрасте с квартирой Сугуру, жильё Сатору тёмное, но оттого многочисленная подсветка лишь выделяется пестрее. Пентхаус настолько завораживает мужчину, что тот совершенно забывает, что находится не один, и теряет из виду цель своего визита.       — Я в душ схожу. Не против? — Уточняет Сатору, прекрасно ориентируясь в пространстве в отличие от гостя. Гето только отрицательно качает головой, чудом уловив вопрос. — Чувствуй себя как дома. Можешь поискать что-нибудь в холодильнике, если голодный. — Усмехается Годжо, наблюдая, с каким неподдельным интересом другой мужчина вглядывается в окружающую его обстановку. Он, постепенно оказываясь на втором этаже, бросает сумку с вещами в гостиной, скрывается сначала за одной дверью — спальня, — а после окончательно прячется за другой.       Шум воды не доносится до Сугуру. Он замер напротив неописуемой красоты панорамы. В его жизни нет стольких высоток — там маленькие домишки, максимум пятиэтажки. Там нет частных товариществ, посвящающих целые кварталы постройке достойных и защищённых инфраструктур для своих клиентов. Дом Сугуру — это двухзначное число квартир, отсутствие даже публичной парковки и тонкая улица без бордюров. Дом Сатору — это небоскрёб, библиотека для постояльцев и жильцов, отдельный этаж для спа и спортзала, различные уровни доступа в зависимости от статуса, наземная, подземная и частная парковки, это личные лифты, целая галерея с предметами искусства, ресторан, который подаст еду прямо в квартиру в любое время дня и ночи.       И этот вид. Бриллиантовая россыпь горящих окон, весь город как на ладони, красно-оранжевое свечение Телебашни, до которой, кажется, рукой подать. Из окна первого этажа квартиры смотришь на неё, будто на равного. Голову держа прямо, а не задирая вверх, сильно выгибая шею. И невероятное ощущение непринадлежности к этому миру охватывает такого незначительного и неважного человека, коим чувствовал себя Сугуру, стоило оказаться лицом к лицу с ночным токийским пейзажем. Машины проносились внизу размытыми силуэтами, оставляя после себя лишь следы фар. Там, далеко, в самом конце, виднелись очертания гор. Высовывались в неровности редкие здания, выделяясь на всеобщем фоне. На самых высоких маячили красным световые ограждения.       Снова хотелось курить. Но дух захватывало, а вглядываться в сошедшую с картинки визуализацию хотелось ещё больше. Гето думалось, что, изучив каждый сантиметр, ему вскоре надоест. Однако, чем больше он наблюдал, тем сильнее затягивало его изображение продолговатых домов и бизнес-центров, прямоугольные кирпичи офисных зданий, школьные постройки и, напоминающая Эйфелеву, Телевизионная башня.       — Нравится?       Сугуру дёрнулся от звука чужого голоса. Сатору оказался позади, располагаясь на большом диване, составленном буквой «Г». Он успел переодеться в домашнюю одежду и не полностью высушил волосы. Сугуру чуть было не взбунтовался, но вдруг остановил себя, напомнив, что теперь подобной возможности у него нет. Нужно было привыкать к дистанции, неминуемо вклинивающейся между ними. И, оглядев Сатору с ног до головы, можно было сказать, что проблем с этим у него не возникло. Внешне мужчина был абсолютно спокоен, а Сугуру, дурак, переживал ещё, как бы не обидеть, восстанавливая в голове образ кого-то уничтоженного и разбитого. Создавалось впечатление, что подобным образом себя ощущал лишь он один.       — Это может быть твоим. — Продолжил Сатору, растягивая губы в улыбке. Он знал, что давить на Сугуру — заведомо проигрышная тактика. Но не мог удержаться от небольшого шантажа. Гето всё же цыкнул языком, однако не был серьёзно раздражён. По ответной улыбке на его лице становилось понятно, что делает это он исключительно для вида, и чтобы Сатору не зазнавался.       — Как ты себя чувствуешь? — Решил зайти издалека Сугуру.       — А что? Волнуешься? — Сатору вытянул ноги вперёд, закидывая руки на спинку дивана, пока другой мужчина присаживался рядом. Вдруг это понятие показалось столь неопределённым и относительным, что начали одолевать сомнения, был ли он действительно «рядом».       — Разумеется. — «Я ведь до сих пор…»       — Нормально всё. Выписали же как-то. — Отмахнулся Сатору. Было страшно заглядывать Сугуру в глаза и поворачиваться к нему лицом. Казалось, что, стоит это сделать, маска тут же слетит и рассыпится под внимательным, проницательным взглядом тёмных глаз.       Едва ли они обратились друг к другу, как комнату заполонила атмосфера неловкости. Сугуру никак не мог понять, куда деть свои руки. Он весь сжался, спиной облокачиваясь на диванный подлокотник. Переплетал собственные пальцы, стискивал ладони в кулаки, распрямляя обратно. Взором утыкался в мебель, хоть и сидел к собеседнику полубоком. Всё в нём кричало, вопило, что ему жаль. Сатору это видел, но, распластавшись по дивану своими длинными конечностями, предпочитал глядеть в лишённую привычного потолочного пространства площадь между первым этажом и вторым. Он упрямился и отказывался начинать тот самый важный, самый нужный разговор первым, перекладывая всю ответственность на Сугуру. Знал, что это не было легко. И если тот собрался расставаться, то пусть тоже помучается немного.       Впрочем, они стоили друг друга. Держались достойно. И отсрочивали неизбежное всеми силами.       Дом Сатору противоречил всему, что привык Сугуру считать «домом». Он был обустроен минималистично и со вкусом, однако, чем дольше в нём находишься, тем сильнее растёт уверенность в том, что уютом тут и не пахнет. Как красивый фасад, прикрывающий безобразную картинку. От него веяло одиночеством.       — Ты так и не рассказал, что тогда случилось. — Сатору усмехнулся, понимая, что рано или поздно этот вопрос настигнет его.       — Фушигуро Тоджи случился. Знаю, вы знакомы. — Казалось, скрывать все подробности больше не было смысла. Это лишь взрастит внутри Сугуру дополнительную уверенность в правильности своего судьбоносного решения.       — И какое отношение он имеет к произошедшему?       — В Токио всего три клана, которые делят территорию между собой. Мой, Камо и Зенин. У них есть и другие, скажем так, зоны ответственности за пределами города, но основные дела ведутся именно здесь. Так вот Фушигуро Тоджи — один из наследников Зенин.       — Стой, имеешь в виду, что он член банды?       — Был. Когда ему было шестнадцать лет, у них там что-то случилось, он ушёл, и бла-бла-бла.       — Ты можешь разговаривать серьёзно?       — Что? Уже не терпится поговорить? — Сатору не удержался от саркастичной ремарки. Находиться рядом с Сугуру становилось морально и физически сложно, ведь страх когтистыми лапами царапался под кожей. — В общем, официально его исключили из членов группировки, но периодически он брал заказы на убийство. И в один прекрасный день к нему на стол попало моё имя.       — И что? Где он сейчас? Тебе удалось тогда сбежать? — Гето заинтересовался, подтягивая к себе одну ногу, и заметно расслабился. Разговор на отдалённую тему заставлял забыться, секундно отвлечься, хоть и был фальшивкой. Иллюзией привычности и нормальности, которую отчаянно хотелось сохранить. Он заглушал внутренние терзания.       — Сугуру, в любом столкновении якудза два варианта: либо остаёшься жив, либо на следующий день, если не нужно собирать части твоего тела по всей Японии, проводят похороны. Как видишь, я пока сижу, с тобой разговариваю. — Годжо не ожидал, что правда придётся ему по вкусу. Но раз уж это последний, действительно откровенный, их разговор, он мог позволить себе чуточку больше.       — Хочешь сказать…       — Да, я его убил. Так понятнее? Я застрелил Фушигуро Тоджи прямо между глаз, пустил ему пулю в лоб. Что ещё ты хочешь от меня услышать? — Злость закипала внутри мужчины. Казалось, он злился на всё: на себя, на обстоятельства и на гадкое чувство, которое охватывало его с головой, чувство стыда, стоило открыто признаться в содеянном перед человеком, которым он дорожил больше всего. Эта сторона его жизни представлялась Сатору самой отвратительной и безобразной, и делиться ей с кем бы то ни было он не любил. — Я убиваю людей. Не жду, что ты поймёшь или примешь, но это факт. Я считаю, что ты должен знать. Мириться с этим или нет, решай сам. Хотя какой уже смысл…       Последняя фраза слетела с его губ совсем глухо и неслышно. Она не предназначалась для чужих ушей, но выдавала всю грусть, стискивающую мужчину. Пусть они были обречены, чем дольше Сатору отказывался это признавать, уклончиво мелькая между улыбками и напускной самоуверенностью, тем лучше.       — А его сын? У него был сын, Мегуми. — Как-то совсем растерянно вспомнил Сугуру.       — Скорее всего я стану его опекуном. — Признался Годжо.       — Ты… Что? — Гето застыл в неверии. И услышанное показалось ему величайшим абсурдом. Но не потому, что он сомневался в Сатору, просто все обстоятельства виделись невозможными и совершенно не вписывались в знакомые реалии.       — Это сложная ситуация. Я пока что с ним не встречался, и Кенто уже выебал мне все мозги по этому поводу, так что не утруждайся. — Хмыкнул Годжо, будто диалог вёлся о чём-то будничном и логичном. На деле жгучий стыд поглощал мужчину. Он совершенно не был уверен в правильности своих поступков, но дороги назад тоже не видел. И очередная нотация о морали была ему не нужна.       — Ты же знаешь, что можешь со мной поделиться? — Вкрадчиво уточнил Сугуру, немного поддавшись вперёд, но тут же себя одёрнул. Его бессознательное желание стать ближе не ускользнуло от внимания Сатору.       — Могу? — Насмешливо поинтересовался другой мужчина. — Ты сам-то в курсе, что тебя могут убить из-за того, что ты слишком много знаешь?       Радость и облегчение, которые он испытал, вновь встретившись с Сугуру, тлели в закромах сознания. Теперь безграничное пространство квартиры теряло свою безмерность, приобретало довольно ощутимые, чёткие края и медленно сдвигало стены вместе, делая своим центром, точкой притяжения и схождения, Сатору. К чему была эта мнимая забота? После всего, через что Сугуру заставил его пройти, после всех этих переживаний, подобные фразы звучали как самая жестокая издёвка. Он либо действительно не догадывался, что маловероятно, либо притворялся, что не понимает, как больно сделал Сатору одной мыслью о расставании. Но больше всего ему было неприятно то, что боль эта, ноющая и тягучая, берётся не иначе как из любви. Из понятной, однозначной любви к этому человеку. И любить его стоило перестать как можно раньше. Вот незадача. Сатору не знал, возможно ли подобное допущение. Окажется ли он способен Сугуру разлюбить?       Тем не менее, факт оставался фактом: прекращать это нужно было срочно, без отлагательств. Иначе существует риск никогда не оправиться. Остаться в неразрывной петле, внутри которой блуждаешь по кругу годами, прокручивая в голове, где свернул не туда. Это определённо не та жизнь, которую он себе представлял. Однако разговор, это терпеливое, неспешное терзание, неминуемо заставлял поверить в возможность. Вероятность того, что не поздно извиниться друг перед другом, похоронить внутри любую претензию, лишь бы вернуться в первозданное состояние, где существуют лишь они одни, вдвоём. Где они вновь влюблены.       — Началось… — пробурчал Гето, возвращая Сатору, будто пощёчиной, в реальность. Диалоги о чрезмерной опеке его раздражали. Годжо вечно боялся чего-то неопределённого и ждал, когда смерть постучится в дверь.       — Ты не знаешь, о чём говоришь.       — Ну, конечно, куда мне до тебя. — Возмутился Сугуру.       — Я, блять, о тебе забочусь! — Сатору неожиданно вскочил на ноги. Показательное пренебрежение и неверие окончательно вывели его из себя.       — Не думал, что пропадать ночью, да ещё и врать об этом, означает заботиться. — Сугуру в ответ тоже поднялся, ровняясь взглядами.       — Повторяю, я делал это только ради тебя! И деньги эти ёбаные, всё ради тебя! — Годжо развёл руками. Неужели так сложно было понять нечто столь простое и очевидное?       — Охуенная забота конечно. Браво! Тебя кто-нибудь об этом просил?       — Мне, по-твоему, нужно разрешение, чтобы заботиться о человеке, которого я люблю? Тебя забыл спросить. — Гулкому «люблю» оказалось под силу приручить время и остановить его на мгновение. Сатору ругал себя, что в порыве эмоций оно неосторожно ускользнуло с губ, раскрывая истинность его ощущений. — Говори уже, что хотел, и проваливай.       — Да жалко на тебя время тратить. Бывай. — Ядовито выплюнул Сугуру и, цепляя мужчину плечом, направился к выходу.       Вновь они оказались там, где остановились. Не смогли переступить через себя, задушить внутри собственные капризы и гордость. Сугуру хотелось расставаться подобным образом в последнюю очередь, — даже в глубине души он боялся себе признаться, что расставаться он не хотел совсем — однако, Годжо выразился предельно понятно. Ему здесь больше не рады. Тем не менее, направляясь ко входной двери, унизительный порыв, желающий, чтобы Сатору тут же схватил его за руку и остановил от побега, назойливо вертелся в районе солнечного сплетения.       Кто был прав, а кто виновен? Было ли это действительно важно? Неужели чувство личности, чувства превосходства и важности, бушующие и гадким шёпотом отравляющие разум, пересилят и разрушительным смерчем раз и навсегда проведут между ними черту, которую уже нельзя будет исправить и стереть? Останется лишь бродить вдоль неё туда-сюда, пытаясь себя победить, пытаясь неосторожно соскользнуть носком на другую сторону, вновь вторгнуться в чужое пространство. Или обжечься в аналогичной попытке себя от этой черты удержать подальше.       — Даже не бросишь меня по-человечески? Отлично! Попользовался, а как всё стало серьёзно, так сразу в кусты! — Сорвался Сатору, следуя за ним по пятам. Он знал, что это низко, но побороть этот гнусный и жалкий порыв не оказался способен. Хотелось задеть, ранить сильнее, чем это получалось у Сугуру. И моментное желание, такое противное и противоречащее реальному положению дел, окутало его, выиграв битву со сдержанностью.       Сказанное сделало своё дело. Без того взвинченный Сугуру резко остановился, на секунду вызвав внутри Сатору победное чувство удовлетворения.       Ранил.       Ранил.       Убил.       Однако в следующий миг его острый кулак, в котором, казалось, заключалась вся вообразимая сила Сугуру, оказался больно прижат к его скуле. Сатору тут же отшатнулся, потянулся ладонью к месту удара и грозно выругался. На щеке — алеющая рана. В глазах — чистая ненависть.       — Не смей такого говорить! Ты же знаешь, что я…       — Что? Что ты? — Вызывающе бросает Сатору, не стесняясь говорить всё, что вздумается. А, когда встречается со сдержанным, холодным, словно арктические ледники, молчанием, продолжает: — Вот именно! Что и требовалось доказать. Ни тогда, ни сейчас не можешь признаться.       Пожалуй, он был прав. Сугуру действительно не мог. Но лишь потому, что говорить об этом в подобный момент, когда так много ненужного, обидного и неправильного, злого, вымученного и нелепого было сказано, казалось нечестным по отношению к Сатору. Если в этот миг он не уймёт резкую, отчаянную нужду наконец-то произнести вслух то, что не даёт ему покоя который день, получится, всё было напрасно. Ему оставалось решительно идти до конца по выбранному пути. Насильно отогнать въевшиеся в подсознание голоса, которые так и норовили подтолкнуть его к пути обманчивому и неправильному, подтолкнуть к полнейшему обесцениванию чужих чувств.       «Трус» — Мысленно добивала его Нанако. «Попользовался, а как всё стало серьёзно, так сразу в кусты!» — Вторил ей отголосок гнева Сатору.       Вдруг ему стало смешно. Хотя смеяться в данной ситуации сродни смертному греху, метафорический сосуд терпения внутри Гето восполнялся последней каплей. На него снизошло озарение: всё это время он так упорно старался найти совсем не причину, чтобы остаться. Он искал причину уйти. В итоге бесконечность его размышлений ничего ему не дала. Она лишь указала на очевидный и давно известный факт, что несдержанным откровением успел сорваться с губ Сугуру быстрее, чем тот сумел его остановить:       — В чём?! Что я, сука, люблю тебя? Ты это хотел услышать?       Стало легче. Можно было избавиться от стоявшего в горле кома. Крик Сугуру вышел озлобленным и действительно безысходным. Как будто он держал это в себе тысячи лет, а рассказать другому человеку, тому, кто этого признания заслуживает, как никто другой, представлялось ему страшнейшей пыткой. Как будто, услышав, рассмеются в лицо, почувствуют, что можно этим знанием непременно воспользоваться, скрутить сердце, играться с ним, как угодно.       Произошло то, чего он так боялся: Сугуру стал полностью от Сатору зависим. Вернее, это случилось давно. Просто сейчас ощущалось как нельзя лучше. Явственность и откровенность этой сокрытой эмоции неприятно будоражили. Нагоняли вину за собственную несдержанность. Несмотря на то, что он говорил «люблю» не впервые, теперь он окончательно чувствовал, что имеет это в виду.       — Да! Это! Чтобы ты хоть раз это сам сказал. И мне, и себе.       — Не делай меня виноватым! — Гето делает широкий шаг и, оказываясь к Годжо почти что вплотную, сжимает в кулаке ворот его кофты.       — Да мне и не нужно! Ты вполне справляешься с этой задачей! — У Сатору в глазах, сейчас открытых и показательно уверенных, столько яда. Он зло щурится в ответ, глядит в упор, показывая, что Сугуру совсем не боится.       — Блять, лучше замолчи. — Собирая себя по кусочкам в просторной прихожей, Гето всё же отступает назад, выпуская из грубого захвата мужчину.       — Или что? Снова меня ударишь? — Не унимается Годжо.       — Я хотел поговорить с тобой спокойно. Ждал, что ты поймёшь. — Кулаки сжимаются сами собой.       — Сугуру, это мне нужно, чтобы ты понял. Я никогда, повторяю, никогда не хотел тебя этим унизить. Для меня деньги ничего не значат, это просто бумажки!       — Представь себе, а для меня значат! — В ответ кричит Гето. «Плевать на соседей» — успевает подумать он, как вспоминает, что Сатору, вообще-то, целый этаж выкупил. Даже два. И это раздражает ещё сильнее. — Мне они не доставались просто так. Мне нужно было постоянно себя кормить, кормить девочек, оплачивать их школу, поездки, одежду, хотелки!       — Я знаю. Слышишь? Я всё понимаю! — Надрывается Годжо. — Поэтому и хотел, чтобы ты мог себе это позволить. И чтобы девочки ни в чём не нуждались.       — Да, Боже, Сатору. — Сугуру хватается за голову, не веря, что им снова приходится возвращаться к одному и тому же. — Когда до тебя дойдёт, что нельзя просто взять и дать другому человеку столько денег? Тем более таких.       — Уж лучше я буду знать, что они пошли на доброе дело, чем в какой-нибудь очередной проект по отмыванию или этим сукам в парламенте.       — Тебя никто не просил быть благотворительной организацией! Мне нужен был ты! — Сугуру вновь оказывается не способен сдержаться и приближается к Сатору, утыкаясь пальцем ему в грудь. Голос — осколки. Режет каждую клеточку тела напротив, а в глазах столько искренности, что Годжо хочется непременно сдаться. — Ты, а не твои деньги!       А ведь дело действительно было не в деньгах. Однако они продолжали за это цепляться, неминуемо сводя глубину проблем, величину этой тайны, в которой Сугуру пока что не мог Сатору признаться, к немыслимому мизеру.       — Пожалуйста! — Сатору растягивает руки по обе стороны, будто приглашает в собственные объятия. — Вот он, весь я. Я хочу быть твоим. Хочу быть с тобой. А ты бросаешь меня при первом удобном случае!       И как он догадывался, куда бить? Наверное, секрет заключался в глазах. Всевидящих, всезнающих глазах Годжо Сатору. Или только Сугуру был для него открытой книгой? Вдруг не было ничего страшного в том, чтобы демонов своих выпустить наружу, явиться в самом тёмном, в самом откровенном своём обличии? Что, если этих демонов Сатору сдержать был способен? Был готов сожрать их, разорвать и уничтожить?       — Сугуру, я не говорил, что будет легко. Ты знал это ещё тогда, на источниках.       Голова гудит так, что думать совсем не получается. И возразить нечем. Легко не будет. Не бывает. Сугуру знает это лучше, чем кто-либо. Но слышать это из чужих уст — последний шаг на пути к пропасти. Такая простая истина, на самом деле.       — Мне… Давай возьмём перерыв. — Тихо и обессиленно произносит Гето.       — Сколько ещё? Неделю? Месяц? Не нужен нам никакой перерыв! В любых отношениях есть взлёты и падения. Это абсолютно нормально. Но быть вдали друг от друга, брать этот ебучий перерыв — это всего лишь временное решение. Я снова буду скучать по тебе, как ненормальный. А, когда мы сойдёмся, наши проблемы никуда не денутся. Они так и останутся неразрешёнными. Если ты меня действительно любишь, если ты любишь меня так, как говоришь, то останься. Я расскажу тебе всё, что хочешь. Блять, я сделаю ради тебя всё, что угодно. Сугуру, я люблю тебя больше жизни. Это правда. И я буду бороться за эти отношения. Но только если ты готов бороться за них вместе со мной.