Бусы из меди с патиной

Местятка молча относила грязную одежду к тазикам с водой, у неё было очень хорошее предобеденное настроение. Ещё бы! За этим занятием можно было позволить себе расслабиться и погрузиться в мысли, что делало это лучшей частью дня. Её маленькая хозяйка не была безумна, как принято считать, но иногда очень хотела быть таковой. Хотела не понимать, почему над ней смеются. Местятка помнила, как Пламена рыдала, когда услышала короткую, всего два предложения, но пламенную речь о том, что отвечать любовью на любовь она не обязана. Старик с руками, покрытыми расчёсанным дерматитом, хотел отплатить за доброту, вот только умудрился наступить на больную мозоль с порога. Чудак увидел маленькую боярыню в окне и будто прочёл её мысли — вот так вспоминала об этом девочка, но не решалась кому-либо рассказать. Это была неправда, она была обязана говорить, что любит своего младшего брата, которому завидовала всей душой, и мать, когда та её фальшиво обнимала, и отца, которого она боялась и ненавидела до немоты. Дядю, который их приютил. Пламена не верила в силу этих слов, она презирала любовь, что проскальзывало в каждом взгляде и жесте, и это считали одним из признаков её безумия. Это была обязанность Пламены: любить свою семью. Девочка не видела жизнь за пределами дома и не знала, что это всеобщая обязанность, как и уважение. Возможно, тогда бы она совсем разочаровалась в мире, или же в самой себе. «Жизнь — ценный дар» — как часто они с Местяткой слышали это? Настолько часто, что возненавидели слово «жизнь» и всех богов, связанных с нею. Хотелось наоборот, кому-то назло: могильного покоя, леденящих касаний смерти и пряток с солнечными лучами. Поэтому Пламена любила зиму, когда немели от холода пальцы; когда день быстрее клонился к беспросветной ночи; когда бросало в жар от долгих промёрзлых поездок; когда голову быстрее сковывала боль и продувало лёгкие; когда снег кружил голову в своём танце и хитрó скрывал под собою скользкий лёд, на котором подскальзывалась вездесущая челядь. Местятке же куда больше нравилось межсезонье с его частыми туманами. Было в них что-то таинственное, мрачное и тяжёлое, как полог княжны. И солнце сияло как золотые колты. Это была их личная сказка. Зимой отец Пламены большую часть времени проводил дома, это было самым существенным минусом этой поры года. Этот человек любил распускать руки: он бил всех, до кого дотянется. А до семьи и дотягиваться не стоило. В приступах своей обостряющейся паранойи, боярыня заставляла ходить всех на цыпочках, чтобы не провоцировать его. К девочке она была особенно строга из-за её плохой обучаемости и поведения, все считали проигрышным вариантом вбить что-то в голову уже при второй просьбе повторить сказанное. Однажды шестерёнки в маленькой головушке встали на места после вопроса: «почему ты не плачешь?», пока она стояла посреди комнаты с растрёпанными волосами, за которые её недавно хорошенько потрепали. Мама очень разозлилась, когда Пламена нечаянно разбудила отца и боярыне перепало. Возможно, она имела в виду совсем иное, но девочка была не в том состоянии, чтобы раздумывать о философии вопроса и что эти самые слова могут значить в беспробудном мире взрослых. С тех пор девочка начала на агрессию отвечать всё той же агрессией. Был вызван травник, сказал, что она заразилась безумием. Было непонятно, как оно распространяется и от кого идёт. Возможно, это наказание богов. Девочке пророчили, что она скоро умрёт, но нет — жива-живёхонька, мысленно похоронена под землёй. Когда Пламене было семь, мама, по рекомендациям другого травника, приставила к ней няньку. Местятка была из низших слоёв общества, она прекрасно это осознавала и желала для себя лучшей жизни. Этим стремлением она пошла в своего прадеда, который был одержим идеей вернуть то, что у него отняли, поэтому его благополучно забыли, но не пытались подавить порывов наивной девочки, которая голодным волком выла от вздувшегося живота, как и сотни других детей. Селянам есть было практически нечего. Она просилась на работу везде, не побоялась и бояр и их челядь, и полей пекучих. И побоев жгучих… И вот наконец-то её упорство вознаградилось. Подруга нашептала про свободную работёнку и девушка тут же начала оббивать порог, отваживать всех желающих. Чудо, не иначе. Через два года боярин привёл ещё одного человека — свинопаса с улицы. Тот, на удивление, оказался обучен письму и чтению, иногда путая руны с какими-то чужими. Откуда знания — молчит. Кто таков — молчит. Господину было просто интересно понаблюдать, для него это было хорошим коротанием знойного летнего вечера. Разумеется, одних их никто оставлять не собирался: вышло бы уже слишком некрасиво и наплевательски. На эту встречу Медуза Горгона принёс и цветок без цветов. Сначала он познакомил девушек с ним, а затем представился сам. Хищный надломленный блеск мелькнул в глубине зрачков маленькой боярыни: — Не пожирающая изнутри бедность. Это пожирающая изнутри вина. Одиночество, ломающее кости. Напускная смелость. Рыбак рыбака видит из-далека, даже если выколоть глаза. Вот поэтому она целую неделю умоляла его оставить рядом с ней. Это была симфония ломающихся костей. Симфония больного одиночества, позволяющая упасть даже здравому сознанию. Что бы не думала Местятка, здоровым её рассудок уже давно не был. Местятка была другим звуком. Она была шуршанием сухой травы под лапами крадущегося хищника. Даже у Шалфея был звук. Он тоже шуршал, но пожухлыми листьями, спрятавшимися между зелёных стеблей. Шалфей умирал и тускнел его запах. Это убивало Медузу. С каждым днём всё больше. То, что придавало ему сил — рухло на его глазах. Недавно он обстриг полкустика. Цветку не стало лучше. Он стал выглядеть ещё хуже. Возможно, нужно дать шанс новым побегам и обрезать все стебли, выше них? Проклятый Горгона не знал ответа. Ему было страшно. Он начал приглядываться к чужим цветам. — Красноликий, — в один из промёрзглых дней последней зимы бояра, ответил ей парень. — Ты бросил его? — спросила Пламена, аккуратно продевая иголку в будущую вышивку на платке. Он опустил глаза, ожигом ковыряясь в печи. — Да. — Сбежал, как последний трус? — уточнила она. — Да, — отрицательно помахал головой. — Моя матушка поступила бы также, — задумчиво подняла глаза девочка, приподняла полог реальности и заглянула в пустоту, словно находя там ответы. В действительности же её глаза расфокусированно застыли на соседней лавочке. — В этом вы похожи. Местятка вошла в комнату с перечнем блюд на ужин. *** Осень этого года не шептала о хорошем урожае и предстоящих заморозках. Тёплый воздух бабьего лета рябил от напряжённого ожидания следующего человеческого предательства. Брат убил брата, подставив другого, мать бросила детей, утопившись в озере. Обстановка накалялась. Князь просил прощения у новгородцев за всё произошедшее, он ласково требовал, объясняя свой поступок. Страшно — быть несогласным. Распалил он в сердцах горожан огонь, направленный на новоиспечённого князя киевского, что трон свой тихо, подло захватил, труп отца спрятав. И брата своего погубил помыслами недобрыми. Необразованный народ не стал задаваться вопросами о том, зачем Святополку Окаянному единственных родичей-союзников убивать. Той же осенью один наш знакомый дядюшка, возвратившись раненым с битвы, получил весть о найденном неподалёку от имений трупе во время его отсутствия. Труп был опознан и по просьбе племянников, похоронен недалеко от поместья. Кажется, в то время Пламена окончательно и бесповоротно сошла с ума. Местятка снисходительно пожала плечами, узнав о смерти змееголового юноши. Ей нужна эта работа. Шалфей же прожил немного дольше своего хозяина. К тому моменту даже нежные листочки молодых побегов успели пожелтеть. *** Девушка никогда не забывала, зачем её наняли. Её работой было следить и помогать больной девочке. Но за труд платила не она, а её родители. Если б только родители решили, что Местятка им больше не нужна, они бы вышвырнули её. Определённо так бы и было. Тогда что же делать?.. — Вы уверены? Ваша матушка вас очень любит, чтобы она не говорила. — Не расстраивайтесь, они смеялись не над вашей улыбкой. — Нет ничего страшного в том, что вы не поняли тему урока. Как?.. Учитель сказал, что вы неправильно сыграли, вы уверены, что ничего не забыли? — Почему вы злитесь на своего брата, если это он должен злиться? — Разве всё было именно так? — Я не уверена в правильности своего совета, я лишь искренне хочу вам помочь. Могу поклясться именем Господа нашего, если пожелаете! — Вы не должны злиться, это же ваш отец. Родная кровь, предок, благодаря которому Бог смог воплатить вашу душу на земле. — Мой старший брат как-то сказал: если нам что-то не нравится в другом, то дело в нас самих. — Вы всегда можете мне доверять. — Ох, стоит ли спрашивать об этом необразованную селянку?.. У вашей матушки, я уверена, было образование не хуже вашего. Может, это правда ненормально — расплакаться при таком количестве людей. Я не понимаю, что с вами происходит, расскажите мне, я помогу чем смогу. — Будьте осторожны, если боярин проснётся, хозяйка вас не пощадит!.. — Нет-нет, что вы, как ваша матушка может вас ударить? Она вас очень любит. Кто вам мог такое сказать?.. Не слушайте их, умоляю. — Прошу: защитите своё хрупкое сердце, не дайте им больно ударить по нём. — Ваши родители так любят вашего брата, разве не прелестно? Какая красивая у него улыбка, а какие глазки!.. — Не злитесь, пожалуйста… — Я злюсь? — уточнила Пламена, совсем расстерявшись. — Как вы ещё назовёте это состояние? Не надо, умоляю, вы можете навредить кому-нибудь. — Ты боишься меня? — на грани шёпота спросила девочка, замерев. Ей было страшно, страшно от того, что она себя не контролирует и даже не понимает. — Нет, я доверяю вам, но ваша семья очень обеспокоена вашим нестабильным поведением, вы пугаете их и они отвечают злостью на злость. Её хозяйка не была безумна, она была на грани истерики всё время до прихода девушки, но потом начала по-немногу и вправду сходить с ума, веря в слова единственного человека, которому могла доверять. Она поверила в то, что все считают её ненормальной, как и в то, что она виновата и заслуживает такого обращения к себе. Внутри Пламены не ломались кости от одиночества, как она считала, а вылетали шестерёнки, которые мешали крутиться механизму так, как этого желали другие. Однажды отец привел ещё более сумасшедшего одиночку, что разговаривал с растением и помогал делать шаги к выздоровлению с переменным успехом. Местятка долго его терпела, но не выдержала: страх внутри был сильнее, а маленькая боярыня начала догадываться. Но… право слово, как один безумный может вылечить другого? Совершенно не мыслимо. И вы будете правы. Вот только, что является сумасшествием? Считается ли сумасшествием, когда человек умирает изнутри? Считается ли сумасшествием навязанное безумие? Если так, то так. Но кто сказал, что Медуза Горгона безумен? И кто сказал, что он здоров? К сожалению, бедность пожрала Местятку изнутри, у неё была немного иная философия, которая не дала сделать другой выбор. Наступил идеальный день и её муки закончились, всё стало на круги своя. *** За неделю до этого у озера было так тихо, как только может быть без людей. Он чувствовал последний месяц то, на что он многих обрёк. Для юноши у Смерти не было запаха, он не чувствовал, как она дышит ему в спину, Медуза просто знал. Она смотрела на него глазами Местятки. Юноше казалось, что по поверхности озера рябью идёт громкий смех. Были ли это утонувшие девы? Или справедливость смеялась над ним? Горгона всегда учил своих детей быть покорными смерти, не избегать её, коль руки у самих в крови. Возможно, зря. Они слишком сильно жаждали её прихода. Маленькая Пламена боялась сгореть в огне своих переживаний и стремилась к холоду, но он лишь её калечил. Бедное дитя. А первым всё равно уйдёт Медуза. Возможно, так будет лучше. Он перестанет отравлять людям жизнь, перестанет нести разрушающие неокрепшие умы мысли в мир. В уже чужой мир, изменилось слишком многое, чтобы он воспринимал его как свой. А если мир не один? Тогда этот уж точно не его. Всё, что он знал, было циклично. Циклично было и время: доходя до своего пика, оно уходило вспять. Можно ткнуть пальцем в любую точку круга ползающих вокруг Серого Леса муравьёв, но строй не собьётся с большей вероятностью, они всё равно продолжат круг, пока какие-то смельчаки не разобьют его, поведя других по своему следу. Если бы Сероокого спросили о цикличности времени — а его никто не спрашивал, ведь мальчику понравилось сравнение Медузы Горгоны — то он бы сказал, что такие вещи лучше сравнивать с жизнью клетки. Сначала она находится в интерфазе: растёт и готовится к своему делению, как растут дети со своим увеличивающимся эмоциональным спектром, а потом митоз, профаза, метафаза, отделение клетки, всё сначала, будто она снова стала ребёнком или… По взгляду мальчика было видно, что муравьи ему куда понятнее, чем какая-то клетка со своим митозом. — Необразованные дети ужасны, — небрежно бросил он и продолжил объяснения. — Митоз — это своего рода беременность, но без соития и растущего живота. Ты ведь знаешь, что это? Не проси меня называть это по-другому, — небольшое отступление, проговорённое скороговоркой, чтобы не упустить нить монолога и не дать вставить ни слова. — Клетка — та самая из которых ты состоял, будучи живым изнутри и снаружи. Ты их не видишь, потому что они очень малы, но каждый клочёк тебя — набор клеток, который стал тканью. — Как нитки и полотно? — уточнил начинающий улавливать мысль собеседник. — А ты не потерян для общества, — радостно улыбнулся Сероокий от приятного ощущения, что его наконец-таки начали понимать и слышать. — Примерно так. После своего «взросления», в митозе клетка делится на две равные половины и образовывается новая такая же клетка. Пусть это и был конец странного ознакомительного курса, мальчик ноющуми поджилками чувствовал, что скоро он сам должен будет рассказывать как проходит митоз от начала и до конца в любое время суток, «потому что если знаешь, то знаешь всегда». Просто Сероокому не на кого выплеснуть свой поток знаний, вот он и отрывается под конец своей сомнительной жизни. Мальчик понимает, но не понимает, как клетка может делиться на две равные части, не уменьшаясь постоянно в размере или наоборот — не увеличиваясь слишком сильно, но он решил для себя, что ему ещё рано это знать. Солнце показалось из-за горизонта на бледно-розовом небе. Оно бликами отразилось в поцветшей местами водной глади. Сонная цапля грациозно вышла из-за камыша, и скрылась за свисающими до самой воды ветвями ивы, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. С другой стороны озера уже устроили переполох утки, шурша камышами. А на берегу плескались вездесущие лягушки, подальше от суетливых рыб. Так звучало утро на берегу. При смене времени суток, в одном и том же месте можно попасть в разные временные отрезки. Одним из таких проводников была вода, даже обычная чашка с водой подойдёт. Русалки и болотницы, живущие в водоёмах, при желании, могли утопить кого-то ещё до своей смерти либо задолго после, когда водоём уже почти высох и потерял свои силы. Водяные и болотники, никогда не бывшие людьми, следили за тем, чтобы те не натворили бед. Но такие игры быстро сточертели водным девам, поэтому куда интереснее им было общаться с другими духами. «Особенными» местами также являлись ведьмины круги, места проведения всевозможных ритуалов, скрытые переулки, неизвестные тропы, резкие изменения дороги в полной темноте и картины. Главное в таких перемещениях чётко проговариваемое про себя желание, вера и знания, как правильно сформировать желание по священному писанию. Всё по лучшим традициям фэнтези. Люди сами придумывают магию, но совершенно не умеют ей пользоваться. И если с переулками всё предельно ясно, то для полной темноты достаточно хорошенько зажмурится на ходу и свернуть с изначальной дороги. Так Медуза исчез во второй раз. Но сейчас юноша не хотел никуда уходить. Он хотел дождаться того, что для него было припасено. Стоило ли бороться с неминуемым? Справятся ли его дети? Он опять сбегает. Когда у сильных заканчиваются силы, они всё равно встают и идут, вот только Горгона сильным не был никогда. Он лишь умело прятал это за змеиным взором. Так зачем продолжать эту бессмысленную игру, в которой он несёт разрушение? Возможно, так будет лучше. Но только возможно.