Бусы из меди с патиной

Лучи заходящего солнца ласкали землю в тёплый май, даря старикам покой, детям — надежду, а возвращающимся рабочим — беспокойство о грядущих переменах. Молодой человек, спешащий открыть дверь, ненароком зацепил стул, по-змеиному на того зашипев. Под нос извинился. На пороге стояла солидная женщина тридцати лет, её голова, обмотанная в платок, неодобрительно покачала. — Тебя хозяйка зовёт, пташка вечерняя, — она развернулась и подождала, пока юноша натянет обувь. После чего неспешным шагом направилась вглубь дома. Дом одного из мелких бояр не дарил ощущение приземлённости и незначительности пред делом плотников и самого господина. Внутреннее убранство отражало прескверный вкус оного: в каждом коридоре висело по оружию, создавая ощущение не заканчивающейся охоты. Умила, работающая на благо поместья уже вот как пятнадцать лет, успела привыкнуть к интерьеру, другого она здесь и не видела: оружия только прибавлялось с приходом дружины варяжской в новгородскую землю князя их Ярослава Хромого. Они такое творили, что злость города плотников росла с каждым днём, грозя вылиться в ожесточённый бой. Хозяин поместья готовился к этому случаю и был готов отбиваться в любой части дома, если люд восстанет против бояр, устав от их безздействия. Но люд не набросился на бояр, многие из них сами устали терпеть чужое хулиганство и приставание к своим жёнам, поэтому собрались и перебили русь. Умила не знала, как именно это произошло, она предпочла, как и большинство женщин, спрятаться и не совать нос из дому. Жизнь дороже любопытства была. Сегодня же всех, кто свершил самосуд над дружиной князя новгородского, тот вызвал к себе. Говорят, он в ярости был, как весть ему принесли. Не красиво получилось, но по справедливости. Женщина вела за собой юношу, унимая судорогу, схватившую от нервов безымянный палец левой руки. Разминая его, Умила почувствовала дразнящее покалывание в ещё двух пальцах ладони и быстрым движением вытерла руку об себя, убирая неприятное ощущение. Женщина старалась больше не смотреть на него и сжала ладонь в кулак. Всё ещё подрагивает. Навий выродок. А ведь она ещё когда всё только начиналось, говорила, что палец у неё как-то странно хрустнул и косточка немного выпирать начала сбоку. Но если у тебя не вылезет сама кость — никто и не заметит! После того неосторожного случая, её мизинец с безымянным начали потихоньку деформироваться, медленно, но верно, поворачиваясь влево. У уродивых людей смотрят на них, а её пальцы смотрели куда-то в сторону! С другой стороны — к неработоспособным не записали, уже очень хорошо. — Боярыня, — постучала она осторожно в двери, — я исполнила ваше поручение, позволите ли войти? Из комнаты донеслись три коротких стука и Умила, быстро поклонившись, открыла двери. За ней поклонился и Медуза, зайдя вслед за женщиной. — Умила, не могла бы ты подождать у двери, пока мы переговорим и сопроводить молодого человека обратно в комнату? — спросил женский голос, обладательница которого выглядела замученной больше, чем обычно. Это изначально было против правил и хозяйка это прекрасно понимала, но покрытая тёмным платком женщина не смела перечить и отошла назад к закрытым дверям. Замужней женщине не стоило приглашать мужчину к себе в комнату, это могли расценить как измену мужу, так как никаких известий о его смерти ещё не пришло. Палец ещё больше задёргался от переживаний. — Подойди, — попросила боярыня, сделав пригласительный жест. Дождавшись исполнения просьбы, она продолжила: — Как мы все прекрасно понимаем, мой муж сегодня не вернётся домой, как и мужья наших соседей. Юноша молчал, но почтительно кивнул, соглашаясь. Это было очевидно, они знали, на что шли. Умила вздрогнула. — Из-за этого Пламену и Тихомира я отправлю пока пожить к своему брату по матери, езжай с ними, и дальше присматривай за моей дочкой. Местятка уже знает и собирает вещи, — выдохнула женщина, ничем, кроме лица, усталости от этого разговора не выдавая. — Позаботься о ней да за сыночком глаз-да-глаз. Она не могла потерять и этого сына, единственного живого продолжителя рода мужа. Ярослав, первенец, умер будучи ещё совсем малышом, сколько же седых прядей на её голове прибавилось, когда и маленький Тихомир также тяжело заболел. Но он смог, выкарабкался. Они же даже назвали его так, чтоб горе всякое стороной обходило. Только не сейчас. Не молодой боярыне нужно было найти знатного мужа и повторно сыграть свадьбу, пока этот соломенный дом не развалился и она с детьми не остались ни с чем. Заранее боярыня начала выискивать-выспрашивать про все документы в доме, долги, тайники, искала на семейном древе знаменитых или богатых дальних родственников. Козыри искала. Украшению пришлось вмиг стать хозяйкой, это не то, чего боярыня хотела и не то, что ей могли позволить. — Разумеется, я не брош-шу вас в такой трудный для нас всех час, — уважительно кивнул парень. Боярыне сейчас нужны были эти слова. Даже выучив этот язык, не сильно отличающийся от того, что он знал, Медуза всё равно продолжал по-иностранному шипелявить, совершенно ненужно по привычке расстягивая букву «ш». Боярину запал в душу странный иностранец и тот принял его сначала на работу свинопасом, долго присматриваясь к нему с Шалфеем, и однажды попросил помочь Местятке, девушке, следящей за его юродивой дочкой. Через неделю такого общения, Пламена заявила, что ей понравился новый помощник и попросила его оставить. Девушка докладывала боярину, как они ведут себя друг с другом, не переходят ли границы дозволенного, но теперь хозяин мёртв, а хозяйке нет никакого дела до слухов про дочерь, глупости то всё. Нет, девушка всё также докладывает обстановку, но теперь её совесть перед боярином была чиста. Иногда Местятку очень раздражало, когда бояре пытались делать вид, что интересуются жизнью молодой хозяйки, но, разумеется, об этом стоило умалчивать. — Благодарю, можете идти, — не забыла про стоявшую у дверей Умилу, женщина. Она снова пробежалась взором по документам, в очередной раз понимая, что ничего в них, увы, не смыслит. *** Шалфей в самом простом глиняном горшке, рос полукругом ростками вверх, когда он начинал подсыхать, Медуза Горгона всегда имел под рукой чашку или кухоль с водой. На самом деле, он не был уверен, что это именно шалфей, но и спросить здесь было не у кого: никто не знал причудливого растения в эти времена. Так случилось, что перешагнув северо-восточный край Леса, тогда ещё подросток с натяжкой, вдруг очутился в совершенно неподходящем для него времени: везде его грозились сбить самоеды; люди, одетые слишком вычурно, брезгливо или любопытно морщили носы, считая его не иначе, как за забавную иностранную зверюшку, прямо как ту чёрную женщину, которая кричала что-то напыщенным людям вслед, а потом была раздета и привязана к столбу. Серые люди посчитали это интересным зрелищем и сначала просто наблюдали, а потом размазали ей что-то по лицу, громко смеясь и ругаясь друг на друга. В такой толпе на Медузу не обращали никакого внимания и он постарался скрыться где-нибудь в переулках, краем глаза увидел недовольно вышагивающих ему наперерез людей в синей форме, с тонким мечём на поясе. По удачной, не иначе, случайности забежал в «несуществующий переулок», который был описан в истории про Богиню магии и гадания, помогающей духу Огня в поисках утраченного в священном писании «Книге Глеба». В новом времени самоеды были быстрее, опаснее и безжалостнее. Вряд ли и это время ему подойдёт. Здешние люди странно на него косились, один из них подошёл и добродушно предложил помощь, судя по его мимике, но юноша всего парой слов дал понять, что диалога у них не выйдет. Тогда мужчина не расстроился и повёл его к какому-то месту, внутри которого разноцветные люди что-то спрашивали его на разных языках, но не добившись ответа, отстали. Пока Медуза ждал, чтобы все отвернулись от него и он смог уйти, не привлекая внимания непредсказуемых окаянных, его взгляд привлекли зелёные подвявшие растения в чудных горшках. Потерев один из листков приглянувшегося, он почувствовал в воздухе приятный тёрпкий аромат, и понюхал свои пальцы. Они пахли также. Чаем. — Шалфей, — подсказал стоящий рядом желтокожий мужчина. Возможно, это было и не названием этого растения, но Медуза подхватил горшочек и скрылся за коробками с цветами, снова оказавшись не там, судя по чьей-то брани за спиной. Двое крупно спорили о чём-то, их поддерживали бабушки за прилавками с разных сторон. Люди были одеты чуднó, а дети сворачивали головы, дабы оглянутся на странного мальчика, и любопытно открывали рты. Некоторые слова в разговоре ему показались знакомыми и Медуза простоял так до конца спора, выбрав того, кто пришёлся больше по душе. У того на поясе висело оружие, что показалось Медузе признаком власти и умения дать отпор. Горгона бывал очень настырным, если хотел, и очень жестоким, если требовалось. Он понравился барину и тот, когда подросток подучил на улицах чужой язык, принял его к себе на работу. Уличные сорванцы завистливо плевали в след: крупно повезло. Подросток иногда очень явно чувствовал себя одиноким и разбитым, поэтому всё чаще разговаривал со своим растением, как с живым человеком, слышать ответы было совершенно ни к чему, он их просто знал. Это очень забавляло дочку боярина, которая тронулась умом ещё в раннем детстве. И сейчас он пытался развеселить девочку монологом с шалфеем о том, что надо бы этой повозке окна выпаять свечкой, стоявшей на подставке, и оббить внутри облаками, а то жуть как темно и скучно. Местятка сидела рядом с ним, прикрыв глаза. Они скоро приедут. *** Уже расположившись в отведённых комнатах и осторожно подливая воды в глиняный горшок, Медуза Горгона оторвал взгляд от растения и посмотрел на пропустившие солнечные лучи, серые тучи. К чёрному входу вели какого-то старика, пока тот распылялся в благодарностях. Странно, кажется он где-то его уже видел.