Пленённый рыцарь.

*** Просыпаться совсем не хочется, но свет падает прямо на лицо, дразнит и, как Тейт ни старается от него увернуться, жжёт веки, заставляет разлепить их… Первое, что Тейт видит перед собой — круг люстры. Аляповатой люстры с кованным ободом, имитацией подсвечников и кучей хрустальных висюлек, на которые падает свет, создавая вокруг радугу из отражений и множества солнечных зайчиков — так вот что его разбудило! Спросонья тревогой приходит мысль — он что, напился настолько, что оказался в квартире у той девицы?.. Ани?.. Кажется, так звали вчерашнюю его спутницу (шикарно, в этот раз даже имя запомнил). Сваливать в таком случае будет сложнее, по любому придётся придумывать отмазки, а эту часть взаимоотношений с женским полом Тейт никогда не любил. Окончательно продирая глаза, он поднимает с подушки голову, оглядывается и выдыхает с облегчением: комната ему знакома, хоть бывал он в ней всего пару раз. По той простой причине, что является она спальней Флипа. Тейт падает обратно на подушку, потягивается всем телом и трёт тыльной стороной ладони лицо, пока пялится в стену напротив. В поле зрения сразу же оказывается натюрморт с каким-то кувшином, виноградными лозами, персиками и куском арбуза с торчащими в нём косточками. Там же висят ещё картины, постер времён 20-х и небольшая керамическая тарелка с сюжетом, достойным «Ромео и Джульетты». Рядом стоит низкий столик с какой-то вазой, будильником (самым настоящим, механическим, со стрелками и двумя круглыми дисками наверху) и чугунной статуэткой, оказавшейся при внимательном рассмотрении Дон Кихотом с этой его бородкой и характерным шлемом. Неподалёку возвышается комод с множеством латунных ручек, кипой книг сверху и кустистым цветком в горшке. Не хватает колокольчика для вызова нерадивой прислуги, но Тейт совершенно не сомневается, что в этом доме где-то он есть. Ладно, пора вставать. Тейт выходит из спальни в коридор, затем в гостиную и почти сталкивается с возникшим на пути полированным секретером с множеством ящиков, полок для хранения бумаг и стоящей наверху лампой, напоминающей оранжевый гриб. Дальше путь свободен и Тейт бредёт мимо длинной тумбы с водружённой на ней кадкой с громадным растением, бархатного дивана с батареей разноцветных подушек, и высоченной треноги торшера, своим видом напоминающего пришельца из «Войны миров». По вытянутому на всю комнату ковру Тейт наконец-то пересекает гостиную и доходит до проёма в просторную кухню. Где уже суетится Флип. В розовом пушистом халате, с забранными наверх кудрявыми волосами, для чего он приспособил скрученную в жгут бандану расцветки британского флага, Флип увлечённо мешает что-то в миске и при этом довольно напевает — вместе с запахом еды по кухне плывёт голос Дэвида Боуи. Когда Флип слышит Тейта, он оглядывается на него — заспанного, со спутанными волосами, стоящего посреди кухни в одних боксерах, открывающих все мышцы живота, которыми Тейт так гордится — и громко выдаёт: — О, проснулся, ловелас! А где же твоя бодрость духа после свершённой победы? — Там же, где твои бигуди, бабуля, — бурчит Тейт, кивая на халат. — Надеюсь, ты не одолжил его у твоей домовладелицы? — Когда ты хоть немного начнёшь разбираться в современной культуре? Знаю, без чашек с кофе не так узнаваемо… — Он замолкает, понимая, что Тейт так и не уловил отсылки, и выдаёт: — Тайлер Дёрден. — Тоже мне умник. Тейт подходит к стоящему последи кухни столу и практически падает на один из стульев: — Почему я здесь? — Ну наверно потому, что отрубаться ты начал уже в такси, а в твой Изенгард ехать фиг знает сколько, да и не дотащил бы я тебя на последний этаж твоей башни, — говорит Флип, поднимая венчик и тщательно осматривая налипшее на нём тесто на предмет комочков. — То есть до дому ты меня не довёз… Хотя бы в кровать уложил и раздел. Тейт широко улыбается: — Надеюсь, ручонки не распускал. — Ага, щас, — Флип переводит на него полный сарказма взгляд. — Только об этом и мечтал, пока штаны с тебя, каланчи, стаскивал. Ты тяжелющий, как грузовик. И длиннющий — потому и пришлось к себе пускать, а не на диван в гостиной — ты на нём тупо не поместился… Блин, где ситечко для муки? Флип отодвигает ящик рядом с большой газовой плитой и вытяжкой по ощущениям времён Второй мировой, и начинает в нём рыскать. Желая помочь, Тейт указывает на ряд висящих за ручку сковородок и прочая на стене: — Это не оно? Флип смотрит на него почти сочувствующе: — Это дуршлаг, дурень. — И тут же сетует себе под нос: — Господи, вообще к хозяйству не приспособлен. Выудив с победным видом из ящика ситечко, Флип начинает снова колдовать над тестом, одновременно зажигая плиту и ставя на неё огромную сковороду. — Так ты в гостиной лёг? — интересуется Тейт. — Ещё чего! Откатил ваше величество на другую половину кровати, а сам свою занял. — Зато можно всем теперь рассказывать, что мы спали вместе. — О да! — оборачиваясь, округляет Флип восторженно глаза. — А с утра я любовался твоим прекрасным личиком в лучах рассветного солнца. — Правда что ль? — Нет, — режет он, резко меняясь в лице. — Моя принцесса сопела, пускала слюни и воняло от неё, как от кабацкого пропойцы. — Трепло. — Развратник. Флип отворачивается и, удовлетворённый консистенцией теста, начинает порционно выливать его с шипеньем на сковороду, отчего по кухне тут же начинает распространяться сладковато-фруктовый запах. Тейт чувствует, как дёргается его желудок и понимает, насколько голоден. В ожидании завтрака он сидит, разглядывая обстановку с раритетным холодильником (который только за последние десять минут тарахтел два раза), круглыми лампами накаливания, висящими над самым столом, и буфетом со спрятанной в его недрах посудой — вот уж что точно является наследием викторианской эпохи. Когда же взгляд Тейта упирается в висящие над буфетом тарелки с сюжетами эпохи Ренессанса, он не выдерживает и говорит Флипу: — Старик, как ты можешь тут жить? Я прям физически чувствую, как моё либидо здесь медленно умирает. — А мне нравится. — Серьёзно? Флип поддевает и переворачивает деревянной лопаткой кружочек теста: — Ну, немаловажную роль в этом играет то, что дом этот я снимаю почти за бесценок. Честнее будет сказать — я за ним присматриваю. — Эта твоя… как там её?.. — Миссис Эндрю, — напоминает Флип, снова орудуя лопаткой. — Классная старушка — в её годы и такая бурная деятельность… Она, кстати, правнуков своих до сих пор нянчит. Мне просто повезло, что я нашёл её тогда по объявлению. Арендная плата была самая низкая, а тут оказалось, что хозяйка вообще готова снизить её до символической, лишь бы дом был в полной сохранности, пока она в отъезде. Тейт морщится: — Помню, ты что-то говорил об этом, но то было… года два назад?.. Мог бы найти себе за это время нечто получше. Флип оглядывается и качает головой: — Не-а. Мне и тут хорошо. К тому же миссис Эндрю рассчитывает на меня как на «порядочного молодого человека». Я не могу её подвести — она дала мне свой секретный рецепт ромового бисквита в марципановой глазури. Тейт ухмыляется: — Любимец женщин и детей. Если б ты ещё использовал свой талант по делу. — Если «делом» ты называешь заполучение клиентов и соблазнение девиц, то увольте, — Флип складывает на большую тарелку результаты своего труда и несёт на стол. — Ты просто не знаешь, как это может быть увлекательно. — Тебе не заманить меня на тёмную сторону, — деревянная лопатка почти упирается в нос Тейта. — Что ты хочешь — сын Вельзевула, — словно представляясь, прижимает тот руку к голой груди. А потом смотрит на тарелку с дымящимся содержимым перед собой: — Это что? — Творожно-банановые оладьи на рисовой муке. — Звучит как нечто полезное и непривлекательное. — Скажи спасибо, что не овсянка. Флип ищет что-то в шкафу, потом лезет в холодильник и перед Тейтом оказываются две хрустальные вазочки — с малиновым джемом и белым греческим йогуртом — а из буфета достаётся фарфор. Пузатые чашки, раскрашенные линиями позолоты и упитанными длиннохвостыми фазанами, наполняются чаем, оладьи посыпаются корицей — и это финальный штрих перед тем, как Флип тоже садится за стол завтракать. Оладьи воздушные и потрясающе вкусные, но Тейт не говорит об этом Флипу — и, тем не менее, тот всё понимает. В этом суть их дружбы — в странном необъяснимом согласии, которое установилось между ними сразу же после знакомства. Ну, не совсем сразу, поначалу Тейт попытался провернуть с Флипом те же финты манипуляций, что и с другими, но тот настолько спокойно отнёсся ко всем его провокациям и так невозмутимо их пресёк, что вызвал невольное уважение. К тому же, Флипу было абсолютно плевать на должность Тейта, на его связи, крутость, престиж — вообще на всё. В то время как остальные так или иначе конкурировали с Тейтом, подстраивались под него или пытались казаться равными, Флип держался от всего этого обособленно, словно вещь в себе. Его все игры, в которые играли остальные, напрочь не интересовали. Флип словно был иной породы, иного склада. Другой масти. А ещё во Флипе было нечто, недоступное Тейту, что-то важное и очень простое. Флип не закрывался, не таился, охотно делился этим с Тейтом каждый момент их общения и ему… было непривычно. Такая странная щедрость, открытость и в то же время твёрдость границ, то самоуважение, которое излучал этот совсем ещё молодой парень — всё это приводило Тейта в недоумение, но больше подкупало. Ему всегда было легко и в то же время сложно выстраивать отношения: легко, когда речь шла о необременительных связях и сложно, когда дело касалось чего-то действительно стоящего. Последнее предполагало близость, а с ней у Тейта были проблемы — впрочем, вполне оправданные. Тяжело не менять окрас, когда ты хамелеон. — Погода просто супер, — говорит Флип, дожёвывая последний кусок. — А?.. Тейт ещё не закончил есть, но оборачивается и смотрит на ведущую в сад дверь: — Ну да, тепло для апреля. — Уже, считай, май, — облизывает Флип испачканный малиновым джемом палец и вдруг предлагает: — Пошли во двор? — Чего? — откидывается Тейт на спинку стула. — Пошли на солнышке посидим. — Погреем кости?.. Смотри, поживёшь здесь ещё немного и сам превратишься в миссис Эндрю. Тейт посмеивается, тем не менее сует в рот самый большой оладушек, берёт свою чашку, которую только что заново наполнил горячим чаем, и идёт к двери. Где-то по пути он чувствует, как на его плечи ложится тяжёлая ткань — ею оказывается пёстрое стёганое покрывало. Тейт с крайней подозрительностью смотрит на собранный из лоскутов шедевр, главной темой которого являются разнообразной расцветки геометрические коты. — А то замёрзнешь, — бросает Флип, плотней запахивая свой пушистый халат и открывая дверь. Они выходят в традиционный английский садик с круглой лужайкой и высаженными повсюду розами, меж которых вьётся змейка дорожки из речной гальки, уходящей в заросли живой изгороди. С края лужайки прямо на солнце стоят два лежака с немного потёртыми матрацами в мелкий цветочек и Тейт с Флипом с комфортом устраиваются на них, закинув ногу на ногу. Тейт задевает при этом что-то в кустах вечнозелёного самшита и обнаруживает там керамического садового гнома в высоком колпаке и с румянцем во все щёки, взирающего на мир с наивностью и добродушием. — Почему у всех этих гномов лица клинических идиотов? — ворчит Тейт, удобней заворачиваясь в покрывало. — Эй, не обижай Вильгельма! — возмущается Флип. — Он тут дольше, чем ты на свете живёшь! Имей уважение! — Ты дал имя садовому гному? — Нет, — звучит с невозмутимостью. — Мне его представила миссис Эндрю. Тейт смотрит на Флипа нарочито опасливо, а потом качает головой: — Не, старик, тебя нужно срочно отсюда вытаскивать. — Куда-то типа твоего царства льда и безмолвия?.. Нет уж, спасибо. Сам живи в своём дорогущем оплоте зла. — Да уж, бесполезно звать тебя к разумной жизни. — Отвали. Они улыбаются друг другу и какое-то время молчат, лёжа на весеннем солнце и наслаждаясь его теплом, а потом Тейт осторожно заговаривает: — Слушай, хотел спросить. Я вчерашнее смутно помню… — Ещё бы! — хмыкает Флип и тут же добавляет: — Дружище, я без осуждения. — Короче… Ты не в курсе, я свои координаты той девице не дал случайно? — Ты правда не помнишь? Тейт зыркает на него, что Флипа вовсе не смущает: — Не волнуйся, ты свои принципы блюдёшь даже в состоянии отключки. Телефонов никто никому не давал. Эта новость Тейта успокаивает. — Поверь, я бы не позволил тебе совершить глупость и встал на твою защиту, — уверяет его Флип. — Второй пилот, все дела… Тейт приподнимает свою чашку, будто провозглашая тост: — Ты мой самый надёжный друг. — Я твой единственный друг. Тейт замирает, а потом изображает на своём лице что-то типа «справедливо» и уж после отпивает из чашки. — С моим характером неудивительно. — Вот вообще не соглашусь, — морщит нос Флип. — Да ла-а-адно… — тянет Тейт с некой гордостью. — Спроси об этом любого, кто со мной когда-либо работал или тех, с кем я спал. Флип порывается сразу ответить, но сдерживается. Какое-то время молчит, что-то обдумывая, а потом откидывается головой на матрац, прикрывает глаза, всем своим видом являя образец умиротворения, и резюмирует: — Ты не мудак. — С чего ты взял? — вскидывает Тейт брови — поворот беседы его явно забавляет. Флип складывает на животе руки, даёт себе десять секунд на размышления и, по прежнему не открывая глаз, выдаёт: — Ты жёсткий, но не жестокий. — А потом уверенно добавляет: — И знаешь, на тебя первого я бы рассчитывал, случись что. «И очень зря» говорит выражение лица Тейта, но Флип его не видит. — А то, как ты ведёшь себя с женщинами… это твой выбор. И я действительно не имею права его судить. — Но сам ты поступаешь иначе, — замечает Тейт. — А это уже мой выбор. — Никогда не понимал почему… Тейт произносит это без прежнего шутовства, чем заставляет Флипа повернуться к нему, открыв один глаз. — Мы говорим серьёзно? — щурится он под лучами солнца. — Угу. Флип какое-то время изучает его, а потом пожимает плечами: — У меня свой взгляд на женщин. Тейт молчит, ожидая продолжения, и Флип совсем другим тоном, как-то рассеянно произносит: — Мне кажется… есть в них нечто такое… Он замолкает, слегка хмурясь, словно настраиваясь на иной тон разговора, а потом неожиданно сознаётся: — Знаешь, я задумался об этом ещё лет в шестнадцать, — на недоумённый взгляд Тейта Флип усмехается: — Ага, в том самом возрасте, когда у тебя на уме только гулянки и по сути девчонки — единственное, на чём сконцентрирован твой подростковый мозг, но… Мне почему-то было интересно иначе смотреть на них. Говорить с ними, слушать. На вечеринках я был окружён девчонками не потому, что был офигенным соблазнителем, а потому, что я их слушал и мне правда было интересно. В этот момент я наблюдал за ними, пытался понять, но куда там — они странные существа, знаешь?.. Удивительные. Они живут эмоциями и проанализировать их, понять логически совершенно невозможно. — Флип запинается, пытаясь сформулировать мысль, и в итоге произносит: — Это как текучая вода — нельзя придать ей форму, удержать, но по ней можно плыть. И если позволить себе чувствовать, быть искренним, то можно установить с женщиной связь — точней, она тебе это позволит. Флип кивает, словно бы подтверждая: — И это правда нечто — когда тебе открывают двери, которые для других под замком. — Фетиш на эксклюзивность? Тейт не подшучивает, просто выражается сообразно себе. И Флип это знает: — Можно и так сказать. Получить то, что недоступно другим — это делает необычным и тебя, ты тогда себя ощущаешь… — его губы трогает улыбка: — Особенным. Ты будто в ином времени, иной реальности — воин, осаждающий крепость и с предвкушением ожидающий её сдачи. Тот момент, когда тебе вручают ключи… Улыбка Флипа становится шире, в ней сквозит проказливое, но чистосердечное торжество: — И это всегда ценно — несмотря на то, что меняются времена, нравы, вроде как сама мораль… — Люди не меняются. — В точку. Флип берёт паузу, долго думает — словно не совсем уверен, что может сказать, — а потом всё же произносит: — Я… Слегка смущается, но продолжает: — Короче — был у нас в университете один препод, вёл историю, и он рассказывал нам о древних племенах, живших ещё до нашей эры. Он говорил, что женщины были у них чем-то священным: им якобы было доступно особое знание, понимание воли высших сил. Потому к браку, к самой физической близости эти люди относились, как к таинству. Они верили, что через женщину, соединяясь с ней, мужчина познаёт бога, имеет возможность коснуться того, что ему, как просто человеку, недоступно. Их картина мира была основана на том, что женщина — та, кто обладает тайным знанием и потому сама является чем-то сакральным, проводником божественного в этот мир. Он взволнован, когда признаётся: — Такая вот теория, которой в чём-то придерживаюсь и я. Между ними воцаряется тишина — слышен только гуляющий меж веток деревьев ветер и возня птиц где-то в зарослях неподалёку. Флип смотрит на Тейта, ожидая его вроде как предсказуемой реакции, но тот вместо привычного сарказма, приправленного старым добрым цинизмом, выдаёт короткое: — Ого. — Звучит странно? — Звучит, как целая философия, — произносит Тейт так, будто ему самому не вполне понятно, как относиться к услышанному. — Которую ты не разделяешь. — У меня… другой опыт. Все понимают, о чём он — то, подо что Тейт заточен, вся его жизнь кардинально отличается от взглядов Флипа — тем не менее тот решается ещё высказаться, раз уж зашёл такой разговор: — Я знаю, что тебе важен выигрыш, важен сам факт победы — и в чём-то это похоже на то, что ты назвал моим «фетишем эксклюзивности», но… женщину же можно получить по-разному. Ведь когда она делает это из привычки или искренне желая — это разные вещи. И ощущения от такой победы тоже разные. Флип завершает честно, воодушевлённо: — Я хочу быть с женщиной, которая знает себя, чего она хочет. Ведь тогда она сможет и меня узнать. По-настоящему. Флип смотрит на Тейта своими карими лучистыми глазами, а тот молчит — попросту не знает, что сказать этому идеалисту. Разрушить его веру в романтику, в светлые чувства? — он не настолько жесток. Пусть ещё побудет в мире наивных. Придёт время и Флип сам увидит, что все его идеалы — лишь фантазии, с которыми реальный мир успешно борется. К сожалению, Флип очень скоро поймёт, что все его поиски обречены на провал: настоящие, а не мифические женщины, совсем другие. Они смотрят на тебя, как на кусок мяса — лишь ниже пояса, интересуясь тем, что в кармане и в ширинке — и не хотят смотреть в глаза. Уж тем более попытаться узнать тебя иль показать себя. Им нечего показывать. Всё, что они умеют — это отдаваться, причём задёшево, ибо Тейт (в отличие от них) всегда умел назначать выгодную для себя цену. Поэтому он ими так легко управляет. Поэтому они одноразовые… — Думаешь, я наивный? Тейт отрывается от своих размышлений и понимает, что пора возвращать беседу в прежнее русло. Он щурится, отвечая Флипу: — Думаю, в делах любовных ты гораздо успешней меня: мне для соблазнения требуются купюры и тело, а тебе — лишь слова. Прости, я недооценивал тебя, ты и впрямь истинный Дон Жуан, старик. Тейт подмигивает: — Только представь, сколько красоток мы можем вместе заполучить! Флип закатывает глаза и горько вздыхает, падая обратно на шезлонг. После чего констатирует, явно копируя миссис Эндрю: — Жениться тебе надо. Тейт громко и заразительно смеётся, а вот Флип невозмутим: он поправляет свою бандану, снова складывает на животе руки и подставляет лицо под весеннее солнце, прикрыв глаза и выглядя при этом таким же умиротворённым, как переживший зиму уличный кот. Тейт удобней устраивается на лежаке (отчего тот жалобно скрипит), меняет положение ног и на этот раз не задевает стоящего рядом Вильгельма, который выглядит по-прежнему беспечным и добродушным, совершенно довольным жизнью. «Счастливый идиот» — думает Тейт немного завистливо, прихлёбывая чай из семейного фарфора миссис Эндрю. ***