Бусы из меди с патиной

На земле, около ветхой лачуги, сидел парниша лет пятнадцати на вид. Сложив ноги по-турецки, он ловко и увлечённо перебирал пальцами: нанизывал диски из серого дерева и янтаря на нити, сплетённые между собой для укрепления. С помощью ножа с острым концом и цыганской иглы, он делал отверстия в дисках. В какой-то момент Красноликий заметил, что у него затекла спина и отложил своё занятие, закрепив иглу выше пояса на обмотанной вокруг него тёмно-красной ткани в качестве одежды. Потянулся. Поясницу, кроме верёвки, теперь обвивал и кожаный пояс с длинной горизонтальной застёжкой со сложными геометрическими узорами — поясной крюк, как сказал тот чужеземец, у которого парниша его украл. Пояс был добротный, а бронзовый крюк хоть и грубый, но вырезанный обманутым столь завораживающе. Красноликий поднял глаза, когда услышал приближающиеся шаги. К нему подходил другой парень в тряпье цвета выцветшей горчицы. Красноликому было совсем не интересно, чего тот хочет от него: он сейчас занимался единственным, что приносило ему удовольствие хотя бы ненадолго в эти дни, недели, месяцы, годы, чтоб потом перехватить инициативу у импульсов нейронов и отправляться хоть на край света, заведомо слыша стук бус, висящих на шее — дерева о дерево, янтаря о чёрный и зелёный оникс, снятые с чьих-то чёток и украшений. Он был занят попытками проглотить родной звук и почувствовать его внутри вместо зияющей пустоты. Парень остановился рядом. Ну да, зачем ещё приходить в это богами забытое место, как не передать поручение? — Мы не успеваем подготовить место. Отвлеки пока пришлого в Лес, мы дадим сигнал и ты приведёшь его к поляне из красных кустов. Справишься? Это не предложение, это зачистка бед человеческих. Зачистка бед человеческих. С тех пор, как он пришёл в тот день и решил не выдавать своего товарища, упорно молча о произошедшем, с него не так и не выбили признания или отрицания своей вины, поэтому старейшие посчитали справедливым отбывать «зачистку бед человеческих» до конца его дней. Парень должён во всём помогать своей секте и больше не имел права принимать участия в вынесении решений, лишь покорно их принимать. Как и принял шрам от вылитого на лицо кипятка от отчаявшейся матери Персея. Когда закончится зачистка, закончится и его жизнь: Навий Алкхарь поймёт, простит и заберёт. Это было страшно. Стоила ли игра свеч? В такие периоды, как сейчас, Красноликому действительно хотелось смерти. Божеством смерти, погребальных обрядов и ночи считался Навий Алкхарь. Вот его и стоило просить об этом. Но Красноликий всегда верил, что желания имеют силу, поэтому с ними нужно быть очень осторожными. Особенно с желанием вонзить в себя ритуальный кинжал… и ещё раз, потом упасть замертво, как бывшая Ехидна, и больше не встать. Или вот чтоб ветки выкололи стоящему рядом глаза. Опасные желания. Парень-горчица фыркнул, когда от собеседника не последовало никакой реакций. — Хоть кивни, а. Лошадь. Красноликий кивнул, показывая, что услышал. Подавленность была вязкой, её не колыхали незначительные эмоции, а обида вообще поглощалась без пробы и предварительного просеивания, вместе с грязью и лжезолотом, усиливая негативное настроение. Такое уже было и не один раз, но чтобы не расстраиваться ещё больше, Красноликий никогда не считал такие периоды. Были и хорошие периоды, казалось, что всё обязательно будет хорошо. Правда, эта радость тоже была вязкой, грусть не могла надолго затмить её, и в тот день он тоже ощущал её. Всё казалось таким простым и понятным. Подставить свою спину, защищая честь и жизнь семьи — не стыдно. Медуза был для него куда большей семьёй, чем Персей. Персей не приходил сидеть с детьми, с которыми взрослым не было времени заниматься. Не учил. Не доносил до взрослых, не вбивал им в головы, что помощь с лекарствами или одеждой действительно важна тогда, когда просят, а не когда Богиня Жизни Лихьана уже не могла помочь, сколько бы молитв и жертв ей не вознесли. Поэтому он принял это решение Медузы. Уважал. То, что случилось, было его решением. В тот миг Персей стоял к, тогда ещё мальчишке, спиной и он не видел и не слышал полной картины происходящего, но он видел его руку, согнутую в локте. Красноликий видел как сменяются одно за другим решение в глазах младшей Горгоны, и как бывшая Ехидна даже не шелохнулся, когда блеск стали направился в сторону его шеи. Это было их решение. Его решением было оставить это между ними. — Эй, — привлёк его внимание Лошадь, вырвав из раздумий. — В последний раз мы его видели у заячьего бора. Лучше поторопиться, — и скрылся в зелёных зарослях. Заячьим бором здесь называли северную часть Леса, сплошь покрытую соснами и опаясывающую сгоревшее поле. Каждое лето, когда колосья с травой высыхают настолько, что ломаются от одного прикосновения, их кто-то безжалостно поджигает. Жители дома, который стоит с той стороны поля каждый раз обещают узнать кто это и оторвать руки. И всё равно не переезжают. Боятся, что некуда? Нет же. Некоторые сельчане, живущие ещё дальше, за рекой, обвиняют в этом нас. Так говорят подслушавшие дети, что ещё не забыли тот язык. Хотя в этом пояснении нет смысла, как считает Красноликий. «Почему жители того домика ещё живы? — всегда наступал момент, когда ребёнок, разобравшись в их вере достаточно сильно, спросил бы это.» «Потому что они верят в тех же богов, что и мы, и оставляют им съедобные подношения. Любой жилец, поселившийся в том доме, обязан почитать наши обычаи и не мешать, коль не хотят присоединиться, — отвечали взрослые. — Пока не перейдут дорогу — пусть живут в своё удовольствие.» Это была странная политика, но справедливая. Тем, кто не заходил в Лес, ничего не угрожало. Медуза как-то рассказывал, что именно подрастающее поколение того одинокого дома, разъезжаясь по сторонам света, несли частички их веры в близжайшие сёла и города. Например, на севере, за рекой, старейшина деревни в шестом поколении рассказывал ребятишкам истории своего деда про справедливого, но не милосердного Навия Алкхаря, а те переносили эти рассказы, как чахотку мухи, в город. А на юго-западе в близжайших деревнях верят в их Богиню Жизни и Бога Восходящего Солнца, которые, по приданиям, переходящим из уст в уста, повенчались под покровом ночи, когда Бог Смерти был особенно занят, и с тех пор утро, когда солнце только встаёт, считается самым безопасным, от злых духов и нечисти, временем суток. Верят в это, как малые дети, которых в раннем детстве разлучили с матерью. Они помнят о ней только хорошее и рассказы окружающих людей. Мозг, что находится в черепушке — как рассказывал один учёный, с которым у Красноликого состоялась сделка на территории Леса — сложная и в тоже время донельзя простая штука. Для него нет прошлого и будущего, воспоминания — лишь пища и повод для анализа окружения. Мы — не наше тело, даже не мозг, мы — это импульсы, которые он пускает. Так он говорил. Так вот, к чему же это мы? Ах да, подводим к тому, что настоящее воспоминание о событии мы, по словам учёного, — можно ли им вообще доверять? — вспоминаем лишь раз, а дальше только воспоминания о том, как мы его вспоминали. Тогда можно ли доверять вылелеенному прошлому, если это все лишь шутка мозга? А стоит ли доверять безумцу в белом халате? Или это была белая рубашка, рукава которой завязаны за спиной? Тц-тц, никак не вспомнить. Красноликий как можно тише бродил по заячьему бору, выискивая взглядом затерявшегося между высоких деревьев, чужака. Уже сгорела одна воображаемая палочка благовоний. Взгляд наткнулся на тень, мелькнувшую между соснами. Парень плавно юркнул за близжайшее дерево. Резкие движения привлекают куда больше внимания. По малозаметной глазу тропе, расходящейся в стороны и всё равно в итоге сходящейся в одну, петлял меж деревьями босяк. На плечах у него была торба со всеми немногочисленными пожитками и удобством для сна на холодной земле. Наверняка там было что-то подобное. Босяк был худ и невысок, за чумазым лицом было трудно определить возраст. Не мал и не велик. Подросток. Он маршировал так, будто пытался подражать воинам или солдатам, а возможно, даже и сам воевал. Во какой шрам на ноге. Шума от него было… Паренёк осторожно оглядывался по сторонам, пытаясь руками размять больную спину и затёкшие плечи. В какой-то момент Красноликий понял, что тот заметил его и просто игнорирует, иногда кидая недовольные косые взгляды. Напряжение в его плечах росло и перекинулось на ноги. Мышцы на них какие-то неправильные, разные, деформированные. Странные. Тот, что до сих пор носит синие перья на шее, перестал скрываться и медленно подошёл к босяку. Подросток даже не вздрогнул, лишь осторожная неприязнь отразилась на его лице. Он пробежался глазами по одежде незнакомца, остановился на украшениях и тщательно всмотрелся в лицо, пытаясь разобрать, что же его так беспокоило. Шрам, перетекающий со скукожившейся кожи переносицы на скулы и щёки, растекающийся бледными кривыми линиями над левой бровью, стекающий с подбородка, несколькими такими же отвратительными, розовыми каплями, на ключицу. И бровь, в которой не хватило волосинок. Только теперь босяк вздрогнул. С плохим зрением все и всё кажутся лишь смазанными пятнами. Когда у смазанного пятна появляются характерные только ему черты, пятно перестаёт быть просто пятном. Теперь это человек. — Чего тебе надобно? Ты сектант? — за недружелюбием попытался скрыть нервозность. Красноликий в ответ лишь широко улыбнулся, как бы намекая на свою роль в этом большом недоразумении. Его лицо покрылось розовыми трещинами, как разбитый фарфор. — Тьфу на тебя, иди своей дорогой, я — своей пойду, — отвернулся от того паренёк, краем глаза неизменно, по старой привычке, наблюдая. — Мне в город надо. Красноликий вопросительно склонил голову в сторону. — Тебе какое дело? — явно не желая отвечать на неозвученный вопрос, огрызается чужак. Чужак. В ответ человек в красной ткани, как в чёрном омуте души собственной, утопающий, стучит пальцем по подбородку и разводит руками. — Издеваешься? — уточняет босяк. А в ответ — короткая улыбка и задумчивое плямканье губами. А если это улыбку убрать и рот широко раскрыть — можно увидеть даже издёвку собратьев: обрезок, когда-то по змеиному, лихо, извивающегося языка. …и больше не имел права принимать участия в вынесении решений… Точнее, больше не мог. — Иди-ка ты к лешему, — посылает его на заведомо неудачную и дальнюю дорогу, Чужак. Красноликий кривится и качает головой: он в него не верит и к нему не пойдёт. — Почему же не хочешь? — продолжает распыляться юноша. — Вам туда самая дорога, а желательно ещё дальше — в пекло. Ты меня не запугивай! — пригрозил торбой. А у самого-то из-под рукава блеснула сталь. Предупреждение. В непривлекающей внимание форме. Красноликий то понял, кивнул да руки на груди сложил. Мол, предупреждению внял, но ни к Лешему, ни в Пекло не пойду, хоть ты тресни. — Может, хоть в баньку к вшивому сходишь, а? — язвительно предложил юноша, в собственных ногах от голода чуть ли не заплетаясь. Слишком уж хотелось то ли задеть, то ли спровадить нежданного спутника. Молчаливый собеседник снова покачал головой: и в этого он не верит. Ни на шаг не отстаёт. — Вот пристал, пёс крамольный! — с досадой прикрикнул на того Чужак с волосами цвета ржи. — Во! Крамольным будешь! — с долей ехидства даровал ему новое имя. Красноликий глупо моргнул, чужую глупость с век собственных стряхивая. Вдруг заразно? Вязкие эмоции становились всё более живыми и били изнутри осторожным фонтаном. Подросток с густыми, почти закручивающимися в спирали, волосами, демонстративно показал на себя, оттянул немного ткань, и обвёл пальцем — привычнее было бы сказать «овал лица», но тут скорее — круг лица. Красноликий. Чужак сделал вид, что плохо разбирается в намёках и вообще он ничего не видел. Тц. — Ты хочешь меня убить, Крамольный? — спрашивает он, чтобы затянуть собеседника в разговор, выделяя последнее слово интонацией. По реакциям человека на разные роды вопросов, можно многое рассказать. «Что ж, похоже, придётся смириться с новым прозвищем, — подумал Красноликий.» Отрицально покачал головой. Он не хотел и не собирался. Ему нужно лишь задержать да проводить. — Хорошо, — тяжело выдохнул подросток. — Кто-то другой хочет меня убить? Красноликий скосил кривой взгляд в сторону собеседника и качнул головой. Это была правда, но не совсем. Предложит ли он сделку, как учёный? Малец с выгоревшим на солнце темечком - или это оно просто выгорело немного сильнее остальной грязной копны волос и теперь бросалось в глаза - лишь кивнул, внутри себя удивляясь, что ему так просто выдали правду. — Почему ты не говоришь? Красноликий отвернулся, пожевал скулы, постучал зубами, как голодный волк. Это был не ясный ответ. — Не хочешь? Пареньку очень хотелось себя действительно убедить, что он просто не хочет говорить. Что стоит появиться желанию и из его горла снова польётся щебетание. Снова. Кивнул. — Как хочешь, — пожал плечами Чужак, раздумывая, как бы в будущем снова прийти к этой теме и узнать-таки настоящую причину. Может, он нем? — Вы всех убиваете, кто заходит в ваш дом? Дом. Неприятные воспоминания нахлынули от этого слова. Красноликий неопределённо склонил голову к плечу, мол, не совсем. — А зачем? — тут же ухватился за нить босяк. Подросток вздохнул, обвёл вокруг себя невидимый круг, и с лицом, полный уважения и страха, поднял над головой такого же воображаемого ягнёнка, и закрыл глаза, будто в молитве. — Ритуал? Жертва? Молитва? — сыпал предположениями опешивший босяк. Красноликий вышел из образа и коротко кивнул, подтверждая всё сказанное. Как у него голова не закружилась? Кучерявый — пусть Крамольный только попробует доказать, что он не кучерявый! — подросток обернулся назад, не дожидаясь реакции на свои кивки, и указал пальцем назад, по ходу тропинки, откуда они пришли. Снова перевёл взгляд на собеседника, указал на него. Откуда ты? — Да так, из одного села в другое ходил, даже не помню, как последнее именовалось. Сейчас в городе новых сплетен послушаю, милостыню пособираю да в другое село направлюсь. Там бабушки сердобольные, выспрошу, не знают ли они музыку какого немощного. А так скалился на вопросы в начале. Что любопытство с людьми делает… Красноликий будто сумку руками находу раскрыл, и демонстративно роется. Вдруг замер, что-то из воображаемой сумки достал и аж лицо просияло. Вопросительно взглянул на Чужака. — Что? — не понял тот. Красноликий с точностью до мимики всё повторил. Только теперь прожигающе смотрел, взглядом на собеседника намекая. Ищещь? — Зачем музыку ищу? Парень кивнул. — Я всю жизнь если не милостыню просил да помогал капканы расставлять, то помогал им. Ходил с ними по сёлам, спрашивал не приютит ли кто, не подаст ли кусок хлеба двум сиротинушкам судьбы. Взгляд погрустнел и босяк продолжил: — Старик слепой на томрé с двумя струнами уже мне как дед родной стал, — вдохнул воздуха в грудную клеть, выдержав небольшую паузу, и на выдохе продолжил: — Да вот помер недавно. Он как ты постоянно молчал, единственные слова, которые из него не приходилось силой вытаскивать — так это обычное стариковское бормотание-причетание под нос. Красноликий пырснул со смеху. Вот те на. — А ты сам? Давно ли тут живёшь? — решил воспользоватося случаем и узнать о собеседнике побольше, Чужак. Кучерявый подросток кивнул в ответ. — Почему не уйдёшь? — спрашивает босяк, как спрашивают нечто очевидное. Тот в ответ лишь вздыхает. Он не знает, как это показать. Какое-то время они шли молча, также молча свернули с тропы и направились к зарослям серых деревьев и разноцветных кустов. Птицы запели громче, деревья зашептали, а солнце светило всё также беспощадно. — Вас, наверно, тоже скоро обратят в христианство. — Что? — не понял Красноликий. — Князь Великий наш принял веру византийскую, — начал объяснять босяк. — Сейчас Киев крестит, а потом и до остальных городов Руси дойдёт. Никто не знает к лучшему это или к худшему. Всем сейчас страшно, не иначе как силой обращать будут: так никто не признает, что то, чему его учили с детства и то, во что он верит — неправильное. Говорят, киевлян голых в воду загоняют, а на берегу священник с крестом стоит. Красноликий вопросительно склонил голову к плечу. — Не ведомо мне зачем, — грустно вздохнул Чужак. — Надеюсь, Род покажет князю путь правильный и защитит нас, внуков своих . Красноликий молчал. Вернее, если бы он и мог что-то сказать, то всё равно промолчал бы. Ну что тут можно сказать? — Думаешь, они сюда не доберутся? — спросил пришедший с дальних времён, подняв глаза на собеседника с какой-то обречённой надеждой в туманном будущем. Ему-то всё равно где жить, его дом сгорел от болезни, а новоприобретённый с трясущейся рукой, который старался баладами да весёлой музыкой скрыть подрагивающий в руках инструмент, тоже покинул этот мир. Так может ли стать домом место, которое все обходят стороной? Кучерявый подросток покачал головой. Он не сомневался ни на секунду. Не придут, останутся где-то там далеко. Сюда дойдут лишь отголоски и потерявшиеся, такие же, как Чужак. Красноликий остановился и полностью развернулся к собеседнику. В десяти шагах от них полукругом стояли заросли красных высоких кутов с несколькими листиками. За ними пригрелись парочка пышных кустов смородины и недавно распустивший фиолетовые цветы, пирамидой поднимающиеся вверх, трьохлистник. Босяк тоже остановился. — Как мне уйти? — спросил он одними губами в надежде, что его всё равно поймут. Сигнал уже прозвучал вместе с пением птиц. Его легко заметить, если знать, что птицы с таким пением здесь не водится. Крамольный улыбнулся. Лезвие сверкнуло из-под рукава, перемещаясь в руку. — Сделка? — так же одними губами ответил он и почувствовал холодную сталь у живота.