Пленённый рыцарь.

*** Просыпается Тейт рано, как и планировал, и сразу же отключает дополнительно установленные два будильника — они ему не понадобятся. Он частенько встаёт тяжело, особенно если не в выработанном режиме, но здесь в Гленфорте как-то иначе — успевает высыпаться. Наверно, всё же есть в этих россказнях про загородную жизнь и свежий воздух зерно истины — тут и впрямь дышится легче. Тейт чувствует мешанину ароматов — хво́и, смолы сосен, влажного камня и молодой зелени — когда отодвигает в сторону дверь и выходит наружу. Он уже принял душ и одет, но у него есть в запасе время. Как раз хватит выпить чашку кофе и съесть… интересно, как называются те штуки с фруктами, которые вчера приготовила Лил? Тейт очень надеется, что они остались, хотя если он будет продолжать есть такими темпами и не заниматься спортом, то очень скоро лишится заработанного тяжким трудом рельефа мышц. Серьёзно, надо бы заняться собой и найти какой-то зал, где он мог бы приводить себя в форму — сколько уж можно отлынивать? Тейт даёт себе обещание больше не искать оправданий, идёт в сторону бассейна, почти обходит его… И тут замечает Лил. Она на открытой веранде, расположенной на втором этаже (кажется, она примыкает к её спальне), одета совсем легко для прохладного утра — в спортивные леггинсы и футболку — и сквозь частокол балясин видно, чем она занимается. Это привлекает внимание Тейта: он даже останавливается, когда смотрит на замершую в статичной позе Лил — вытянутую струной с поднятыми вверх руками и молитвенно сложенными ладонями. Глаза Лил закрыты, она сосредоточена на своих ощущениях и не отвлекается ни на окружающие звуки, ни на робкий свет утреннего солнца, падающего ей на лицо. Ещё немного она задерживается в этом положении, а после очень медленно наклоняется, легко кладёт руки на пол (чем выдаёт свою гибкость), замирает и снова двигается: подаётся назад, потом вперёд, перетекает из позы в позу — совсем не торопясь, плавно — и со стороны это выглядит так непринуждённо, так легко… Тейт никогда не был поклонником йоги, всех этих асан и тому подобного. Когда он видел, как в зале облачённые в обтягивающее девицы с разноцветными ковриками в обнимку сбивались в стайки, обсуждая новый курс детокса, медитации или последние наставления очередного гуру, он предпочитал держаться от них подальше. Сам не знал почему — вроде девочки с классными фигурками его тема, но… было что-то искусственное во всех этих разговорах про осознанность, духовные практики, стремление к просветлению и движение энергий. Пожалуй, дело было в том, что подобными вещами Тейт не интересовался, ибо смысла в них для него, прагматика до мозга костей, никакого не было. И всё же в том, как занималась Лил… в этом ощущалось умиротворение. Нечто, полное покоя — впрочем, как и во всём, что она делала. Тейт резко вспоминает что «пялиться неприлично», особенно на ничего не подозревающего человека, так что поспешно отводит взгляд и идёт на кухню, где ещё остались те самые штуки с фруктами. На второй день они даже вкуснее думает он, прожёвывая одну из них. — Доброе утро! — звучит рядом. — Не знала, что вы уже встали. Лил приветливо улыбается, поправляет назад волосы и наливает себе кофе, добавляя в него молоко. — И я не знал, что вы ранняя пташка, — отвечает Тейт. — Предпочитаю начинать свой день в это время. — То-то я вас ни разу не встречал, отправляясь в офис. Лил снова поправляет волосы (они немного влажные), а потом садится на один из стульев, опираясь босыми ногами о перемычку внизу. — Я обычно уже занимаюсь делами, обдумываю идеи, — отпивает она из своей чашки. — Мой мозг лучше всего работает ранним утром. — Ах да, ландшафтный дизайн. — Моё основное занятие, — кивает Лил, — но у меня есть и другие интересы. Тейт не собирался спрашивать и всё же что-то толкает его: — И какие же?.. Ну, помимо способностей к кулинарии… Постойте, я угадаю, — он задумывается, а потом говорит: — Плетёный венок на входной двери, композиции и всякие мелочи в доме и на кухне — вы сами это делали. — Вы правы. Нравится? Обычно такие вопросы предполагают обязательное «да» в ответ, и в другой ситуации Тейт легко бы его выдал, однако сейчас что-то подталкивает его не идти по проторенному пути. — Я не очень хорош в декорировании и всех этих штуках, но… — замолкает он, прислушиваясь к себе, а потом выносит вердикт: — Мне нравится. — Вы не обязаны щадить мои чувства или проявлять такт, — говорит Лил совершенно благодушно. — Если вам не подходит, ничего страшного. — Нет-нет, я серьёзно… — он и впрямь честен и, желая доказать это, поясняет: — Я совсем не эксперт в таком, но то, что вы делаете, эти вещицы… — ему трудно подобрать эпитет и он использует самый нейтральный: — Они милые. Тейт думает какое-то время и добавляет: — Они вписываются в это место. Тейт обводит глазами окружающее пространство, попутно отмечая всё больше мелких деталей, которые ранее были словно вне поля его зрения, прежде чем замечает: — Женщины любят всё улучшать, украшать — такова их натура и, хоть я в этом совершенно ничего не смыслю, считаю желание привнести красоту в свой дом совершенно естественным. У меня в семье это делает мама, только у неё… — Тейт вспоминает родительский дом, полный предметов интерьера от самых дорогих брендов, — это иначе. — Каждому своё. — Именно. Тейт делает паузу, замолкает, пьёт свой кофе и когда в кружке ничего не остаётся спохватывается: — Кстати, хотел спросить — где тут у вас приличный спортзал? Вы наверняка знаете. — Видели, как я занимаюсь? Лил смотрит на него с хитринкой и Тейт подхватывает её настрой: — Не хотел быть сталкером, но так получилось. К слову, подсматривал я недолго. — Ерунда. Я всё равно сосредотачиваюсь на практике, ухожу в процесс с головой. Словно…. отключаюсь, понимаете? То, как это сказано, цепляет Тейта — будто Лил и вправду знает. Может чувствовать то же, что и он. — Понимаю, — говорит он чуть тише. — Но вы наверно… — Лил окидывает взглядом ширину его плеч и как-то смущённо исправляется: — то есть, точно не занимаетесь йогой или чем-то подобным. — На согласный кивок Тейта Лил вздыхает: — Мужчины считают подобное глупостями, исключительно занятиями для женщин. И очень зря. — Ну, вряд ли я найду удовольствие от нахождения в «позе собаки». — Он усмехается и уточняет: — Это единственное, что я знаю в йоге. — Вам бы больше подошла «поза воина». — Звучит неплохо. — И вы наверняка потрудились бы её сделать. Тейт знает, что это всего лишь шутка, но всё равно слегка заводится: — Я, конечно, не гибкий, как крендель, но пару упражнений наверняка бы осилил. — Ох, как самонадеянно, — щурит Лил глаза. И предлагает с невинным видом: — Может, присоединитесь ко мне как-нибудь? И посмотрим. Тейт ничего не может с собой поделать — нутро омывает тёплой волной: — Вызов? Принимаю, — его губы расплываются в коварной улыбке: — Только предмет выигрыша в нашем состязании буду выбирать я. — Согласна. Тейт протягивает Лил руку, и она жмёт её, скрепляя пари. Они смотрят друг на друга, глаза в глаза — серые смешливые Лил и тёмные охотничьи Тейта — и не разрывают рукопожатия, сохраняют его. Тейт чувствует, как женская ладонь почти тонет в его руке, такая она маленькая, и не удерживается: двигает безымянным пальцем, подушечкой которого скользит по тёплой коже и полосе серебра, оплетающей тонкий мизинец… — Но если серьёзно, я дам вам адрес зала, — Лил отнимает руку первой. Слезает со стула и немного поспешно идёт к раковине, чтобы вымыть свою чашку. — Буду благодарен, — смотрит Тейт ей в спину. — И дам ещё совет — попробуйте бегать. — Утром? — В любое время, — отвечает Лил, не оборачиваясь. — Но утром и на закате здесь особенно красиво. — Я учту это. Вода льётся ещё какое-то время, а потом чашка занимает своё законное место в шкафу. — Хорошего вам дня, Тейт. — И вам, — говорит он, наблюдая, как Лил обходит кухонный остров и направляется к себе наверх. Ему бы проявить сдержанность, хоть какое-то чувство такта, но он ничего не может с собой поделать — это первый раз, когда он видит её не в мешковатой одежде, не закутанную в нечто бесформенное, так что Тейт расправляется с муками совести и позволяет себе не отводить взгляд от того, что ему открылось. Пусть футболка просторна, зато леггинсы обтягивают, как вторая кожа, и Тейт в подробностях может рассмотреть стройные ноги с крепкими икрами, подтянутые сильные бёдра и те округлости, что выдаются из-под края футболки и никак не могут быть скрыты. Тейт недолго винит себя за любопытство, отмечает плавность изгибов и их женственность, и уже после опускает взгляд вниз, на босые ноги Лил, что легко и очень мягко, словно крадучись, ступают по дощатому полу. В этом есть нечто животное, от кошачьих повадок и Тейт со странной отрешённостью, бесконечно долго смотрит на чужую поступь, отмеряющую босыми подошвами деревянный пол — до тех пор, пока Лил не скрывается за поворотом. Только потом он отворачивается, берётся за телефон, собираясь проверить уведомления… и тут же раздражённо вздыхает. Ладно, сколько ещё он будет делать вид, будто не замечает очевидного и того, что Лил… Красива? Нет, пожалуй, он не станет использовать это слово — красивыми, по крайней мере стандартно, были те девушки, с которыми он имел дело ранее, а вот Лил… Притягательна, обладает шармом, хороша… Да чёрт с ним — сексуальна, в конце концов. И вообще, в этом же — в том, что он это озвучивает — нет ничего такого?!.. Не будь она матерью Флипа он давно бы оценил её на свой лад, вот он и оценивает: как любую женщину, с которой приходилось иметь дело. Женщины. Вот она, вся закавыка! Они всегда будили в нём инстинкт охотника — все без исключения. Тейту нравилось завоёвывать их сердца, всех сортов — будь то милые розовощёкие девочки, горячие красотки или старушки преклонного возраста. Победа всегда победа (дело ведь не только в сексе) и заполучить очередную привязанность, ещё одну симпатию в свою копилку было любимой игрой Тейта. Очень важной для него игрой. Не он это придумал, не сам взращивал — это было в нём столько, сколько он себя помнил. Безусловный рефлекс, который срабатывал в нём, стоило попасться на его пути очередной особе женского пола. Хотя, если уж по правде, разбивать сердца он не хотел — у него не было такой цели — он хотел…. владеть ими. Прочно в них обосноваться. Чтобы его помнили, чтобы его ждали. Чтобы он был значим, занимал в чьём-то мире отдельное место. А Лил… Что ж, ему как обычно хотелось ей нравиться — рефлекс, шаблон поведения. Мы все хотим нравиться другим, не так ли?.. Тейта выводит из размышления гудок клаксона с подъездной дорожки — а вот и Элис. Пора на работу. Они доезжают быстро и Элис снова молчит, непривычно тихая, но Тейту некогда с этим разбираться, во всяком случае не сейчас — ему нужно до обеда сделать все расчёты, которые ждут от него в головном офисе. Работы много, да ещё и перепроверить цифры хорошо бы, так что Тейт именно на этом сосредотачивает своё внимание — что вполне предсказуемо приносит результаты. Сделка одобрена, считай заключена, и Каннингему не увернуться от продажи — у него попросту нет другого выхода, учитывая то положение дел, которое сложилось на фирме в данный момент. Без вливания средств со стороны она загнётся, так что либо здесь и сейчас прибыль, либо тихая смерть впоследствии и Тейт даже не сомневается, какой из вариантов выберет этот добродушный толстяк и любитель ночной рыбалки. — Мистер Донован? В дверь робко стучали, кажется, но Тейт пропустил это мимо ушей, занятый своими размышлениями, так что реагирует только на повторный стук и просительный голос за дверью. — Да? В кабинет робко заглядывает Дорис. — Мистер Донован, простите, что отрываю. Просто хотела… извиниться. В её руках какой-то свёрток, замотанный в фольгу. — Извиниться? — За недавние неприятности, что по моей вине приключились. Тейт сначала не может сообразить о чём она, а потом до него доходит — точно же, история про сына и проблемы в школе. — А, вы о вашем уходе с работы, — невозмутимо напоминает он о её проступке. Дорис выглядит ещё более виноватой. — Да, я тогда подвела вас, а вы на меня рассчитывали… — её голос срывается, пока пальцы сминают фольгу вокруг овальной формы. Тейт смотрит на всё это с сожалением, которое со стороны легко принять за сочувствие. Он мог бы её успокоить. Мог бы сделать вид, что всё в порядке, включить своё обычное очарование и заполучить в свою копилку ещё одну симпатию, но это не то, что ему нужно в сложившихся обстоятельствах. Не то, что соответствует его целям и задачам. Потому Тейт убирает с подлокотника кресла руку, кладёт на стол, припечатывая документы тяжёлой ладонью, и очень ровно произносит: — Подвели. Игнорируя то, как вздрагивают плечи Дорис, он добавляет тем же тоном: — Так бывает, когда люди обладают недостаточной компетенцией и ведут себя непрофессионально. Он не чувствует никаких угрызений совести за то, что говорит это — он прав по всем фронтам. Пусть Дорис не привыкла к новым правилам, но такова реальность — жизнь меняется и, если хочешь выжить, нужно уметь быстро к ней приспосабливаться. — Мне жаль, что тогда так получилось, — почти шепчет она. — Просто мой старший сын… — Я всё понимаю, Дорис, — говорит Тейт, хотя нихрена он не понимает и понимать не хочет — он бы предпочёл пулю в голову, чем жизнь обывателя и зауряда, одержимого семейными ценностями. — Однако личными вопросами я попрошу вас заниматься в своё личное время. Ну или хотя бы не тогда, когда от вас зависит работа коллег. Дорис кивает, долго молчит, а потом неловко протягивает в его сторону овальный свёрток: — Ну всё равно — это вам. Тейт опускает на него взгляд и спрашивает: — Что это? — Пирог, грушевый… — Дорис совсем тушуется: — Надеюсь, вам понравится. Будто опасаясь, что Тейт откажется и отправит её восвояси, она торопливо ставит форму на стол, стараясь пристроить её куда-то между разложенных папок и документов. Тейт же смотрит на её суетливые движения отстранённо. — Пироги не решают ситуации, Дорис, — давит он ещё сильней — если уж разбираться с вопросом, то до конца. — Её решают дисциплина, проявленная ответственность и результаты, которых вы достигаете. У Тейта нет цели её унизить, он не получает никакого удовольствия от происходящего (ему вообще нет нужды самоутверждаться за счёт слабой женщины), но она должна понять новый расклад, как теперь тут всё будет, осознать изменения, которые ждут фирму — и тогда, возможно, Дорис останется здесь работать. Забавно, но Тейт на самом деле хотел бы увидеть, что она справится. К сожалению, способны на это единицы. — Я постараюсь оправдать ваши ожидания, мистер Донован, — обещает она. — Очень на это надеюсь, — говорит он, хоть и знает, что это ложь: Тейт давно уже ни на что не надеется. Он рассчитывает. Причём только на себя. — Вы свободны. Дорис кивает, бочком протискивается к выходу и исчезает так же тихо, как вошла. Тейт переводит взгляд на замотанный кокон фольги, очень долго на него смотрит, а потом вновь сосредотачивается на работе. Правда, теперь он не столь внимателен — состоявшийся разговор оставил за собой осадок и Тейт почему-то всё никак не может выкинуть его из головы. Ещё и пирог этот на столе. Выбросить бы его, чтоб глаза не мозолил, но найдут же, всё дойдёт до Дорис… Хотя с какого перепугу его должно волновать мнение какой-то там подчинённой? От дурацких размышлений Тейта отвлекает Стивен, который приходит к нему с отчётом о проделанной работе и нововведениях, которые он уже успел провернуть. Этот разговор, в отличие от предыдущего, приятен, заряжает Тейта: он обожает чувствовать, как происходят изменения в старой, отжившей своё системе; как она поддаётся, уступает натиску новой крови, что в неё вливается — так что его настроение быстро выправляется. Они обсуждают рабочие вопросы достаточно долго — до тех пор, пока Элис не объявляет им, что пора расходиться. Сегодня пятница, день короткий, так что все спешат домой к семьям или посидеть в баре, провести приятно вечер. Тейта тоже приглашают (это делает Стивен, причём очень дружелюбно), но Тейт отказывается — у него другие планы. Он просит Элис заехать в самый большой магазин, что есть в городе. Им оказывается вполне себе приличный маркет, рассчитанный на туристов. Недолго думая, Тейт берёт вино в деревянной коробке, самое дорогое, и той же стоимости продукты — всё подряд, наугад, что под руку подвернётся. Вполне удовлетворённый своими покупками, он вновь садится на переднее сиденье рядом с Элис, а вот провизия занимает место на заднем — там же, где и грушевый пирог Дорис — да-да, Тейт не придумал ничего умнее, чем взять его с собой. Ну а куда ещё он мог его пристроить?.. — Мистер Донован? Они уже на пути домой и Тейт отвлекается от волнообразной линии побережья, вместо ответа просто смотря на Элис. — Я хотела… у вас спросить… — запинается она, не отрывая глаз от дороги. Элис странно косноязыка (что совсем на неё не похоже) и Тейт решает облегчить ей задачу: — Да что там у вас случилось? Девушка тяжко вздыхает, а потом вдруг боязливо произносит: — Вы же не уволите Дорис? — Уволю? — взметаются вверх тёмные брови. — Ну да. Теперь очередь Тейта тяжело вздыхать — хотя чего удивительного, пора бы ему уже привыкнуть, что тут все всё знают. — Она очень переживает, всю неделю сама не своя, — поясняет Элис. — С ума сходит, волнуется. Ей никак нельзя сейчас потерять работу. Ну началось… — Я не собираюсь её увольнять. — Правда? — оживляется Элис. — С чего бы? Из-за одного замечания?.. Собственно, у меня пока что полномочий для этого нет — фирма всё ещё принадлежит вашему боссу. Это явно успокаивает Элис и она продолжает уже не с такой тревогой: — Понимаете, ей… сложно сейчас. Очень. Она ведь молодец на самом деле. Серьёзно, она отлично со всем справлялась, пока… Так. Только не это. У Тейта просто нюх на душещипательные истории, от которых он старается держаться как можно дальше. — У Дорис тяжёлая ситуация. А вот и оно. Элис будто прорывает и слова начинают литься потоком: — Полгода назад у неё беда случилась, умер муж — внезапно, от разрыва сердца. Это стало настоящим ударом для неё и детей — а для старшего так особенно. У него начались проблемы в школе — прогулы, драки, учёба вся полетела — и Дорис приходится с этим разбираться, да ещё и тянуть на себе семью. Раньше муж занимался всеми вопросами, был главным добытчиком, а теперь Дорис одна осталась, и помочь ей некому — она приезжая, а из родственников мужа только старая мать, за которой самой уход нужен. Чёрт. — Дорис работает на фирме давно, сколько я себя помню, так что мы все поддерживаем её, как можем — подменяем там, с работой прикрываем, по хозяйству тоже. Я, бывает, с младшим её сижу — мелкий ещё, ему четыре года, но мальчишка сметливый, хороший. Удивительно, но в своём возрасте он уже понял, что случилось и иной раз как задаст вопрос — про папу, про то, где он сейчас — так аж слёзы наворачиваются. Но я-то пришла и ушла, а Дорис… она же в этом живёт. Пытается, по крайней мере. Хотя как ей это удаётся — как вообще можно пережить потерю любимого человека? — я ума не приложу. Я вот никого ещё не теряла. Даже бабушки с дедушками все живы, а отношений серьёзных у меня так-то ещё и не было… Тейт молчит, смотрит на говорящую без остановки Элис (от волнения та крепко сжимает руль и шмыгает веснушчатым носом) и ему бы отчитать её за фамильярность, за нарушение субординации и личных границ, в конце концов, но отчего-то он не злится. Почему-то злиться на альтруистичную, во многом наивную и совершенно прямодушную Элис у него никак не получается. — Я не то, чтобы разжалобить вас, всё это говорю, а просто… чтобы вы знали, — считает нужным она пояснить. Поворачивается к нему и уточняет слегка испуганно: — Ничего же, что я сказала? Ну вот и что ей ответить? — Всё хорошо, Элис, — говорит он, хоть и сам не понимает, зачем. — Ага, — энергично кивает она, подбадривая в первую очередь саму себя, отчего её кудряшки забавно прыгают. — На дорогу смотрите, — напоминает Тейт. — Точно! Они сворачивают в сторону и углубляются в лес. Вскоре они выезжают на уже хорошо знакомую Тейту дорогу и оказываются на месте. Он забирает с заднего сиденья покупки, прощается, желая Элис приятных выходных, и идёт в дом, дверь которого не заперта — кажется, Лил сегодня никуда не ушла. Для Тейта это не проблема (у него с собой есть ключи, которые Лил ему в первый же день выдала), но почему-то ему бы хотелось увидеть её — в этой своей домашней одежде, занятую готовкой, окружённую ароматом еды, запахом нагретого дерева, идущим от посуды на плите паром… Стоп — кажется, на него слишком подействовали все эти душещипательные разговоры о семье. И всё же у Тейта что-то ёкает в животе, когда перед его глазами предстаёт именно та картина, которую он себе только что напредставлял. — Вы рано, — оборачивается к нему Лил, ополаскивая под водой руки. И смотрит на него, пока вытирает полотенцем мокрые пальцы. — Это вам, — выходит у Тейта как-то скомкано, не с той залихватской уверенностью, с которой он собирался вручить Лил свои дары. Да и выглядит он при этом не особо презентабельно — пакеты в одной руке, деревянная коробка с вином в другой, а замотанная в фольгу форма с пирогом где-то подмышкой, ещё и давит в бок. Лил замечает это и перво-наперво забирает у Тейта именно её. — Боже, вы что, скупили полмагазина? Не стоило… — Глупости, — отрезает он и тут же добавляет мягче: — Надеюсь, вам понравится. Лил замолкает, а потом просто благодарит его: — Спасибо. Она ставит пакеты на столешницу рядом с холодильником, начинает перекладывать в него продукты, а Тейт в это время стоит у неё за спиной, опираясь бедром о кухонный остров и наблюдая, как она это делает, как вдруг зовёт её: — Лил… — Да? Он испытывает краткое ощущение невесомости, когда говорит: — Не хотите сегодня поужинать вместе? И отчего-то уточняет: — Со мной. Рука Лил с зажатым в ней сыром горгонзола ни миг замирает, а потом продолжает движение. — Я не против. — Тогда через полчаса? — Лучше час, — предлагает она. — Я как раз успею отправить почту — разберусь на сегодня с делами. — Идёт. Тейт выходит с кухни, неспешно спускается по ступенькам веранды и с той же скоростью обходит бассейн, по пути обозревая сад и замечая новые цветы, которые в нём распустились. Уже в домике для гостей он стаскивает с себя одежду, принимает душ, а потом слишком долго выбирает, что надеть, сосредотачиваясь именно на вещах, а не на том странном чувстве ожидания, которое он испытывает. В итоге Тейт останавливает свой выбор на том, что никогда бы не надел на свидание (потому что это вовсе не свидание) — удобные песочные брюки-карго и простую белую футболку. Чуть больше времени, чтобы уложить волосы, сегодня они почему-то особенно непослушные, и вот он готов. Последний штрих — немного «Хьюго Босс» на влажную кожу — и Тейт выходит наружу, аккуратно задвинув за собой дверь. Ещё не стемнело, солнце только начинает опускаться за горизонт, но по саду уже крадутся тени: ползут меж деревьев и клумб, прячутся в кустах папоротника и стелются по траве, устраиваются под камнями. В летнее время вечер наступает быстро, а в Гленфорт почти пришло лето — всего за последние два дня оно нагрело воздух, пропитало стены и с каждым днём всё больше вступало в свои права, предвещая в очень скором времени полноценную жару. Впрочем, здесь — живя практически в лесу и так кстати имея под боком бассейн — её можно было не опасаться. Тейт скользит взглядом по голубой, абсолютно невозмутимой воде и идёт дальше по ступенькам веранды к гостеприимно открытым в дом дверям. Где уже колдует Лил. Тейт смотрит на неё и про себя отмечает, что сегодня они оба словно изменили своему обычному стилю: он предпочёл удобство, а она — элегантность. Именно таким ему кажется её образ: льняные брюки-капри в духе пин-ап с высокой талией и заправленная в них блуза без рукавов в тонкую полоску. Есть в этом что-то от итальянской аристократии, любящей проводить время на Лигурийском побережье — впрочем, Лил, по мнению Тейта, в своём наряде даже более органична, чем иные итальянки. — Я не рано? — Очень даже вовремя, — оборачивается она к нему, одновременно выкладывая на блюдо большие куски мяса с остролистыми веточками. Тейт втягивает носом пряный аромат, и предлагает: — Помочь? — Да, сейчас передам вам. Поставьте на стол. Она продолжает выкладывать мясо, аккуратно поправляет на нём веточки розмарина, а Тейт в это время подходит к ней со спины. Смотрит на линию волос, открытую шею и дальше по выступающим позвонкам, шёлку блузы — невольно опускает взгляд ещё ниже. Затянутая высоким поясом талия кажется тоньше, а плотная ткань словно корсетом утягивает прогиб поясницы, который так любят выставлять напоказ в соцсетях жадные до внимания девушки — шаблон, который Тейту давно набил оскомину на зубах — но здесь… Это другое. — Держите, — поворачивается к нему Лил и вручает блюдо. Тейт берёт его и ещё одно — с молодым картофелем, посыпанным рубленной зеленью. Он ставит всё это на большой стол из белёной древесины, на котором уже стоят приборы, нарезанные закуски, сыр и разложенные по тарелкам овощи, а когда собирается снова помочь Лил, слышит почти приказное: — Нет-нет, садитесь! Всё уже готово. Он устраивается на одном из венских стульев и не успевает даже проверить почту (телефон всегда при нём, это уже привычка), как место рядом занимает Лил. Тейт немного тушуется, не зная, с чего начать, и положение спасает Лил. Очень непринуждённо она ухаживает за ним, раскладывает по тарелкам еду, одновременно рассказывая последние городские новости и вовлекая Тейта в беседу о начавшейся регате, погоде, о его впечатлениях от Гленфорта и местном колорите, людях… Тейт сам не замечает, как постепенно расслабляется. А уж когда дело доходит до стейков… — Господи боже, это нечто! — декламирует Тейт, пока нещадно кромсает ножом подпаленный с боков кусок мяса. — Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, — цитирует Лил. — К моему — однозначно. — Так просто? — приподнимает она бровь. — Ага — настолько же просто, как научиться вот так готовить, — фыркает он, прежде чем сцепить с вилки зубами последний кусок. Прожёвывая его, он бормочет: — Я с ходу могу назвать десяток ресторанов, которые позиционируют себя элитными, но еда в которых хуже вашей. — Это мне льстит. — Отлично — в том и была задумка. Немного лести никогда не повредит. Особенно, если нужно получить желаемое. — Желаете ещё стейка? — Само собой. Лил смеётся, но свою порцию мяса Тейт получает. Пока он расправляется с ним и оставшимся гарниром, Лил идёт на кухню, чтобы достать десерт из холодильника и уже после включить освещение в столовой зоне, приглушённо-мягкое. В ярком свете нет нужды — ещё не стемнело, в сад только прокрались сумерки и постепенно тускнеющее небо можно хорошо рассмотреть на фоне листвы и тонких стволов мерно покачивающихся сосен. Вокруг очень тихо (никаких звуков, кроме скрипа деревьев и еле слышного стрёкота сверчка в траве) и это создаёт ощущение непривычного уединения, настоящей оторванности от большого мира. Десерт занимает своё место на столе, и пока Тейт поглощает сливочный с горьковатым привкусом кофе тирамису, Лил делает то же самое, попутно рассказывая о следующем этапе регаты: одиночной гонке парусных яхт, самой престижной. Обычно именно она вызывает наибольший ажиотаж и победа в ней является заветным для многих яхтсменов призом. На неё соберётся весь город и Лил советует Тейту обязательно на неё пойти — соревнование обещает быть захватывающим — как вдруг спохватывается, вспоминая: — Постойте, всё забываю вам отдать! Она выходит в коридор, почти сразу возвращается и кладёт перед Тейтом ключи: — От машины Филипа — небольшой внедорожник, стоит в гараже. Её губы трогает невесомая улыбка: — Знаю, это не то, к чему вы привыкли, но на экстренный случай сгодится. Вам же нужно на чём-то ездить. Кажется, Тейт уже утратил способность удивляться великодушию и щедрости этой женщины, потому лишь разводит руками: — Слушайте, ну… — Никаких возражений — просто берите и пользуйтесь, когда вам нужно. — А вы? Лил меняется — становится резко серьёзной, опускает взгляд — а потом говорит: — У меня свои средства передвижения. Тейта подмывает расспросить её подробней, он чует в этом нечто важное, но ещё чутьё говорит ему не затрагивать эту тему. Пока. — Совсем из головы вылетело… — Лил переводит разговор на другое. — Вина? По телу Тейта уже разлилось приятное тепло, он разморен вкусной едой, уютом вечера и непринуждённостью общения, так что говорит честно: — Я бы предпочёл что-то покрепче. Лил кивает, достаёт из шкафа бутыль скотча с двумя стаканами и наливает в оба, один пододвигая Тейту. Садится рядом, после чего они молча чокаются и без тостов пьют: он — откинувшись на выгнутую спинку стула, а она — чуть касаясь боком стола и уложив на его поверхность правое предплечье. Той же рукой Лил держит стакан, потихоньку крутит — накрывая сверху, перебирая обод длинными пальцами — прежде чем снова отпивает из него очень мелкими глотками. Тейт наблюдает за ней лениво, с животной сытостью, а алкоголь её лишь усиливает, делает тело и разум непривычно расслабленными. В этом состоянии Тейт отводит взгляд к распахнутым в сад дверям, только сейчас замечая, что на улице стемнело. Лил вдруг произносит: — Кстати, ваш грушевый пирог всё ещё на столе. Тейт переводит на неё взгляд и понимает, что у неё есть догадки на сей счёт, причём верные. — Не хотите поделиться историей? — спрашивает она, подтверждая. Тейт думает говорить или нет — нужно ли это ему и стоит ли оно того — а потом решает всё же рассказать о ситуации с Дорис. Наверное для того, чтобы окончательно расставить все точки над «i». А может, для того, чтобы услышать от Лил правду, которая большинству людей вряд ли понравится, но его особо не зацепит. Тейту так часто говорили, какая он беспринципная сволочь, что он со счёту сбился (бери он деньги за каждый раз, давно бы уж сколотил состояние), так что он рассказывает Лил обо всём. Она слушает, по-прежнему удерживая свой стакан самыми кончиками пальцев, а потом говорит осторожно: — Можно задать вам вопрос? Тейт соглашается без сомнений: — Да. — Эта ситуация… Она вызвала в вас сожаление? И снова — никаких сомнений: — Нет. Я не сожалею. Я всегда думаю, прежде чем говорить, и привык отвечать за свои слова. И я не чувствую за собой вины — я сказал, как оно есть, всего лишь озвучил настоящее положение дел, хотя люди почему-то отчаянно этого избегают, а любого, кто пытается привить им трезвый взгляд на вещи или хоть каплю здравомыслия считают чуть ли не воплощением Сатаны. — Тейт усмехается, вспоминая «сына Вельзевула» — как ни крути, весьма характеризующее его прозвище. — Я не думаю, что неправ, хоть и понимаю, что в чужих глазах я выгляжу бездушным человеком, приличной такой сволочью — но меня это мало волнует. Мнение других меня не интересует. Тейт берёт свой стакан, допивает скотч одним глотком и внезапно слышит: — Вы очень честны — в первую очередь с самим собой. И по-своему правы… но всё же вам отчего-то не по себе. Она проницательна — этого у Лил не отнять. — Есть такое. Просто я смотрю на этих людей… — Тейт ухмыляется, но совсем не тем акульим оскалом, который он привык демонстрировать. — Пожалуй, это не вполне справедливо — требовать от них, привыкших жить совсем другой жизнью, того, что требует от своих сотрудников моя компания. Будь я где-нибудь в столице или одном из крупных городов я бы даже бровью не повёл, увольняя работника за некомпетентность — уровень подготовки и профессионализма там другой. А здесь… — Тейт пытается придумать подходящую метафору и в итоге выдаёт: — Ждать от этих людей успеха всё равно что ожидать написания симфонии от того, кто только освоил ноты. — Думаете, непосильная для них задача? — Слишком сложная, — пожимает он плечом. — Перескочить с мелкой фирмы на уровень корпорации вот так, по щелчку, практически невозможно. Тейт отставляет в сторону стакан, почти жалея, что он пуст: — Однако, всё это разговор бессмысленный: я уверен, что при покупке фирмы большинство её работников будет уволено, если не все. Таковы правила. Не я их писал, но я им следую — это вопрос не столько лояльности, сколько, опять же, профессионализма. — Он берёт паузу, а потом решает уточнить: — Я не сторонник двойных стандартов, те же правила применимы и ко мне: нарушь я их, и заслуживал бы ровно тех же последствий. Потому предпочитаю не совершать ошибок — представляю, чем это чревато. И совершенно точно не считаю себя особенным. Я очень хорошо знаю, что незаменимых не существует и провалов в бизнесе не прощают никому. Он закончил, ему добавить нечего, и он смотрит на Лил, ожидая её реакции. А она всё молчит, задумчиво покручивая стакан пальцами, постукивая ими по стеклу… Лил вдруг цепко обхватывает его, в один присест допивает и смотрит на Тейта — прямо, пристально. — Филип говорил, что вы человек целеустремлённый и жёсткий. Это не то, что мне подходит, но… Тейта как-то слишком задевают последние слова, но не успевает он их обдумать, как Лил произносит неожиданное: — …это было именно тем, что помогло Филипу в своё время — самое тяжёлое для него время, когда он только начал приходить в себя после… Тейт застывает, когда осознаёт, о чём она. — Хотела поблагодарить вас за это, — говорит Лил. А потом невесомо, как-то даже утешающе касается его руки. Слишком медленно Тейт опускает взгляд на узкую ладонь, лежащую поверх его массивной пятерни. Его мысли путаются, он странно теряется, а сердце отчего-то начинает биться быстрее в непонятном смятении, и в итоге он бросает резко: — Но я же ничего не сделал… — Вот именно, — улыбается Лил. — Вы просто были собой. Дали Филипу ту твёрдость и цельность, которой ему тогда так не хватало. И главное — были тем человеком, который не знал о… — Тейт чувствует, как подрагивают её пальцы, — …обо всём, что случилось. Рядом с вами он смог пережить потерю, двигаться дальше. В серых глазах становится ещё больше тепла: — Я просто хотела, чтобы вы об этом знали. Знали, что вы сделали для Филипа и как важны для него. Только на миг касание становится более тесным, прохладные пальцы обнимают костяшки Тейта, прежде чем Лил убирает руку. — Вы такие с ним разные — абсолютно разные, никаких вроде точек соприкосновения, но… — она смотрит она на него с улыбкой и невесомой нежностью. — Так иногда бывает — мы встречаем неподходящих вроде нам людей в самое подходящее для нас время. И всё складывается. Тейт непривычно робеет, теряется, но всё ж проговаривает: — Не уверен, могу ли… — Спрашивайте. Он и так уже всё понял, но хочет знать наверняка: — Поэтому Флип уехал из Гленфорта? Лил медленно кивает: — Да. Не мог здесь оставаться. У них с отцом была тесная связь, очень глубокая и он… Мы все были убиты случившимся. Она произносит это спокойно, но Тейту даже представлять не хочется какова цена этого спокойствия. — Вы с ним это обсуждали? — спрашивает теперь уже она. — Он вам что-то рассказывал? — Нет, — отрицательно качает головой Тейт. — Точнее, только раз и я понял, что не имею права сам затрагивать эту тему. Лил усмехается одним уголком губ: — А вы говорите — жестокий, бездушный… Да в вас больше понимания и чуткости, чем в иных, мнящих себя святошами. Они смотрят друг на друга, глаза в глаза — серо-стальные Лил и бархатно-карие Тейта — и ни один их них не отводит взгляда. Тейту кажется, что так на него давно не смотрели: прямо, видя его подноготную и не пытаясь при этом запихнуть её в клетку либо белой, либо чёрной морали. Не оценивая, как желанный приз, кошелёк или беспринципного выродка… Впрочем, он вообще не может вспомнить, когда на него смотрели таким образом. То есть — когда это делала женщина. — Спасибо за ужин, он был чудесным, — Тейт первым нарушает воцарившуюся между ними тишину. — Однако уже поздно. — Вам спасибо, — подхватывает Лил. — Это правда был прекрасный вечер. Они встают из-за стола, Лил начинает убирать посуду, складывает приборы, но на предложение помощи отвечает отказом и Тейт не спорит. Я прекрасно со всем справлюсь в её устах звучит вежливо, но однозначно решительно и Тейт понимает, что Лил нужно побыть одной. Честно говоря, ему тоже нужно уединение, переварить услышанное, так что он желает ей спокойной ночи и выходит сквозь двустворчатые двери в опустившуюся на лес тьму — однако будучи уже на ступенях, Тейта словно что-то дёргает. Он не оборачивается, но чувствует, что на него смотрят — всем своим нутром, покрытой мурашками кожей, самим загривком, который будто погладили ладонью… Впрочем, возможно он ошибается. Возможно, ему просто этого хочется. ***