Пленённый рыцарь.

Утро начинается отвратительно. Мало того, что Тейт всю ночь мается от тяжёлого сна, пробуждение оказывается ещё более мерзким: голову не отпускает, глаза режет от недосыпа, но самое неприятное отнюдь не это. Тейт по-прежнему лежит на животе, уткнувшись лицом в матрас, и чувствует дискомфорт, который заставляет его приподнять тяжёлую, как чугун голову, болезненно морщась, а затем и себя — чтобы посмотреть, отчего же столь странное ощущение где-то в районе паха. Тейт смотрит вниз, на покрытую влажными пятнами простынь, досадливо выдыхает и с глухим стоном откатывается в сторону. Зашибись — добро пожаловать в мир подростковых поллюций и позора! Только этого ему для полного счастья не хватало. Тейт лежит какое-то время, примиряясь с действительностью, а потом вылезает из постели. С усталой безысходностью он смотрит на заляпанную простынь, прежде чем сгребает её, в раздражении стаскивает и комом отправляет к грязному белью, которого накопилось столько, что корзина не закрывается. Тейт отпихивает её подальше, пока умывается холодной водой — что ему вовсе не помогает. Голова гудит и помочь ему может только крепкий кофе, возможно пробежка и уж точно перезагруз мозга, который любым способом надо себе устроить. Тейт думает, что с последним он определится после кофе, так что натягивает шорты с футболкой и без особого рвения направляется в сторону кухни. Он идёт в дом, размышляя, хочет ли встретить там Лил. Прямо сейчас — нет. Он слишком потрёпан для того, чтоб столкнуться с ней лицом к лицу. Обнадёживает, что это маловероятно — времени почти одиннадцать и это значит, что она, ранняя пташка, давно проснулась и отбыла к своим драгоценным цветам. Будь они неладны. На кухне тихо и пусто — непривычно. Столешница чиста, не считая оставленного Тейтом ночью стакана. Его он старается не замечать, пока делает себе как можно более крепкий кофе. Добавляет в этот раз молоко, находит какой-то очень полезный, судя по описанию на упаковке, йогурт, но в итоге засовывает его обратно и завтракает одним кофе. Тейт пьёт его, слушая тишину, в которую погружён дом. Прокручивает в голове события этой ночи. Сейчас эмоции не так остры, и всё равно они Тейта ох как задевают. Отказ Лил он переживает остро, болезненно, что бы он там себе ни говорил. Он списывает всё на уязвлённое эго, на задетую гордость, но не может отрицать, что произошедшее действительно задело его за живое, прошло сквозь обычно непроницаемую броню… Да уж, подобного не ожидаешь от такой тихони, как Лил, но Тейт сам виноват — позволил тому случиться. В его системе координат именно так всё происходит: реальность не сваливается ему на голову, а он сам, своими действиями её создаёт. Тейт давно взял за правило винить не внешние обстоятельства, а искать причину в себе — не потому, что он такой охрененно просветлённый, а потому, что в подобном случае проще вернуть контроль, выправить ситуацию под себя. Правда, пока у него на этот счёт ноль идей. Пока он просто хочет дать себе передышку и перестать гонять по кругу воспоминания и донимающие его мысли. И всё же… Он же сам понимал, что легко ему взаимности не добиться, даже радовался этому, предвкушал — так что не так? Дай Лил ему сразу то, что он хочет, уступи — и он был бы разочарован, как всегда и со всеми. Здесь он рассчитывал на другое, на качественную игру — в этом был смысл — но как только замаячила возможность лёгкого выигрыша, Тейт, получается, ринулся туда, сломя голову. Не подумал, не просчитал, как идиот пошёл по проторенному пути — за что и получил. И теперь сидит тут, злится на себя, но больше, конечно, на неё — за то, что не следует его правилам, игнорирует, сама их устанавливает… Неужели карма действительно существует и Тейт дожил до того, что теперь играют уже с ним? Неужели привычная для него расстановка сил поменялась и теперь уже самого Тейта поставили на доску, определили ему роль фигуры и двигают в соответствии со своим замыслом? Нет, Лил не такая. Не потому, что она пытается его в этом убедить или Тейт так себе придумал — а потому, что это правда. Будь она из зубастых или пытайся ею быть, Тейт сразу бы это почуял и вёл себя соответственно — он знает, как плавать среди пираний, давно научился. А вот Лил… она про другое. Про честность и какую-то запредельную, едва выносимую искренность. Искренность его подкупает — и раздражает в то же время. Потому что это то, чего Тейт понять не может. И что никогда не позволял себе, не мог… Ладно, надо переключить мысли. Тейт раздумывает какое-то время, достаёт телефон и набирает номер. — Мистер Донован? — слышен в динамике удивлённый голос Дорис. — Доброе утро. Надеюсь, не разбудил. — Да вы что — мои уже второй час, как встали. — Отлично. Хотел по документам кое-что уточнить. Со стороны Дорис раздаётся стук посуды, хлопанье дверцы и какое-то шипение. — Отчёт вам Стивен должен был отправить, — говорит она немного глухо — кажется, прижала трубку к уху. — Видел, я про другое — документация касательно продажи фирмы уже готова? — Почти всё, насколько я знаю, — шипение повторяется. — Там мистер Каннингем какие-то правки хотел внести, то ли пожелания — я не знаю точно, но вся информация у вас распечатанная на столе лежит. Я как вчера утром вам её подготовила, так и оставила. — Я понял. Хорошо бы взглянуть на неё. — К сожалению, отправить электронно вам её не могу, по крайней мере правки мистера Каннингема. Они только на бумаге. — Понятно, — выдыхает Тейт, ничуть не удивившись. — Значит, придётся ехать. На заднем фоне слышен детский голосок, требующий ещё один блинчик. — Вы что, на выходных в офис поедете? — интересуется Дорис после короткого «доешь этот». — Да может, и прямо сейчас, чего откладывать. — Сейчас? Ну, как хотите, конечно… А у вас ключ есть? Тейт морщится, слыша в трубке громкий стук посуды и какую-то возню, голоса препирающихся детей, и произносит: — Да, Элис мне его на всякий случай выдала. — Тогда внутрь попадёте. Замок там один. — Я разберусь. — Хорошего вам дня. — И вам, Дорис. Тейт кладёт трубку. В принципе, чего откладывать — съездит в город, посмотрит документы, заодно голову проветрит. У него сейчас там бардак, а нет лучше способа перезагрузить мозги, чем заставить их работать над какой-то задачей. Решено — смотается в офис, но прежде… Тейт вспоминает про свою разобранную постель и думает, что надо бы взять бельё из кладовой. Сделать это лучше сейчас — та расположена в той части дома, где живёт Лил, так что если Тейт хочет поменьше сегодня пересекаться, самое время. Так он и делает. На втором этаже он ненадолго задерживается, смотрит через проём огромного окна на бассейн, и уже потом идёт в пространство, которое принадлежит Лил. Здесь он бывал пару раз, так что знает, куда ему нужно: дойти до самого конца коридора, свернуть за угол и упереться в двери, ведущие в кладовую, которая по сути является большой системой для хранения, куда Тейт преспокойно может зайти. Там он копается на полках, привередничает, в итоге выбирает чёрный комплект белья и собирается идти обратно… Ему кажется, или он и впрямь что-то слышал? Тейт замирает, навострив уши, и долго ему это делать не приходится — он снова улавливает посторонний звук и щелчок замка. Сквозняк, может? Тейт пятится спиной, выглядывает из-за угла и замечает, что дверь одной из комнат приоткрыта. Странно, вроде когда он шёл мимо, всё было в порядке — а тут ещё откуда-то с той стороны раздаётся тихая возня, какое-то шебуршание… Может, окно распахнулось и сквозняк занавеси треплет (или что там ещё в таких случаях приключается)?.. Ладно, не ему с этим разбираться, так что он забирает то, зачем пришёл, идёт обратно и минует половину коридора, когда слышит звук, происхождение которого в этот раз он точно может определить. Шум льющейся воды. Та-а-ак, и что бы это значило? В общем-то, он уже знает ответ — просто не хочет признавать, что так облажался. Значит, Лил на самом деле в доме, всё это время была у себя и крепко спала (в отличие от него), а теперь встала и собирается заняться привычными делами, для чего пошла в ванную — а ещё она в любой момент может из этой самой ванной выйти и столкнуться нос к носу с Тейтом, разгуливающим около её спальни, как у себя дома, и это будет охренеть как двусмысленно выглядеть после того фееричного шоу, которое он ночью устроил. Так что валить надо как можно быстрее, а ещё умудриться как-то проскочить мимо приоткрытой двери и сделать это незаметно — что будет невозможно, если Лил окажется к ней лицом. Чёрт, слишком много шансов быть пойманным с поличным — впрочем, ровно столько же возможностей того избежать. Не попробуешь — не узнаешь, и Тейт сомневается ровно две секунды, прежде чем проходит перед ванной с полуоткрытой дверью… Можно выдохнуть: он в безопасности, Лил его не заметила. А вот он её — да. И то, что он видел, заставляет его сделать самую идиотскую на свете вещь — вернуться. Тейт делает два шага назад, аккуратно придерживает пальцами дверь и заглядывает сквозь щель внутрь. Здесь просторно, светло. Много дерева, золотистой латуни, белого и изумрудно-зелёного. Около проёма окна возвышается ванная со стоящими вдоль одного края оплывшими свечами, а в углу за стеклянной стеной душевая. Где и находится сейчас Лил. Тейт смотрит на обнажённую женскую фигуру, шагающую под струи воды, и про себя хмыкает — впору верить в знаки судьбы, провидение или о чём там оголтелые романтики поют в таких случаях?.. Серьёзно — может, стоит оглянуться в поисках голожопого летающего младенца со стрелами под мышкой, который горазд на такие каверзы и от нечего делать выбрал Тейта в качестве своей жертвы, подсовывая ему ситуации, которые ну никак нельзя принять за простые совпадения? Потому что — реально, — это уже нихрена не смешно… Лил стоит к нему спиной, поначалу не двигается, а потом очень плавно наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, подставляя ключицы под льющий сверху поток воды. Волосы с выгоревшими прядями намокают, льнут к лицу и Лил поправляет их замедленным жестом, замирает пальцами на затылке, а после скользит ими на шею, чуть её потирает или скорей разминает — будто мышцы побаливают (что более чем вероятно после вчерашней работы в саду). Она запрокидывает лицо вверх, стоит так какое-то время, а потом отклоняется к стене и опирается о неё боком, очень расслабленно. Лил почти не шевелится, позволяет воде скользить по своему телу, а себе — получать удовольствие от этого нехитрого действа. Её поза ленива, редкие движенья неторопливы — она определённо наслаждается процессом… И вместе с ней Тейт. Он не чувствует никаких угрызений совести за то, что подглядывает, наоборот — доволен. И впечатлён. Стекло душевой не запотело, всё ещё прозрачно, так что позволяет вполне подробно рассмотреть Лил, во все-е-ех деталях… Тейт усмехается — он думал, что ночное происшествие было подарком судьбы?.. Что ж, это было до того, как вселенная подкинула ему вот этот. Тейт оглаживает взглядом фигуру Лил — сверху донизу, неспешно. Его глаза обводят мокрые плечи, спину, прогиб поясницы и ту плавную линию, в которую Лил изогнулась, опираясь боком о стену, останавливаются на тонких предплечьях, с которых течёт вода, перемещаются на тяжесть бёдер, но тут же взметаются вверх, на округлость груди, стоит Лил развернуться, подняв руки к волосам, и начать их мыть. В таком положении Лил выглядит эффектно, словно со страниц глянцевого журнала — вот только там не встретишь подобной естественности. Там всё направлено на привлечение чужого внимания, Лил же глубоко безразличны сторонние взгляды. Она не доведена до совершенства диетами, косметологией или изматывающими упражнениями в спортзале и всё же оно в ней есть — то самое совершенство. Другое — которое идёт не от обёртки, а от… наполнения. И, наверно, именно это делает её для Тейта столь притягательной — в ней есть что-то, что ему отчаянно хочется взять, непременно заполучить — и её саму заодно, разумеется… Тейт не сдерживается, снова охаживает её алчным взглядом и не может не замечать в этот момент, насколько она цепляет его, попадает в само нутро, поджигает. Он не может не думать, насколько желанной — до ненормального, до зависимости, какой-то извращённой одержимости — она кажется ему во всех своих проявлениях: как ни одна женщина, с которыми он имел дело ранее. Настолько, что у него при одном её виде сохнет во рту, ладони потеют, а внизу живота… Ну-у здравствуй, дружище. Возбуждение тянет пах, гулко стучит под кожей и Тейту хочется высвободить его, отдать. Поместить туда, где ему и место — всего-то нужно переступить порог, войти, отодвинуть стекло тонкой преграды… Лил оборачивается в поисках полотенца и Тейту приходится отпрянуть в сторону. О дальнейшем наблюдении не может быть и речи, так что он с досадой выдыхает, бесшумно отдаляется от двери и выходит из коридора прочь. На кухне не задерживается — сразу идёт к себе, где бросает добытое бельё прямо на голый матрас. Смотрит на него, залипает, представляет… Так, надо брать себя в руки и делать то, что собирался делать изначально. Тейт переодевается в брюки с рубашкой (бардак в голове не повод распустить себя окончательно), хватает ключи и выводит машину из гаража, очень стараясь унять не отпускающее его напряжение. Выходит откровенно хреново — пальцы, что ложатся на руль, слегка подрагивают и приходится крепче за него взяться, чтоб остановить проклятую дрожь. Всю дорогу Тейт себя реально сдерживает: ведёт ровно, медленно, хотя хочется поднять темп, увеличить скорость, вжать газ до упора — настолько, чтоб адреналин вытеснил тот гремучий коктейль эмоций, который раз за разом Тейта догоняет. С самой ночи он варится в нём, не чувствует передыха — наоборот, всё только усиливается. Такого с ним не происходило никогда, даже в подростковом возрасте — тогда, считай, было проще. Тогда спорт и секс разряжали, сразу снимали напряжение, а сейчас Тейт находится в нём по ощущениям хрен знает сколько — впрочем, так оно и есть: всё началось гораздо раньше, просто он этого не замечал. Пытался не видеть. Игнорировал. И вот сейчас, как это и бывает, ему прилетело по полной. Тейт слишком резко сворачивает на одну из улиц (полицейский участок, кстати, совсем рядом), всё-таки превышая скорость, но город блаженно пуст субботним утром, тих и как обычно нетороплив, так что призвать Тейта к порядку некому. Честно — он прям разочарован. Тейт оставляет машину рядом с офисом, в два поворота ключа открывает дверь и поднимается наверх, идёт по пустым коридорам, в итоге оказываясь в таком же пустом кабинете. На столе лежат бумаги, которые ему нужны, и Тейт берёт их, но совершенно без интереса. Практически свалившись в кресло (отчего оно жалобно скрипит) он начинает просматривать бумаги, но уже на второй странице буквы начинают сливаться, строчки цепляются одна за другую, будто назло пряча смысл за нудными повторениями, и Тейту приходится перечитывать их, чтоб хоть как-то разобраться в этой писанине. Идея отвлечься, он уже понимает, пошла прахом — Тейт не может сосредоточиться, в голове путаница. Фокус его внимания совсем на другом и, как ни старайся, упорно на нём держится. Тейт и предположить не мог, что до такого когда-либо дойдёт в его жизни, но сейчас он реально понимает людей, которые из-за чувств и проблем в отношениях становятся амёбными кусками унылого дерьма и не могут нормально работать — ещё бы, ощущения просто отвратительные! Ему повезло, что он так долго избегал подобных неудобств — и вот смотри-ка, взял и вляпался. Докатился, блин. Зараза! Тейт откидывается на тяжёлый подголовник и прикрывает глаза. По ходу, не видать ему покоя в ближайшее время. И в зал не пойти — он так и не добрался до местной качалки, завалив себя работой и всеми этими перипетиями взаимоотношений с Лил. Ну, хотя бы бегать он может, так что этим он и займётся. Тейт складывает бумаги в стопку, резко поднимается и идёт на выход. В его планах вернуться, переодеться и сбежать куда-нибудь подальше в лес, вымотав себя физически (авось и на мозги сей процесс перекинется), но сначала заехать за едой. К стряпне Лил он решает пока не прикасаться, что в принципе, глупо: ну во-первых, не травит же она его любовными зельями (это ж средневековый бред какой-то, не может женщина привязать к себе мужчину подобным образом), а во-вторых — отказавшись от её еды Тейт накажет в первую очередь себя, а никак не её. Однако, несмотря на аргументы, он остаётся верным своему бессмысленному решению. Закрыв офис, он направляется к машине, позвякивая ключами в руке, и собирается уж было запрыгнуть в неё, когда замечает неподалёку кое-кого, кто быть тут не должен — и кто явно его дожидается. Тейт притормаживает, подозрительно щурится и спрашивает: — Ты чего тут делаешь? Лука делает несколько шагов по направлению к нему. — Я это… поговорить хотел, — выдаёт он, неловко поправляя на плече спортивную сумку. — И как ты узнал, где меня искать? Догадка осеняет Тейта тотчас же. — Подслушал, когда мама с вами говорила, — подтверждает её Лука, причём без каких-либо угрызений совести. Что ж, у них и впрямь много общего. Впрочем, для Тейта это не основание дать поблажку мелкому наглецу. — Чего тебе? — спрашивает он. В принципе, Тейт догадывается — причин для разговора у них ровно одна. — Я… — Лука мнётся на удивление не так уж долго, — попросить вас хотел. — И о чём же? Пацан переминается с ноги на ногу, опускает взгляд, шмыгает носом и говорит, сосредоточенно вперив взгляд в землю перед собой: — Чтобы вы меня потренировали. — Да ладно… Неужели? Тейт не собирается прикрывать свой сарказм, надеясь отвадить мальца как можно быстрее. К сожалению, не прокатывает. — Вы это… ну, умеете играть, — бормочет Лука, елозя подошвой кроссовка по асфальту, на который всё продолжает смотреть. Замолкает и с тяжким вздохом признаёт: — И учить тоже у вас получается — у меня прям сходу стала игра лучше, после того, как вы мне подсказали. — Он снова поправляет сумку, будто опасается, что та свалится с плеча: — Я каждую субботу тренируюсь по утрам, и на неделе тоже пару раз бывает — на том стадионе, вы помните — ну вот я и подумал, что может быть вы захотите… Прости, парень, но сегодня не твой день. Возможно, в другое время, в другом месте и не будь Тейт настолько не в духе, настолько зловредной сволочью… А впрочем — «нет» в любом случае. — Захочу? И с чего бы? Лука резко поднимает на Тейта взгляд. Вся бравада мигом слетает с детского лица, пацан тушуется и говорит совсем тихо, неуверенно: — Н-не знаю. — С чего мне помогать мелкотне вроде тебя? — Тейт не любит полумер — если уж он демонстрирует свой мерзкий характер, то во всей красе. А парень будто не понимает, смотрит на него своими зелёными глазищами и выдаёт растерянно, сбивчиво: — Но вы же умеете… у вас получается лучше всех, кого я знаю… Лесть Тейт любит. Но он на неё не покупается. — Умею. А тебя мне зачем учить? — оглядывает он мальчишку со скукой. — Какой резон тратить силы и своё время, которое я могу провести с большей пользой? Лука сглатывает, судорожно выдыхает и очень старается не выглядеть побитым щенком, сохранить остатки самообладания, хотя получается у него из рук вон плохо — глаза влажнеют, губы подрагивают, а нос с россыпью тёмных веснушек морщится, пытаясь сдержать всегда острые для детей переживания. — Я понимаю — занятия, оно ж денег стоит, — вдруг выпаливает он и начинает говорить отчаянно-быстро: — Их у меня мало, точнее нет, но вы не думайте, я не за бесплатно — я отработаю!.. Могу поручения исполнять, посыльным там быть, курьером, машину мыть или для ещё какой работы пригожусь — сами решите. Я готов отработать… Тейт смотрит на Луку так же, как и на всех, кто пришёл к нему просить, не имея ничего взамен, и коротко произносит: — Не интересует. Сопляк, к его чести, даже сейчас не сдаётся: — А может… — Ты что, не понял? Холоду в тоне Тейта позавидовал бы ледниковый период, но Лука предпринимает ещё одну отчаянную попытку (видать, очень надо): — Пожалуйста… — Я сказал — нет. Мальчишка от этого будто съёживается, моргает совсем часто, словно совёнок, а потом отводит взгляд. Шмыгнув носом и тут же утерев его, он просит очень тихо: — Маме не говорите. — Не скажу, если на глаза больше не попадёшься. Лука быстро кивает, разворачивается и с максимальной скоростью, почти бегом начинает двигаться куда-то по улице — наверно, на стадион. Тейт провожает его какое-то время глазами, а потом садится в машину, раздумывает секунд пять, не больше, прежде чем заводит мотор и выруливает на дорогу. «У Молл» пусто, совсем нет очереди, и Тейт закупается там по полной — на выходные точно хватит. Закидывает покупки в машину, там же съедает сэндвич с креветками, и уже не такой голодный (завтракать одним кофе было ошибкой) едет обратно. Разговор с Лукой всё ещё цепляется за память, скребётся на задворках сознания, что является в той же степени раздражающим, как и всякий царапающий звук… Ну а что мелкий ожидал, что Тейт бросит всё и кинется ему на помощь? Станет его тренером, наставником, поможет справиться с тем дерьмом, что на него со смертью отца свалилось? Или, что ещё хуже — заменит его в чём-то?.. Нет уж — в спасители Тейта никогда не записывали. Ладно, проехали. Не хватало ещё на этом циклиться. Тейт добирается слишком быстро, сгребает с сиденья машины пакеты, но перед этим бросает взгляд на часы. Время ближе к обеду, так что Лил наверняка уехала, в доме уж точно должно быть пусто… И снова Тейт ошибается. — Добре утро, — слышит он, заваливаясь на кухню со всеми своими покупками. Лил стоит в дверях, ведущих на веранду — по ходу, чай там пила. — День уже, — роняет Тейт, будто бы безразлично мазнув по её фигуре, упрятанной в балахонистую футболку и шорты. Поздно вообще-то, он так-то в курсе, что под ними. Лил молчит, не двигаясь и наблюдая, как Тейт выставляет на стол пакеты и начинает разбирать их. — Ездил в город? — интересуется она с вежливостью, от которой Тейта воротит — по его мнению так разговаривают с назойливыми соседями или случайными незнакомцами, от которых собираются по возможности избавиться. — Да, дела были. Документы на столе тому свидетельство и Лил замечает их, когда подходит ближе и опирается бедром о высокий стул, продолжая удерживать в руках свою чашку. — Снова закупился «У Молл»? Очевидно, блин! И вообще — к чему все эти вопросы? Если она таким образом собирается смягчить вчерашнее своё поведение, то у него для неё плохие новости. Во-первых, время упущено. А во-вторых — Тейт в этом не нуждается. Он не из тех, кто тает, стоит его приласкать после устроенной взбучки, так дёшево не покупается — он из тех, кто заставляет о подобном пожалеть. И с Лил так же будет, никаких исключений — не потому, что Тейт такой мстительный выродок, а потому что… Впрочем, эта причина тоже сгодится. — Ага, не хочу тебя утруждать, — произносит он, вовсе не скрывая, что идея состоит как раз в противоположном. — Вчера был действительно тяжёлый день. — Вчера много чего было, — бросает Тейт и впору бы пожалеть, что не прикусил вовремя язык, но смысл как раз-таки в том, что сказал это Тейт намеренно. Она хотела откровенности — она её получит. Столько, что сама не рада будет. Лил ничем себя не выдаёт, всё так же вежлива и мягка. — Надеюсь, ты в порядке, — она легонько улыбается. — Работа в саду штука такая — с непривычки может заставить болеть то, что и болеть-то не должно. По себе знаю. Ах вот, значит, как — мы проявляем долбаную дипломатию, уходя от неловкой для нас темы, плюс прикидываемся, что ничего не помним, ничего не было… Впрочем, Тейту эта схема знакома: он поступил ровно так же наутро после того, как Лил его выхаживала, так что вроде как не имеет права на неё злиться. И всё же он злится. — Я справлюсь, — отрезает он. Кажется, это наконец-таки отваживает Лил с её миротворческими посылами. Она замолкает, переводит взгляд на чашку в своей руке, покручивает её, пока Тейт сгружает в холодильник покупки, и когда он заканчивает осторожно проходит мимо, чтобы оставить посуду в раковине. Сделав это, Лил забирает висящую на спинке стула сумку и забрасывает её на плечо, явно собираясь уйти. — Ты куда? — не то, чтобы он её контролировал, просто хочет быть в курсе. — На участок — проверю, как там цветы. Интересно и как она собралась туда добираться? Пешком, что ли?.. — Давай отвезу. Нет, это вовсе не означает, что он смягчился или дал слабину — просто мстить подобным образом, лишая её средства передвижения, слишком мелко по его меркам. Он придумает что-нибудь поизощрённей, чем примитивные пакости. Лил крепче сжимает на плече ручку сумки и выглядит смущённой. — Меня заберёт Эд, — говорит она. — Я с ним уже договорилась. — А… Ну ладно. Он ни разу не раздосадован её чёртовой предусмотрительностью. — И всё же — спасибо, — вновь расцветает она улыбкой. А когда обходит его со спины, то легонько, почти невесомо проводит пальцами по его опущенной вниз ладони, вроде как благодарно, однако Тейта это касание тут же выводит из выстроенного с таким трудом равновесия. Его дыхание сбивается, пальцы подрагивают — и не от того, что щекотно, будто по коже провели крыльями бабочки (Тейт как-то ловил одну, что залетела ему в окно высотки и испуганно трепеталась в зажатом кулаке до тех пор, пока он её не выпустил), а от того, что в нём тут же закручивается жаркий водоворот, который тянет нутро, разливается, бежит по телу, отчего Тейта вмиг разгоняет — на холостом, сука, ходу. Потому что сорваться, рвануть вперёд и воплотить клокочущую энергию в действие он не может. Тейт провожает Лил глазами, а сам медленно сжимает и разжимает пальцы, будто пытается избавиться от её прикосновения, его жгущего послевкусия, что осталось на коже, запечатлелось и травит, пока она непринуждённо уходит прочь после того, как вот так играючи вывела его из себя… Вот нахрена, спрашивается? В задницу всё, задолбало!.. Тейт бьёт пятернёй по столу, припечатывает его с громким стуком. Стоит так какое-то время, согнувшись и напряжённо вжимая ладонь в поверхность, а потом рывком выходит на улицу. Уже у себя он стаскивает одежду, заменяя её спортивными вещами, и пулей вылетает в противоположную от дома сторону. Сбегает по тропинке вниз, меж тонких мачт сосен, и уже на берегу отпускает себя по полной, беря быстрый, почти спринтерский темп. Долго он так не протянет — но по крайней мере попробует. Ему это нужно. Он бежит настолько быстро, насколько хватает сил. Бежит, будто хочет обогнать сам себя — что, конечно же, невозможно, но он пытается — терпеть этот проклятый зуд, вибрирующий под кожей, мочи нет. От него будто нет спасенья, нет какого-либо лекарства — ни один из известных Тейту рецептов не работает и это звездец как выбешивает. «То, что злит тебя, тобой управляет» вспоминается высказывание какого-то древнего китайца и мужик так-то прав, но именно сейчас Тейта эта присказка лишь ещё больше бесит. Он кривит жёсткой линией рот и остро щурится, пока делает очередной рывок. Нагрузка уже давит на него, от бега начинают гореть мышцы — и слава богу, этот жар гораздо лучше, чем тот, от которого Тейт мучается. Песок у береговой кромки топкий, проваливается под ногами и взметается позади, усложняет задачу, однако Тейту это по нраву. Он специально выбрал не проторенную дорогу, а самый тяжёлый маршрут, чтобы загрузить себя по полной, чтобы вымотаться и не осталось сил на все эти мысли о Лил, о прошлой ночи, о том, что происходит или точнее не происходит между ними и связанных с этим чувствах… О работе, которую он должен выполнить, но ушёл в провал, зациклился, нихрена не может… О мальчишке, который вечно сваливается ему на голову, какого-то ляда к нему прилепился, словно репей, и о его зеленющих глазах, полных надежды и стыдливой просьбы о помощи… Твою мать, он же принял решение об этом не думать! Тейт добегает до песчаной косы, делает большой круг и углубляется в лес, двигаясь по знакомому маршруту. Цветочки Тейт сегодня собирать, само собой, не будет, так что с бешеной скоростью он проносится мимо всех этих полянок — однако, когда тропинка начинает идти в гору ему всё-таки приходится сбавить темп… Его он выдерживает всё оставшееся время. Наверх Тейт поднимается гораздо медленней, широким шагом взбирается между скал и, часто дыша, уже перед домом утирает тыльной стороной руки мокрый лоб. Ему жарко, хоть вчерашнего пекла уже нет, и Тейт идёт на кухню, чтоб налить себе воды. На этот раз дом тих и пуст. Тейт заваливается на стул, устало опирается о столешницу и проглатывает полный стакан воды, вытирая воротом майки капли пота на шее. Та мокрая с двух сторон, на спине и на груди, и отлично — значит, Тейт неплохо поработал. Обычно это на сто процентов отвлекает — на что он рассчитывает и в данном случае. Ну хотя б на немного, хотя б на толику, чтобы он мог заняться делами и своими прямыми обязанностями — а ему надо, от него в самое ближайшее время ждут завершения сделки, выполнения поставленной задачи. Да он сам этого ждёт, чтоб, наконец-то, свершить задуманное, выиграть — настоящий, реальный выигрыш. И что он делает вместо этого? — правильно, раскис. Из-за сраных чувств, которые по сути иллюзия, фикция. Которые мимолётны, ничего не стоят… Чёрт, он снова вернулся к тому, с чего начал. Ну а как он избавится от мыслей о Лил, если всё тут пропитано ею? Если каждая вещь, каждый предмет, не говоря уж о… Стоп. Почему бы нет? Тейт замирает от пришедшей ему в голову безумной идеи. Идея-то, конечно, безумная, но он и до сего дня был неразборчив в средствах, а теперь уж и подавно. Он усмехается едко, как есть злокозненно, когда встаёт, разминает агрессивным движением мышцы шеи, а потом вальяжно, с хозяйской неторопливостью идёт через гостиную к лестнице. Поднимается по ней, касаясь перил играючи, почти невесомо — как тот кот, что мило мурлычит, прежде чем впиться когтями поглубже — и уже наверху сворачивает налево, в ту самую часть дома, откуда утром пришлось позорно бежать. На этот раз он идёт по коридору без спешки, в предвкушении будущей проделки отсчитывает двери, останавливается около одной из них, а потом аккуратно нажимает ручку и входит. Разумеется, это спальня Лил. Тут он ни разу не был, так что разглядывает всё с интересом. Здесь светло, солнечно. На одной из стен висят чёрно-белые постеры, под ними деревянный столик и придвинутый к нему вплотную винтажный стул с переброшенным через его спинку цветастым пледом (удивительно мягким наощупь). Здесь же ваза с мелкими синими цветами, васильками вроде, сбоку большое зеркало в потёртой раме, неподалёку от него широкий проём двустворчатых дверей, ведущих на веранду, а в самом углу притулилась тумба с плетёной корзиной между высоких ножек. Взгляд Тейта натыкается на стоящее там фото в белой рамке, на котором вовсю смеётся маленький кудрявый Флип. — Прости, старик, — говорит Тейт, улыбнувшись одними губами и отворачиваясь. Мысль о том, что Лил — мать его лучшего друга, ускользает так же быстро, как и пришла. Голос на миг трепыхнувшейся совести глохнет перед зовом желания. Тейт сворачивает к противоположной стене, у которой высится деревянный комод, а рядом разобранная кровать. Кровать… Тейт расплывается в опасной ухмылке, пока приближается к ней. Подходит, окидывает долгим взглядом сначала её, а потом комод. Без зазрения совести отодвигает самый верхний ящик, чтоб заглянуть туда, оценить содержимое и, не найдя там ничего, кроме пижам, разочарованно задвигает — зато на следующем его лицо становится воплощением довольства. Тейт ныряет внутрь и двумя пальцами достаёт оттуда крохотный треугольник ткани, обрамлённый в кружево, с любопытством его обозревает, а потом чинно кладёт на место, попутно обшарив ящик в поисках чего-нибудь поинтересней. Такового не находится (ни секс-игрушек, помогающих скрасить продолжительное одиночество, ни чего-либо порочащего), что на самом деле греет ему душу. Неискушённость Лил его лишь заводит — и он определённо хотел бы с ней над этим поработать. Тейт какое-то время рассматривает цветастую мешанину нижнего белья (по ходу, Лил нравится разнообразие — в чём он целиком и полностью с ней согласен) прежде чем задвигает ящик, обшаривает остальные и уже потом переключает своё внимание на то, что интересует его больше всего. Он смотрит на смятую постель, где Лил сегодня спала, в любопытстве обводит взглядом все эти хаотичные линии, прежде чем склоняется и дотрагивается до них уже рукой. Проводит по покрывалу мягко, будто ласкает — пока не находит край. Замирает на какие-то секунды и уже после аккуратно поддевает, с каким-то трепетно-острым чувством запуская руку между ним и простынью. Чувство только усиливается, когда пальцы Тейта проезжаются по ней, нежно оглаживают, скользят самыми кончиками по шелковисто-гладкой поверхности. Он не может не думать, чем ещё это могло бы быть, если бы Лил была здесь — если бы не упрямилась, уступила и разрешила ему сделать то, что принесло бы удовольствие им обоим. Если б не сопротивлялась, не смыкала так яростно колени, а позволила Тейту развести их — раскрылась перед ним, чтобы поддаться соблазну, наконец-то в себя впустить… Тейт выдыхает — медленно, надсадно — когда всё это представляет. Как завороженный он смотрит на хранящую следы Лил постель, создаёт на ней её образ. Дышит всё чаще, всё тяжелее. Хочет остановиться, но куда там — рука движется сама собой, медленно стягивает простынь и зажимает в подрагивающем кулаке, пока сам Тейт чувствует, как нарастает пульс, стучит в ушах, в паху ломит и становится совсем уж невозможно дышать. Как дрожат от напряжения не только пальцы, но и вся кожа — будто ещё немного и она лопнет, а Тейт выберется из неё, как из старой шкуры… Охренеть, вот так вот превращаются в сталкера? Он отпускает ткань — резко, почти отдёргивает руку, будто его ужалило. Сжимает челюсти так, что желваки ходят и сорванным жестом убирает назад волосы. Те мокрые после бега, на висках испарина и Тейт особенно остро чувствует, как майка липнет к телу, по которому разливается волнами жар. Слишком душно, томко, он задыхается и первым порывом хочется снять не только её — стащить с себя всё. Отмыться от соли, пота и жадности мыслей, которые ввергают его в состояние подчинения одной-единственной потребности, что завладела им и терзает, граничит почти с одержимостью… Довольно. Тейт бросается прочь, закрывает с хлопком дверь, на миг приваливается к ней, ища опоры — и её не находит. Ему нужно что-то большее, осязаемое действие — ему нужна разрядка!.. И он получит её, плевать как — даже если для этого пришлось бы выжечь до основания всю округу. Потому он идёт туда, где он ближе всего к причине. Тейт махом стаскивает с себя одежду, швыряет на пол, прежде чем отодвигает стекло перегородки и шагает в наполненную влагой и цветочным запахом душевую. Включает воду, наклоняется под льющийся сверху поток и с каким-то особенным удовольствием подставляет под него сведённые спазмом мышцы. Влажное тепло обволакивает, убаюкивает, льнёт к коже — вместе с ароматом, который Тейту хорошо знаком. Он втягивает его в себя шумно, по́лно — как матёрый хищник, запоминающий выбранную им цель. Пропускает его через себя. Примеряет. Потому что в итоге он будет на Тейте — так всё закончится. Будет принадлежать ему так же, как и Лил… Тейт прикрывает глаза и снова видит её, на этом самом месте. Только теперь он тоже здесь. Они оба. Тейт возбуждён, сильно. И дело даже не в стояке — физическое лишь вершина айсберга. Всё дело в мысли, в зерне идеи, засевшей в его голове… Чёртово наваждение. Раз за разом Тейт его видит — все эти изгибы, плавные линии, волну шеи, плеч, талии. Как он стоит, не в силах что-либо сделать, и может только смотреть, ибо только это ему разрешено. Но сейчас — Тейт свободен. Он волен делать всё, что захочет. Он идёт дальше: расстёгивает ширинку, приспускает ткань, освобождает себя. Его рука обхватывает, сжимает, ведёт плавно, пока глаза смотрят, исследуют. Тейту хочется брать, подчинять — именно за этим он пришёл, представить её рот на своём члене, — но почему-то даже сейчас, даже тогда, когда он может, мысль о подобном бьёт током. Отталкивает. Возвращает к тому, чтобы смотреть. Созерцать. Подобным образом наслаждаться — так почему-то можно. И Тейт наслаждается, его тело выгибает, а ноги слабеют — приходится упереться рукой в стену. Ту стену, которой касалась её голая кожа, её руки… Тейту кажется, что их пальцы переплетаются. Он запрокидывает голову, низко стонет и увеличивает темп. Раньше — пока он не отточил навык аренды живых секс-игрушек и когда особенно припекало — занимаясь таким, Тейт смотрел порно. Пожёстче, лучше тройничок и чтоб с одной девкой (все эти лесби-игрища и лизанья кисок ему нахер не сдались). Чтоб старый добрый отвязный трах — чтоб грязно, жёстко, с доминированием. Именно так он раньше включался. А теперь… теперь он заводится от воспоминаний? Причём обыденных, ведь что такого в обнажённом женском теле? Да его повсюду валом: начиная от рекламы, любых медиа и заканчивая… — господи, голые сиськи теперь умудряются даже в книги о философии запихнуть, — но именно Лил, мысли о ней, эти образы самые будоражащие. Потому что в них есть нечто, чего Тейт раньше не знал. Они непозволительны. Они — тайное. Он не должен был её видеть, не смел к ней приближаться, и вопрос не в банальном «запретном плоде», не в притяжении недоступности — хотя и в нём тоже. Вот только Лил для него недоступна не из-за моральных принципов в виде дружбы с Флипом и его доверия, не потому что она «мать друга» и прочая, а потому что с этой женщиной так нельзя. Она не позволит. Вздумай он только попробовать с ней, как с другими, и тут же вылетит вон — в этом Тейт абсолютно уверен. Границы её королевства для него закрыты, на железном засове — поэтому он творит эту дичь, поэтому он здесь — и от подобной мысли Тейта буквально размазывает. Возбуждение выламывает тело, сводит растущей агонией, подскакивает до небес… И туда же уносит самого Тейта, когда с последними движениями руки он испытывает жгуче-острый оргазм. Так долго терзающее его напряжение выплёскивается резко, короткими жадными рывками. Тейт хрипло стонет, почти рычит, поддаваясь ему и прогибаясь от скрутившего тело спазма, на миг сжимает себя сильнее и только потом отпускает, в каком-то бессилии упираясь руками в стену и загнанно дыша… В полном изнеможении он наблюдает, как вода смывает со стен белёсые капли. И чувствует себя обманутым, разочарованным. Тейт знает, когда на него западают. Он всегда знает, видит по их глазам. Как они смотрят на него, хотят. Раздвигают перед ним ноги, становятся на колени, просят, клянут, торгуются. Впрочем, вариации не важны, а важен итог, чем всё заканчивается — он побеждает. Выигрывает в гонке любовной эйфории — именно потому, что ей не поддаётся. Он вечно с холодной головой, смотрит снисходительно в эти глаза, полные желания лица — высокомерно удовлетворён, что попался снова не он. Тейту это нравится — жрать чужие сердца, собирать их, вести подсчёт, складывать на полку трофеев… И дерьмо в том, что с Лил не так. Она не желает принести ему своё сердце на блюде. Не хочет его любить. По крайней мере так, как он к тому привык. ***