Один танк на двоих

–Nicht deine Sache (не твоё дело) — чуть потягиваясь и сладко зевая, промямлил Эмиль. –Я сонно-немецкого не понимаю, — как-то неуверенно произнёс Никита, и Даник, словно бы предчувствуя это вопрос, пояснил: –Ни твайо дтело. Сталин прыснул в кулак, замечая на шее Эмиля яркие отметины бурной ночи. Некоторый стыд тут же сковал его, но он, как учил отец, постарался скрыть это. Даник увел обескураженного Никиту, подмигивая парням, чтобы те поскорее одевались. Дима и Эмиль как по команде вскочили с кровати, которая на прощание им скрипнула, и стали надевать на себя, сброшенную в порыве страсти, одежду. Наконец, минут этак через десять, ребята вышли из комнаты, замечая Никиту. Тот поставил чайник с водой на печку, растопленную заново. Кудрявый пошёл в сторону выхода, чуть ли не сталкиваясь с Даником, который нёс целое ведро ключевой воды. –Emilien, sei vorsichtig! Lch werde kein Wasser mehr holon. (Эмиль, будь осторожнее! Я больше не пойду за водой.) — выругался на своём языке Даник, на что Эмиль ответил ему что-то на том же. Никита и Дима посмеялись, но не переглянулись, как делали это обычно. Даник, кряхтя, затащил ведро с водой и поставил его у входа в кухню. А после, постояв и повспоминав, что он ещё забыл, отправился обратно на улицу. В деревенском доме вновь стало непривычно тихо. Дима развернулся к печи, разглядывая в ней угли. Треск горящих дров успокаивал, затягивал в транс. На плечо вдруг опустилась рука друга. –Брат… Я… Я принимаю тебя таким, какой ты есть, — тихо начал Никита, на что Дима положил свою ладонь на его. –Спасибо, — с улыбкой прошептал Сталин, поднимаясь с места. Он обернулся, вновь кивая и шепча: — Спасибо… А после вдруг входная дверь грохнула, с улицы послышался звук техники. В комнату забежал Эмиль. Глаза большие, с такой печалью и грустью, что больно стало всем. И все всё поняли. Даник выбежал из комнаты, тут же останавливаясь в дверном проходе. Ему как никому другому был знаком этот взгляд. –Там ваши идут! — крикнул кудрявый, и земля тут же дрогнула от упавшего снаряда. Окна жалобно задребезжали, словно бы спрашивая: «За что вы на нас беду накликаете?». Дверь чуть скрипнула. Даник и Никита, бегло переглянувшись, бросились в комнату за оружием. Дима и Эмиль стояли. Для них, возможно, это была последняя встреча. В глазах читался страх без капли ненависти. От былого желание растерзать друг друга осталось только приятное, щекочущее в районе сердца. Такое в книгах называют любовью. Сталина толкнули в спину, подавая его автомат и выпихивая на улицу. –Иди, иди Дима! Блять не тупи! — кричал Никита, но Сталин вновь и вновь оборачивался в сторону Эмиля. –Береги себя, пожалуйста! — крикнул на последок он младшему, выскакивая из дома. Выстрелы были почти что в самой деревне, сливаясь со скрипом снега под сапогами. Парни крепко прижимали к груди оружие, отстреливая пару врагов. Дима припал к деревянным воротам, сквозь щель подстреливая немца. Тот, с громким криком «De Schweine!» упал на землю, закрывая раненное плечо рукой. Сталин вновь пальнул в него, чтобы меньше привлекал внимания. Как вдруг Никита закричал: –Ложись! Дима тут же упал лицом в снег, отплевывая его и закрыл уши. Земля вновь содрогнулась, в сторону Димы, задевая макушку, прилетел кусок взорванной земли. Сталин прислушался. Где-то свистели ракеты, где-то залпом летели пули. –Поднимайся! — крикнул младший, легонько пиная Никиту в плечо. Ребята быстро стали удаляться от дома. Идти через задний двор в лес — глупая идея. Там, вероятно, сосредоточенны все вражеские войска. Перескочив через очередной труп и забирав у него патроны, которые ему явно не пригодятся, Дима подбежал к Никите. Опиравшись руками о колени, он тяжело дышал. Послышался знакомый звук двигателя. На них выехал русская «буханка», подбирая обоих и по всем ухабам уезжая прочь. В том доме остались двое. Двое, и Димины несказанные слова. В последний раз обернувшись и взглянув на уходящую за горизонт деревню, Дима увидел как на дом обрушивается бомба. Щепки летели вслед машине, а Дима вдруг схватился за сердце. Оно так взвыло, начиная пропускать удар за ударом. Никита положил ему руку на плечо, чуть сжимая его. Трюк, который Дима проделывал с ним. Он всегда работал. С того дня парни больше не видели друг друга. Прошло около недели. Война шла полным ходом. Расстрелы, бомбы, жертвы, слёзы. Именно так описывают слово «война». Сколько бы Дмитрий не пытался избавиться от мыслей о кудрявом парне, — не получилось. Он запал ему в голову, но его отец явно не будет рад. Все мысли о парне так и посещали его голову. Его взгляд, волосы, даже безразличие в сторону Дмитрия. Ему всё нравилось в этом парне. Как внешность, так и характер. Дмитрий никогда не любил заводить с кем-то отношения. Слишком уж это затратно. Тем более сейчас это никому не нужно. Надо защитить свою родину и помочь ей выбраться из лап войны. О каких либо чувствах стоит забыть. Эмильен сидел у себя. Не хватает любви и тепла от другого человека. Ранение потихоньку заживало. Но Дмитрий так и не выходил из его головы. Интересно, чем такого хладнокровного парня зацепил обычный сын врага его дяди. Парень мало чувствовал что-либо кроме дружбы к кому-то. С девушками у него не ладилось. Да и отношения ему и не нужны были. Особенно с мужчинами. Но мысли парня прервал стук в железную дверь. В помещение вошёл Тауланов. –Emil? (Эмиль?) — зайдя в помещение, парень увидел сидящего в углу друга. –М? — промычал парень, смотря в стену. –Was ist los mit dir? (Что с тобой не так?), — настроение кудрявого явно смутило парня. Никогда он не видел его в таком состоянии. –Nichts. (Ничего) — наконец, парень поднял немного затуманенный взгляд на друга. —Was ist mit der Stimmung? (А как насчёт настроения?) — только что вошедший присел рядом с парнем и пытался понять, что такого интересного он нашёл в стене. –Das verstehst du nicht. (Ты этого не понимаешь.) –Ist es wegen Dmitri? (Это из-за Дмитрия?) — непонимание ситуации — это сейчас единственное чувство, которое владеет Таулановым. –Möglich (Возможно), — на лице хладнокровного парня пробежали ноты огорчения и разочарования. Он просто сидел в этой комнатушке и смотрел в стену, думая о другом человеке, который, скорее всего, и не испытывает никаких чувств. –Warum hast du dich so sehr an ihn gebunden? Hitler würde das offensichtlich nicht genehmigen. (Чего ты так привязался к нему? Гитлер не одобрит этого.) — Эмиля можно было понять, все мы когда-то испытывали чувства к кому-то. Это нормально, но что, если ты испытываешь симпатию к врагу? На это, наверное, мы никогда не найдём ответ. –Was ist jetzt der Unterschied? (Какая теперь разница?), — голос парня немного дрогнул, воспоминания о всех событиях, связанных с Дмитрием. Они так и лезли в голову бедного парня. –Kann ich ihm etwas geben? (Может быть, ему что-то передать?) — немец понимающе посмотрел на друга, сидящего в углу. Кто знает сколько времени он так сидит, просто смотря в одну точку. –Kannst du das? (А ты можешь?) — На лице парня появилась надежда. –Ich kann. Schreib etwas auf ein Blatt, ich laufe davon. Ich werde es dir sagen (Могу. Напиши что-то на листочке, я сбегаю передам), — по-теплому улыбнулся Тауланов. –Danke (спасибо), — в ответ улыбнулся ему парень, который недавно сидел с нахмуренным лицом и думал о чём-то своём. Эмильен быстро встал с насиженного места, взяв листок и чернила, он начал писать текст, а после отдал написанное другу. –So wenig? (Так мало?) — взглянув на текст, спросил его друг. –Ja. Geh. Viel Glück (Да. Иди. Удачи) — Эмильен положил ладонь на плечо Тауланова. –Los. Bleib sitzen, ich hoffe, dass du bald in den Krieg eingewiesen wirst. (Давай. Сиди, надеюсь, тебя скоро допустят к войне.) — вымолвив это, Тауланов ушёл. Вот Эмильен снова остался один со своими мыслями. Нет. Не со своими. А с мыслями об одном человеке. Дмитрий сидел, смотря в одну точку. Слышались звуки взрывов на улице. Это уже его не волнует. Настроения не было от слова «совсем». Это какой-то бред. Как можно полюбить человека своего пола? Невозможно. Не бывает такого. А может и бывает. Угораздило же так. Отношения не нужны. Родина в опасности, но как мужчина может разлюбить человека, который так запал в душу? Стук. В помещение вошёл один из солдат. –Вас ждут около выхода, — строгим голосом проговорил парень в камуфляжной форме. –Кто? — спросил только что вошедшего солдата Дмитрий. –Даниил Тауланов, — Голос строгий до сих пор. Осанка прямая. Взгляд с серьёзными намерениями. –Кто его сюда пропустил? — поднимая тон, спросил парень. –У него для вас передача. –Мало ли там граната! Вы не подумали? – голос перешёл на крик. Оглушающий крик. –Там всего кусок бумаги, Дмитрий. –Знай, что моя смерть на твоей совести. –Так точно, — голос ничуть не дрогнул, стал лишь строже. Парень вместе с солдатом вышли из помещения, в котором сидел Дмитрий на протяжении недели. Шаги отдавались эхом в железном коридоре. В голове крутился вопрос: «Что нужно немцу от меня с куском бумаги?». Около выхода и вправду стоял парень. Именно Тауланов. Медленно подойдя ближе к нему и встав напротив, получил этот кусок бумаги в руку. Дверь в помещение быстро захлопнулась. Дмитрий зашёл обратно в помещение. Бумага была никак не завернута, слегка смята. Было выведено красивым почерком слова юноши:       «Не думаю что ты думаешь обо мне, но связь с тобой хотя бы так я хочу поддерживать. Как ты там?)» Улыбка озарила лицо Сталина младшего. Он и понятия не имел, как передать ответ новому знакомому, если можно так назвать после всего того, что между ними было. Нет, Дмитрий уже не может называть его знакомым.