Пленённый рыцарь.

*** — Элис! Погодите… — Да, мистер Донован? — выглядывает из-за двери кудрявая голова. Время обеда и Тейт ловит свою помощницу уже на выходе. — Слушайте, хотел спросить вас, как знающего человека. — Тейт пару секунд думает, как бы сформулировать, а потом просто спрашивает: — Что это за заведение такое — «Порох»? Лицо Элис осеняет понимающая улыбка. — О, на выступление «Liberty» пойдёте! — Да, меня пригласили. — Лил? Вот же ж… ну что она за человек-то такой? Вредный. — Кхм… неважно, — отвечает Тейт упорно молчащей Элис, которая само воплощение собаки-подозреваки. — Понятно, — говорит она, откусывая от зажатой в руке лакрично-мармеладной палочки безумного красного оттенка. И выглядит недопустимо проницательной. — В общем… — Тейт прочищает горло. — Я хочу иметь представление о происходящем. Элис щурит один глаз, прожёвывая мармеладку, а потом говорит: — Туда и правда туристы не хаживают, только наши тусуются. Причём постарше, молодёжи практически нет. У «Пороха»… — она делает паузу, неопределённо махнув рукой, — своя специфика. — Можно поподробней? В этот раз Элис думает дольше и потом произносит: — Ну-у… там типа олдскулы собираются. Народ в теме. Что-то типа… — она вновь машет рукой, — на одной волне что ли. Там залётных практически не бывает. Своя тусовка короче. — В этот момент Элис оглядывает Тейта, облачённого в сдержанную классику от «Loro Piana» и выдаёт: — Вам бы это… вписаться в неё. — В смысле? — В смысле — в таком прикиде белой вороной будете смотреться. Чёрт, это не поход в паб, а испытание какое-то. — У вас есть что-нибудь подходящее? — уточняет Элис. Подходящее чему, маргинальному образу жизни и уходу в отрыв в духе Кита Ричардса или Стивена Тайлера? — Не уверен, — он зависает, прикидывая, есть ли у него подобное в гардеробе — хотя чего тут думать, конечно же нет. — Да вы не парьтесь — представьте, что это что-то типа косплея. Тематическая вечеринка. — Допустим. А где тут у вас… ну… бутик какой-нибудь… Господи, о чём он вообще? — Пфф… не вопрос — айда со мной, — Элис машет головой, призывая идти за ней. — Я вам одно место покажу, мне как раз по пути. Там вам подскажут. Тейт присоединяется к Элис, они спускаются на улицу и идут какое-то время вместе, мимо ряда домов, здания муниципалитета и полицейского участка, но на перекрёстке им приходится разойтись. — Я в кафе, а вам по улице выше, — показывает Элис пальцем. — Слева увидите магазин одежды и сразу поймёте, что это он. Хозяйку Натали зовут. — Спасибо. Он уже двигается наверх, когда его нагоняет: — Я вам тефтели с салатом возьму, норм? А то ж не пообедаете. — Не утруж… — Тейт оборачивается, натыкается на выражение лица Элис. — Да, хорошо. — Супер! Она как всегда полна энтузиазма — широко улыбается и, махнув кудряшками, почти вприпрыжку направляется по своей стороне улицы. Тейт смотрит на неё, покачивает головой в духе «боже, дай мне сил!» и идёт дальше. На Элис у него так и не выходит злиться. Она для него — что-то типа доставучей младшей сестры (Тейт единственный ребёнок и у него не было даже кузин, но почему-то он представляет, что именно такие они, эти сёстры) которая покоя не даёт, из себя выводит — в общем, является стойким источником раздражения… и в то же время заботы. Надёжности, которую обычно даёт семья. Тейт продолжает идти наверх, рассматривает витрины и думает, что вот так оно правильно — относиться к сложившейся ситуации с Лил со всем возможным спокойствием. Проявить всё-таки силу воли и включить мозг. Тейт же не слабак, не какая-нибудь тряпка, он может быть хладнокровным. Да, нахлынувшие эмоции вывели его из себя, но ненадолго. Он умеет их вымораживать, выдерживать и не такое давление, так что справится. Отлично проведёт вечер, получит от него удовольствие и будет выглядеть на все сто. Элис права — нужный ему магазин он распознаёт сразу. Толкает дверь, входит внутрь. — Добрый день, — говорит он в пустое пространство и это скорее похоже на «ау!.. есть тут кто-нибудь?». Тейт слышит только тишину, пока скользит взглядом по полкам, на которых рядами висят вещи, преимущественно в стиле гранж. Дырявые джинсы, выцветшие футболки, массивная обувь, в рабочем стиле рубашки, короткие бомберы, — а вот и косухи с серебром молний и заклёпок, прошивающих кожу. — Добрый, — выходит из подсобки женщина. И она под стать своему заведению. Несмотря на то, что ей около пятидесяти, одета она в скинни-джинсы и майку, открывающую плечи — и, в принципе, она может себе это позволить. Она худа, суховата, даже мускулиста — мышцы проглядывают под тонкой кожей и заметно, как очерчиваются при движении. Макияжа на ней никакого — морщины бороздят лоб на межбровье и углубляют носогубную складку, делая лицо немного циничным — а выбеленные сединой волосы подстрижены в дерзкий пикси и уложены наверх. Не Джоан Джет, но к тому близко. — Вы Натали? — после короткого кивка Тейт продолжает: — Мне сказали, вы можете помочь. — Несомненно, — тем временем она кладёт на полку стопку вещей. — В чём конкретно? — Мне нужно что-то… — он запинается, пока прикидывает, как бы описать проблему, — в другом стиле. Одежда. — Понятно, — разворачивается она к нему и беззастенчиво пялится. — Для чего? — Иду в один паб. «Порох», — уточняет Тейт, надеясь, что это поможет. — Ясно. Натали окидывает его долгим взглядом, которым раздевает — ведёт подсчёт размеров и пропорций — а после молча разворачивается и уходит. Тейт стоит, ждёт, скучающе обводя взглядом вешалки, и проходит прилично так времени, прежде чем Натали возвращается. Вручает ему сложенную одежду, сверху ставит ботинки с агрессивными протекторами и кивает куда-то позади Тейта: — Примерочная там. Тейт заходит в узкое для него пространство (он всегда в примерочных и туалетных кабинках чувствует себя, словно в клетке) снимает свои вещи и надевает те, что ему дали. Всё вроде по размеру и Тейт выходит наружу, чтоб заценить результат в большом зеркале. — Мне нравится, — кивает он. — А мне нет, — цыкает Натали. — С длиной не угадала. Она вновь уходит и на этот раз возвращается уже быстрее. В её руках свёрнутые глубокого серого цвета джинсы, которые она передаёт Тейту. Чёрт, снова переодеваться. Хорошо ж было!.. Однако он понимает, насколько Натали права, когда меняет прежние джинсы на эти. Они будто ношеные, небрежно потёртые на швах и складках, а длина позволяет подвернуть их, демонстрируя более светлую изнанку — смотрится просто улётно вместе с линялой безрукавкой с логотипом в духе Harley-Davidson и рокерскими чёрными ботинками с прошивкой вокруг подошвы. Тейт такое никогда не носил — такое «удел отребья» по мнению его матери — но вот серьёзно, он себе в этом нравится. Подошло оно ему, что ли. — Надолго здесь? — интересуется Натали. Что, блин, так очевидно? — Приехал по делам. — Семья? — слегка щурится она и весь её вид выражает сомнение, вроде «что-то я тебя среди наших не припомню». — Бизнес, — говорит Тейт, оглядывая себя со всех сторон в зеркало. — Отлично выглядит, я беру. — Ага. Выглядит, — повторяет за ним Натали. И усмехается. — Я что-то не то сказал? — сразу же подкидывается Тейт, не любит сглаживать. Натали молчит, сложив на груди руки и спокойно рассматривая Тейта, будто сомневается стоит ли заводить тему и высказываться по данному поводу, но в итоге высказывается: — Не в том дело. — А в чём? Пальцами с надетым на них тяжёлым серебром она постукивает себя по предплечью. — Одежду-то я найти могу, но вопрос в другом — не в том, как она на тебе выглядит, а в том, насколько ты с ней срастаешься. Именно это важно, а не желание вписаться в подобранный по всем канонам наряд. — Она забавно кривится, отчего складки вокруг её рта становятся ещё глубже: — Нет — ты, конечно, можешь, но смотреться будет фальшиво: как ряженый, напяливший на себя чужую шкуру. Натали серьёзнеет: — То, что ты носишь, выдаёт тебя. Выбранный образ, если он идёт в согласии с нутром, проявляет тебя вовне — что ты есть на самом деле. Так ты даёшь другим понять — вот он я, это моя суть. И тогда одежда сидит, как вторая кожа — именно потому, что тебя отражает. Она разводит руки, изображая ими весы. — Идеальный баланс. Полное соответствие внешнего и внутреннего. Тейт молчит, глядя на неё и думая, что касательно неё это и правда работает, а потом хмыкает: — Что ж, в данном случае я пролетаю. — Отчего же? — Секс, наркотики и рок-н-ролл — это не про меня. — Неужели? — оглядывает его Натали с выражением крайнего скепсиса. Она исследует его взглядом, но не добавляет больше ни слова. Изображает безразличное благодушие, жмёт плечами и уходит в сторону кассы, оставляя Тейта у примерочной. Он снова переодевается, забирает вещи и уже перед деревом прилавка слышит, пока достаёт свой бумажник: — Дам совет, хотя обычно таким дурным делом не занимаюсь, да его у меня и не просили — отпустить себя, хотя бы на один вечер. — Натали не уточняет когда, но Тейт и так понимает, что речь идёт о «Порохе». Она глядит на него проницательно, а потом говорит скорей себе, чем ему: — Надеюсь, это место в тебя попадёт. Да с чего она решила, что ему нужны её советы? — Я учту, — говорит Тейт, расплачиваясь и скрывая раздражение. — Увлекательного вечера, — желает Натали, облокачиваясь на стойку и потирая серебро на своих пальцах. Тейт кивает, дежурно улыбается и выходит из магазина. Он смотрит на часы — перерыв подходит к концу (а Элис-то оказалась права). На работу он шагает бодро, с чувством выполненного долга. Тейт полагает, что может гордиться собой — он всё предусмотрел. Вечер пройдёт, как он запланировал — они с Лил приедут, послушают выступление группы, а после чинно вернутся домой, где распрощаются и Тейт сразу же уйдёт к себе. Ему нужен перерыв, нужно время — выработать стратегию, продумать линию поведения, всё упорядочить. Только так он добьётся успеха. Чтобы его манипуляции сработали, ему нужно иметь холодную голову. На этом он и сосредоточится.  *** Тейт покрепче затягивает шнуровку ботинок, последним жестом приглаживает назад тёмные волосы и, убедившись, что всё идеально, выходит на улицу. Времени достаточно, ещё целый час до выступления, так что он не торопится. Это Лил попросила его собраться пораньше — наверняка хочет приехать заблаговременно, чтобы спокойно занять места и чтобы он немного пообвыкся в незнакомой обстановке. Заботится о нём. Как мило. Тейт заходит на кухню, где пока пусто, в ожидании приваливается к кухонному острову, от нечего делать достаёт телефон. Крутит его в руках, проверяет почту, соцсети — на самом деле без интереса, скорей компульсивно — когда объявляется Лил. Она даже останавливается на мгновение, завидев его. — Вау, — тянет она впечатлённо. Тейт солгал бы, если б сказал, что восхищение, с которым она осмотрела его, ни капли ему не польстило. — Выглядишь потрясающе, — говорит Лил вроде как вежливо, но Тейт чувствует — волнуется перед ним, робеет. Прекрасно. — Я серьёзно, ты должен позволять себе носить такое хоть иногда, — говорит она очень искренне. И добавляет: — Ты сногсшибателен. Ну, тебя-то с ног мне никак не сшибить. — Ты тоже выглядишь… Он внимательно осматривает её наряд, состоящий из футболки с подкатанными рукавами (на ней легко узнаваемый логотип известной рок-группы), ярко-голубых, местами близких к драным, джинс и классических белых «Converse». В таком виде Лил смотрится совсем девчонкой — и дело не столько во внешности, не в стройности фигуры, сколько в той яркой искристой энергии, которая в ней проявляется. — Удивлён? — приподнимает она одну бровь. — Определённо. — Ну-у, у меня в шкафу есть парочка секретов, — Лил заговорщицки улыбается. — Бурная молодость? — Скажем так, — она берёт паузу, пока смотрит на него с той же улыбкой, — я не всегда была хорошей девочкой. Предательский жар тут же вспыхивает, готов распалиться, но Тейт придавливает его в зародыше. — Едем? Он достаёт из заднего кармана ключи от джипа и весьма доволен тем, как меняется лицо Лил: — А как же… — Пожалуй, я сегодня пас насчёт выпивки. Она берёт недолгую паузу, а потом кивает: — Ну ладно. Они выходят из дома, садятся в машину и Тейт неспешно выезжает на гравий подъездной дорожки. Ведёт на низкой скорости — даже тогда, когда выруливает на чёрную ленту асфальта — и сосредотачивается только на ней, стараясь не замечать сидящую рядом Лил. Как она откинулась на сиденье, повернула голову в сторону окна и высунула наружу руку. Как плавно, почти незаметно она перебирает при этом пальцами, пропуская сквозь них постепенно остывающий вечерний воздух, который треплет ворот её футболки и выгоревшие пряди волос, что мягкими волнами спадают ей на лоб, вынуждая время от времени поправлять их. Солнце почти село, изливается последними едва тёплыми лучами, но те один за одним гаснут — за тучами, постепенно наползающими на горизонт. Погоду те вряд ли испортят — впрочем, не настолько уж оно важно. Надолго в пабе Тейт оставаться не собирается. — Давай к пирсу, там припаркуешься, — указывает Лил, когда они въезжают в город. Тейт оставляет машину на обочине среди других авто, заполонивших набережную, и пока засовывает в задний карман ключи, осматривается. Город наполнен людьми — и местными, и гостями — праздник обещает пройти с размахом. — Нам недалеко, — Лил идёт вперёд, указывая дорогу. По пути им встречается всё больше людей (парочки, небольшие компании либо семьи, зачастую с колясками), которые прогуливаются вдоль набережной, шумно болтают, едят на ходу и наслаждаются вечером. Иллюминация уже включена, хоть ещё не стемнело, но даже сейчас протянутые меж фонарных столбов гирлянды и нити мелких огоньков, спрятанных в листве и опутывающих стойки пирса, создают волшебную атмосферу. Особенно у воды — золото огней отражается на ней, дрожит, плавно качается на идущих к берегу волнах и есть в этом нечто гипнотическое, завораживающее. «Порох» оказывается очень даже вместительным пабом, находящимся в старом каменном здании не так далеко от пирса и занимающим весь его первый этаж. Старого тут много — место явно не пытается соответствовать современным тенденциям, но в том его фишка. Оно будто прежней эпохи, застыло во времени и вполне себе можно представить, что таким же оно было лет так сотню назад. Конечно, свои нововведения есть, но в общем… Тут вполне неплохо. — До выступления ещё минут двадцать. Закажешь себе что-то? — тянется к Тейту Лил, говоря чуть громче — в пабе битком набито и шумно. — Наверно, безалкогольное «Lucky Saints». А ты что будешь? — Пожалуй, всё же виски, — кивает Лил. Тейт тянет руку, подзывая бармена. Пока они ждут заказ, Тейт осматривается, замечая собравшийся контингент. Элис была права — молодёжи тут не видно. В основном посетителям около тридцати и выше, немало тех, кому далеко за сорок, но попадаются и такие, которым за пятьдесят. Только вот назвать их старпёрами язык не повернётся — подтянутые, одетые в духе старого доброго рок-н-ролла, на стиле, эти люди самим своим видом воплощают выражение «молод душой». И смотрится это на них не аляповато, а естественно. Как там говорила Натали — баланс внешнего и внутреннего? Ну вот типа того. Приносят выпивку и Лил провозглашает, беря свой виски: — За отличный вечер! Они чокаются и Тейт дежурно улыбается, обводя взглядом тускло освещённое пространство паба и окружённую темнотой площадку для выступлений, где на подсвеченной софитами сцене суетятся музыканты, настраивая аппаратуру. — Группа называется «Liberty», верно? — спрашивает он. — Верно. — Играют давно? — Да уж лет двадцать, даже больше, — Лил ставит на стойку полупустую стопку. — Да, точно, они начали выступать ещё до того, как я в университет поступила. Отличную музыку исполняют — надеюсь, тебе понравится. Я, конечно, не знаю, что ты слушаешь и какие у тебя предпочтения, но они крутые. Себе не изменяют вот уже сколько лет. А их солист… — Лил замолкает, но весь её вид — выразительная смесь уважения и какого-то даже благоговения. — Рейдж невероятен, когда на сцене. Тейт переспрашивает, отвлекаясь от своего осмотра: — Реджи? — Нет. Рейдж, — уточняет Лил и в глазах её будто появляется чертовщинка. Тейт ещё не прикончил пиво (в отличие от Лил, которая за второй заход расправилась со своим виски), когда народ оживляется и начинает стягиваться к сцене. — Пошли, — говорит Лил и идёт туда же. Здесь нет окон, так что горит только сцена — и то лишь парой софитов, самый яркий из которых направлен на стоящий по центру микрофон. Остальные музыканты уже собрались, но место солиста пустует и зал оглашается свистом вместе с постепенно набирающими силу аплодисментами, когда к микрофону выходит Рейдж. Он поднимает руку и шум тут же стихает. — Привет, — говорит он низким глубоким голосом. Ему лет сорок пять, а может и больше, он строен, скорей даже худоват. Его тёмные вьющиеся волосы убраны назад и почти достают плеч, лицо простое, с крупным кривоватым носом и не то чтобы выразительными чертами, а блестящие глаза в падающем сверху свете кажутся обведёнными тенями. На нём узкие чёрные джинсы и такого же цвета жилет, застёгнутый на все пуговицы, надетый на голое тело, местами покрытое татуировками. На шее висит цепочка с медальоном, запястье украшает браслет, а на пальцах, что берутся за микрофон, в ряд надеты крупные кольца. Он молчит, пока обводит взглядом зал и вдруг улыбается — очень открыто, немного по-детски. Потом протягивает к публике раскрытую ладонь, словно пытается коснуться каждого, и произносит как-то даже стеснительно: — Рад всем, кто здесь. Надеюсь, мы с вами сегодня повеселимся. Рейдж обнимает микрофон второй рукой, замирает, на секунду прикрывая глаза — а когда их открывает, преображается во что-то совершенно иное: — Погнали. Воздух разрезает высокое протяжное соло электрогитары, а потом он взрывается ритмом… Тейт слушал разное. И попсу, и классику, и рок — но больше попсу, конечно, потому что она отлично заполняет тишину и легко становится однообразно-бесцветным фоном. Рок был хорош для спортзала, и только для него — слишком уж подгонял, а у Тейта и так со скоростью никогда проблем не было, так что в обычной жизни он старался её снизить, оставить сопутствующую ей агрессию только для тренировок. Рок был слишком дразнящим, подхлёстывающим ту часть Тейта, которую он старался пореже выпускать в мир, приберегал для особых случаев… И теперь Тейт погружён в него полностью. Он не только слухом — всем телом ощущает наполняющую зал музыку, её вибрации — иногда плавные, иногда слишком резкие. Низкие басы соединяются с пронизывающим рёвом гитары, сплетаются с нарастающим ритмом и трелью клавишных, боем ударных и протяжностью струнных, чтобы стать одним целым, единым хором, что взывает, поёт, проливается на каждого слушателя. В этом чувствуется некая гармония, баланс, хотя внешне он выглядит хаосом — бесконтрольным движением, взрывом криков, лесом рук и армией разрозненных голосов, что в едином порыве повторяют слова, запавшие в душу. Но самое поразительное среди всего этого — Рейдж. Он не просто поёт — он живёт на сцене. Дышит ею, поклоняется ей, занимается с ней любовью. Не примитивно — обнажаясь, провоцируя, — а совершенно иначе. Обнажаясь по-другому: раздавая себя, вскрывая, полностью растворяясь в окружающем его пространстве и будто бы забывая вообще, где он — в какой-то момент Тейту кажется, что Рейдж словно под кайфом. Что он теряет связь с реальностью, уходит куда-то, иной мир — а вместе с собой утягивает весь зал, каждого в нём. И — что становится настоящим откровением — самого Тейта. Он не помнит, когда всё случилось — когда музыка пробралась в само его существо, изменила его, подстроила под себя. Когда он стал частью происходящего, окружающей его стаи, что вторит своему вожаку, безраздельно ему верит и готова идти с ним до конца по тому пути, который он указывает своим зовом. Когда во всём творящемся вокруг безумии случилось удивительное: Тейт потерял себя… …и в то же время себя нашёл. Правдивость — вот что сейчас он чувствует. Здесь она повсюду — какая-то запредельная, сквозящая в каждом жесте, каждом слове. В том, о чём поёт Рейдж, много боли, поиска истины — обретения смысла, которое Рейдж пережил и которым через своё творчество делится. Будто надеется, что это поможет не только ему, но и кому-то ещё — поддержит, направит. Чёртов идеализм во всей своей самоубийственной жертвенности, но как же это красиво! А ещё — неумолимо, всепроникающе… Тейт с трудом отрывает взгляд от сцены, смотрит на Лил и видит в ней ровно то же. Она смотрит на него в ответ, улыбается, её глаза сияют. В бликах света и мелькающих тенях её лицо едва видно, но проступающие на нём эмоции Тейт не столько видит, сколько чувствует. Как и тот запал, что горит в ней — он понятен без слов. Стоит только поймать её взгляд, вглядеться в расплёсканные тёмные воды на дне окружённых серым зрачков, и ты понимаешь — здесь таится то, с чем иметь дело опасно, но чего очень-очень хочется. «Hic sunt leones» — области неизведанного, которые у обычного человека вызывают желание бежать, благоразумно держаться подальше, но вот Тейту отчаянно хочется познать. Лил поправляет влажные волосы и облизывает пересохшие губы, когда заканчивается очередная песня и музыканты берут пару минут перерыва. — Ну как? — спрашивает она. Тейт говорит честно: — Я б ещё раз на них сходил. — Рада, что угадала. — А ты — порядок? — интересуется он, наблюдая за её частым дыханием. — Да. Жарко только, — проводит Лил ладонью по шее. — Сейчас чего-нибудь принесу. И не успевает она ему что-либо возразить, как Тейт направляется к барной стойке, словно танкер раздвигая толпу своим большим телом. Выбор безалкогольного там оказывается невелик и в итоге Тейт повторяет свой заказ, выбирая «Lucky Saints» светлое. На миг его взгляд задерживается на бутылке классического «Jameson» и что-то в нём отчаянно хочет взять его для себя, похерив первоначальный план блюсти умеренность, — но тут ему вручают его заказ, а на сцене раздаются первые аккорды, так что он возвращается обратно на танцпол. На лице Лил настоящее облегчение, когда она прикладывается к узкому горлышку и отпивает из него. — Спасибо! То, что нужно! — говорит она громко, пытаясь перекричать музыку, когда возвращает наполовину полную бутыль, а потом отвлекается на сцену. Тейта не то, чтобы мучает жажда, но он пьёт до дна — с каким-то особым удовольствием, проводя языком по холодному стеклу, которого только что касались губы Лил. Он не хочет, сопротивляется, но жар всё-таки находит лазейку — теплится, постепенно внутри разгорается. Музыка тому лишь способствует — Рейдж разошёлся вовсю, отпустил себя, поправ всякий здравый смысл и буквально накачивая зал, всё окружающее пространство своей безумной энергетикой. Она разливается, плывёт, истекает в тяжёлый воздух низким глубоким баритоном, доминирует и властвует надо всем, чего докоснётся — и когда она касается Тейта, тот не выдерживает, окончательно вспыхивает. Слишком уж оно откровенно, жарко, а Лил так близко, бедром к бедру. Он ощущает каждое её движение — ему приходится в такой тесноте — и это просто издевательство какое-то, он ведь не железный… Мелодия резко обрывается. Рейдж берёт паузу — пьёт воду, вытирает полотенцем лицо и насквозь мокрые волосы — а потом подаётся к микрофону. Выжидает, почти касаясь губами серебристой решётки и обводя зал медленным взглядом. — Эта песня посвящается всем, кто готов сдаться в плен своих желаний, — объявляет он. А потом расплывается в хищной улыбке и становится сущим демоном. Воздух режет низкий стон электрогитары, потом ещё, и ещё — снова и снова — становясь жарким ритмом, задавая темп. Поначалу слышен только он, но потом в него рывком вторгаются басы, а следом присоединяется голос Рейджа — протяжной хриплой нотой, больше похожей на крик отчаявшегося любовника. Его соло вибрирует, качает зал, ползёт то вверх, то вниз, подчиняясь мелодии, подражая пульсу физической страсти и не улавливать этого, не чувствовать — попросту невозможно. Народ улыбается, блаженно прикрывает глаза, отдаётся этой волне, а бо́льшая часть зала разбивается на пары. Тейт замирает, на самом деле отчаянно ждёт… И когда его бока обвивают руки Лил, облегчённо выдыхает. Впрочем, это он зря. Как там говорят — бойтесь своих желаний?.. Лил не видит в этом ничего предосудительного, да так оно и есть, но почему он сам чувствует всё настолько оголённо, дико интимно? Может, потому что для него оно так и есть? То, как Лил придвигается к нему, касается, сокращает последнее расстояние между ними, вызывает в Тейте сокрушительный отклик. Он хотел бы стоять истуканом, быть тем самым льдом — да куда там. Жар полыхает в нём, сметает логику, и именно он заставляет Тейта отступить от задуманного (только на сейчас, только на один танец), делать все эти вещи: склониться к Лил, обхватить её талию, прижать к себе, не оставить и миллиметра просвета. Вынудить её поднять руки, положить их себе на плечи, пока сам он обхватывает Лил ещё сильней: с дерзостью, граничащей с бесстыдством, спускается ладонями на изгиб её бёдер. И держит так, что чуть ли в воздух не поднимает. Лил смотрит на него снизу-вверх, вместе с ним двигается в ритме музыки, как будто спокойна, но Тейт чувствует, знает — она желает его. Себе, может, не признаётся, но желает. Тянется к нему, хочет быть как можно ближе, через эту близость соединяясь с ним так, как позволительно для них обоих. Что ж, он не упустит эту возможность. Тейт крепче сжимает капкан объятий, будто поддаётся мелодии, но на деле потворствует себе. Тому голоду, что поселился в нём и грызёт, не даёт продыху. А сейчас как будто отступил, угомонился — насыщается. Этим кратким мигом живого прикосновения, о котором Тейт так долго мечтал. Трогать Лил, обнимать, касаться без опаски, что вот-вот сбежит — для кого-то простая радость обыденного общения, для Тейта же — из разряда невозможного. Но сейчас Лил с ним, она принадлежит ему. Не противится, позволяет его рукам ломать вечную стену между ними и более того… Сама нарушает его границы. С каким-то замиранием сердца Тейт чувствует, как она тянется к нему, приподнимается на носочки и поначалу обхватывает ладонями его шею, просто держится, а потом — когда хриплый баритон сплетается в припеве со звучаньем гитары, овладевает ею — смелеет, ползёт пальцами выше. Запускает их в его тёмную шевелюру и гладит, невесомо перебирает. Взгляд Лил в этот момент становится жалящим, острым и в то же время дико ранимым и, наверно, она понимает это, потому что прикрывает глаза и прячет лицо, упираясь лбом Тейту в грудь. А он совсем распоясался, позволяет себе всё больше: не просто обнимает — растопыренной пятернёй сгребает Лил за поясницу, пока другой ползёт вверх, облапывает спину вдоль линии позвоночника, накрывает её почти всю. — …возьми меня, проведи сквозь забвенье, — низкий голос соблазняет, подстёгивает. Тейт же думает только об одном — он вряд ли сможет забыть… Ему кажется, что они с Лил остаются вместе лишь какие-то секунды, когда музыка заканчивается и сменяется громкими аплодисментами. — Что ж, со страстью мы разобрались, — Рейдж хмыкает, заслышав громкое улюлюканье. Тейт понимает, что самое время отпустить Лил, но так не хочется, всё в нём тому противится — и на выручку приходит случай. Кто-то из толпы напирает, подходит из задних рядов ближе (что непросто в такой толчее), так что Лил приходится остаться к Тейту вплотную, у неё попросту нет возможности уйти и определённо она не против подобного. Она убирает руки с шеи Тейта, поворачивается к сцене, но не отодвигается. Даже больше: прижимается спиной к его груди — точнее, солнечному сплетению. — А сейчас… время любви, — провозглашает Рейдж, лениво улыбаясь. Вокруг тут же раздаются одобрительные хлопки и свист. Когда они смолкают, он произносит томно, с бархатной хрипотцой: — Эта песня для тех, кто ищет, кто уже нашёл или скоро найдёт. Свет вдруг полностью гаснет и зал остаётся в кромешной тьме. Абсолютной, глубокой — и Тейт торопливо, в каком-то инстинктивном жесте кладёт руки на талию Лил, словно боится упустить её, потерять в толпе. Тут же почти отдёргивает — но понимает, насколько нелепо это может выглядеть. В итоге просто ослабляет хватку и едва заметно подцепляет пальцами шлёвки на поясе, вроде как не касаясь, но удерживая Лил перед собой. Она же в ответ на это лишь тихо вздыхает. А потом — когда загорается робкий, напоминающий рой светлячков свет — поворачивается, поднимает к нему лицо и доверительно шепчет: — Это моя любимая. И от того, как она на него в этот момент смотрит, освещённая крохотными звёздами света, у Тейта что-то в груди плавится. Раздаются первые аккорды, вновь привлекая всё внимание к сцене, их разбавляет мягкий бит и музыка начинает течь по пространству мягкими переливами, которые сопровождают фортепиано, акустическая гитара и, кажется, даже виолончель. Низкий голос Рейджа в этот раз другой, наполнен нежностью — именно она сквозит в каждой ноте, которую он берёт, и в каждом слове, которое произносит. — Останься, подожди до завтра, — буквально умоляет он и, к сожалению, Тейту слишком хорошо знакомо это отчаяние. Наверно, именно оно вынуждает его сделать ещё шаг. Тейт высвобождает руки из узких шлёвок, поднимает их, проходясь по силуэту Лил так, чтобы она чувствовала, и на этот раз обхватывает ладонями её плечи — вроде как дружески, ненавязчиво. Мягко сжимает, ждёт, а когда первый куплет достигает своего апогея, плавно очерчивает большими пальцами верх спины, оглаживает его. Тейт готов к тому, что его оттолкнут, воспротивятся, но всё происходит ровно наоборот — Лил расслабляется, отдаётся его рукам… а затем и ему. Откидывается на него, прижимается затылком чуть ниже шеи и легонько трётся им о Тейта. — …когда мы любим, мы открываемся друг другу, — напоминает Рейдж простую истину. И Тейт совершает самую правильную сейчас вещь — он, честно говоря, по-другому не может. Он обнимает Лил. Оплетает своими ручищами вдоль плеч и ключиц, практически погребает её под собой — так, что захоти он, стисни сильнее, и она уже не сможет дышать. Её макушка выглядывает из сплетения его рук, как птенец из гнезда — и это было бы ужасно мило… если бы не было столь пронзительно. Именно это Тейт чувствует, когда Лил поднимает руки и кладёт пальцы на его голые предплечья, сжимает их. Так они и стоят: Тейт, заключив её в кольцо объятий, а она — доверительно опираясь о него и откинув ему на грудь голову, пока кончиками пальцев легонько проходится по коже его предплечья и косточке широкого запястья, поглаживает её. У Тейта от этой её ласки дыханье сбивается. — Пожалуйста, останься! — разрезает воздух высокое соло — полное чувства, священной мольбы. Свет скользит по окружающей темноте мелкими светлячками, рассыпается по потолку серебристым мерцаньем звёздной вселенной, вспыхивает на лице Лил, путается в её волосах и Тейт завороженно на это смотрит. Как идиот пялится на её профиль, улыбку, её пальцы, что прикасаются к нему, пока слушает эту дурацкую романтику — вроде как тривиальную, глупую — и всё ж цепляющую. Подчиняясь ей, Тейт склоняется, утыкается носом в волосы Лил и прикрывает глаза, вдыхая цветочный запах. Стоит так какое-то время, просто дышит, а потом легонько трётся о её макушку носом, прежде чем устроить на ней свой подбородок. До конца песни они так и не двигаются — Лил лежит на его груди, пока он держит её в захвате своих объятий… — Останься! — поёт Рейдж уже тише, запрокинув голову и закрыв глаза, пропуская сквозь себя последние аккорды. Они затихают, а вместе с ними свет, вновь погружая всё в темноту. Длится она совсем недолго — софиты вновь загораются и зал оглашается громкими криками вперемешку с аплодисментами. Рейдж улыбается, принимая их, потом оглядывается назад к музыкантам, что-то говорит им и вновь поворачивается к публике: — Друзья, наш вечер подошёл к концу. Неужели два часа прошло? Так и есть — Тейт смотрит на часы на запястье и с удивлением обнаруживает, что времени — почти десять. Лил, кстати, он пока так и не отпустил. — Надеюсь, вам этот вечер понравился так же, как и мне, — говорит Рейдж и в ответ на поднявшийся громкий одобрительный гул довольно смеётся. Затем прикладывает к груди руку, кланяясь: — Спасибо всем. Был рад с вами повидаться. Народ снова хлопает, кто-то свистит, кричит «браво» и всячески выражает своё одобрение, но потихоньку начинает угоманиваться (особенно, когда Рейдж и остальные музыканты скрываются за кулисами) и постепенно рассредотачивается, направляясь кто на выход, а кто в сторону барной стойки. Им с Лил тоже вроде как туда надо и Тейт с сожалением разжимает свою хватку, отпуская Лил… Зато она его не отпускает. Тейт чувствует, как быстро начинает биться его сердце, когда Лил берёт его за руку. — Столпотворение — самая неприятная часть, — говорит она, пока их с Тейтом обходят другие посетители. А потом предлагает: — К бару? У Тейта соображалка пока хреново работает (он весь сосредоточен на ощущении тепла ладони Лил, да и от близости с ней ещё не отошёл), потому неопределённо тянет: — Не знаю… Да чего тут знать? Ты ведь хотел сразу уйти, чего мямлишь? — Может, посидим тут немного, а потом прогуляемся? — спрашивает Лил. И вплетает свои пальцы в его. — Да. Конечно. Слабак. Лил кивает, тянет его за собой и они бесконечно долго движутся среди толпы, но Тейту это не в тягость. Наоборот — он готов сколько угодно тут торчать, если это означает не отпускать Лил. Постепенно они продвигаются дальше (народ вообще не торопится, бурно обсуждая выступление), вливаются в поток тех, кто направляется в сторону длиннющей барной стойки, за которой уже собралось прилично народу, проходят мимо установленных вдоль стены столиков и соседнего помещения, где стоят столы для бильярда и тусуется народ… — Лил! Кто-то громко зовёт её оттуда. Какой-то мужчина машет рукой, а потом начинает двигаться в их сторону. Лил останавливается, но руки Тейта не выпускает — однако она вынуждена это сделать, когда её знакомый приближается сквозь толпу и мягко-дружественно обнимает её. — Генри! — улыбается она очень тепло. Ему около сорока, он высок, строен и подтянут. На висках и короткой бороде проглядывает седина, а загорелое лицо выглядит приветливым — буквально светится, отражая радость встречи. Одет он в стиле здешней тусовки — тёртые джинсы, ботинки со стёртыми носами и хлопковая рубашка с подвёрнутыми рукавами, открывающая жилистые предплечья. На одном из запястий висит серебро в скандинавском стиле, а другое оплетено чёрной шнуровкой и парочкой кожаных браслетов. — Не ожидала меня увидеть? — Я думала, ты ещё работаешь над тем проектом. — Не напоминай, — закатывает он глаза. — Я целых семь месяцев на него потратил. Уехать было сущим испытанием. Ты же знаешь, я жуткий домосед. Как тот кули́к — и не вылазил бы из своего болота. Он улыбается, по-прежнему удерживая Лил. Та-ак, а это ещё чё за хрен? — Но простите, я вот так ворвался, не представившись. Генри, — он оставляет Лил и протягивает Тейту руку. Тот выжидает пару секунд, прежде чем жмёт её — и его встречает весьма крепкий захват: — Тейт. Они смотрят друг другу в глаза и на миг воцаряется молчание. — Генри мой старый друг, — заговаривает первой Лил. — Мы учились вместе на архитектурном. — И она была лучшей, — Генри отпускает руку Тейта и строит выразительную мину. — Но потом покинула нас, окопавшись на своих грядках. При всём уважении к твоим грядкам, — выгнув бровь, поясняет он, отчего Лил смеётся. А потом вроде как ненавязчиво интересуется: — А вы знаете друг друга… У Тейта в этот момент скручивает в животе. Только не это унизительное «друг сына». — Тейт приехал в город по делам, — говорит Лил. — О, и в какой области? — оживляется Генри и сразу же включает вежливость: — Если мне позволено будет об этом спросить. — Покупка фирмы-посредника, — отвечает Тейт, ему скрывать нечего. — Информационная поддержка и партнёрство. Генри сразу въезжает в тему и понимает что почём: — Неужели фирма Каннингема? Наконец-то! — и тут же поднимает руки в жесте миролюбия: — Нет, он прекрасный рыбак и хороший человек, но уж простите — бизнесмен из него так себе. Я имел как-то с ним дело и это было скорее из разряда благотворительности — поддержка местного производителя, так сказать. Будет здорово, если кто-то вольёт в его фирму новую кровь, так что желаю удачи, — адресует он Тейту, причём вполне искренне. А потом хмурится, вспоминая: — Зато девушка из рекламного отдела оказалась очень милой и помогла мне ещё по другим вопросам. Такая — с кудряшками, темноволосая. Как же её… Лиз?.. Хелен?.. — Элис, — говорит Лил вместо Тейта. — Точно!.. Стоп, ты её знаешь? — Не так давно мы вместе с ней занимались моими грядками, — признаётся Лил. — О, ещё один, обращённый в твою веру? Что ещё я пропустил, пока меня не было? Ты должна мне всё рассказать, — смеётся Генри, а потом становится чуточку серьёзней. — Не сейчас, разумеется, но… — он мнётся, а потом говорит гораздо быстрей: — Раз уж я поймал тебя, мне нужен совет. Там такое место, невероятное просто и как раз то, что ты любишь. Я уже начал проектирование дома, но нужна твоя консультация — опять же, если захочешь взяться за работу… Генри обращается уже к Тейту, замечая растерянный взгляд, который бросает на него Лил: — Даю слово, я задержу её не больше, чем на пять минут. Не против? Само собой он против, но он же не дикарь какой-нибудь, чтобы держать её около себя на привязи. — Нет, конечно, — кивает Тейт. — Я буду у бара. «Пять минут» произносит Лил одними губами и показывает столько же ладошкой, прежде чем её внимание отвлекает на себя Генри. Тейт отворачивается от них, идёт сквозь толпу, а у самого внутри горечь. Неприятное саднящее чувство с мерзким осадком и вызван он… собственно, всем. Тем, что вот так запросто их с Лил прервали, что забрали её у него, будто имеют на это право, что она теперь с другим, а Тейт больше не держит в руке её пальцы… Что вот так в миг всё закончилось — будто и не было той ошеломительной близости, которая выбила его опять из колеи. Зато сейчас он вполне может прийти в себя, вернуться к прежнему плану, стать рассудительным. Тейт устраивается на высоком стуле около барной стойки, а когда оборачивается, то видит, как Лил мило болтает с Генри и явно воодушевлена происходящим. Они говорят быстро, иногда перебивая один другого, громко смеясь и непринуждённо касаясь друг друга, будто в этом для них нет ничего особенного, будто они лучшие друзья… — но ведь так и есть. Это Тейт тут лишний, он вломился в их давно выстроенный мир, в котором ему, если быть уж честным, нет места. — Будете что-то? — спрашивает бармен. Тейт плюёт на всё. — «Jameson». Но как же первоначальный план?.. А в жопу его. Тейт пьёт, опираясь локтями о стойку и стараясь смотреть на зеркальную панель перед собой, а не на Лил. Всё равно ничерта не получается и в итоге он снова переводит взгляд на неё и Генри. Наблюдает за ними. Тейт не дурак, он такие вещи — соперника — всегда чует, так что расклад для него понятен: Генри влюблён в Лил. Причём давно — возможно, со времён их совместной учёбы. Может, даже шафером на свадьбе был, но это скорее из поддержки Лил, чем её брака. Наверняка был женат, но недолго — сложно строить семью, когда ты думаешь о другом человеке. А когда Лил осталась одна, Генри начал надеяться. Неизвестно, делал ли он какие-то шаги, были ли у них свидания, но однозначно Генри на это претендует. Хотя нет, скорее всего не было — он достаточно умён, чтобы ждать. Выждать подходящий момент и сделать всё правильно. Он, если уж честно, не только умён, но и воспитан, образован, в хорошей форме, кстати, ну и зарабатывает явно достаточно, благородный такой. Относится к Лил искренне, с самыми что ни на есть джентельменскими намерениями… И — что ещё более отвратительно — отлично ей подходит. Не то, что Тейт. Он невесело ухмыляется, обхватив пальцами стакан, крутит его, а потом пьёт большими глотками. Повторяет заказ и снова пьёт. Виски обжигает язык, нёбо, горит в горле, но это не идёт ни в какое сравнение с тем огнём, который горит внутри, прожаривая внутренности. Вокруг шумят, разговаривают, смеются — счастливые люди, которые могут расслабиться, не думать о том, что тебя терзает. Тейт вот не может. Он зациклен на своих мыслях, преследующем его желании, и так хочется завершить это всё, разомкнуть, но причина рядом — стоит вон, мило шушукается и лишь ненадолго ищет его глазами, смотрит в его сторону… Ну вот чего она ждёт — что он позовёт?.. Нет, конечно. Потому Тейт натянуто улыбается, будто получает от процесса потребления бухла сплошное удовольствие, а после строит умильную мину, мол «всё нормально, не обращай на меня внимания, общайся со своим другом».. Чтоб ему, сука, пусто было. Тейт допивает очередную порцию — и пока что он ни в одном глазу. Даже неловко как-то. Не то, чтобы у него была цель накидаться, но он определённо был бы не против небольшого алкогольного расслабления. Заказать ещё, что ли?.. Ладно, надо сходить в уборную. Тейт находит её достаточно быстро, выстаивает не такую уж большую очередь, но, когда снова оказывается в узком коридоре, замечает, что за углом, в самом его тупике, есть неприметная дверь. Любопытство заставляет его задержаться, и не зря — через неё объявляется один из музыкантов, обдавая Тейта терпким сигаретным запахом, когда походит мимо. Значит, туда можно свалить ненадолго? Интересненько. Тейт идёт в ту сторону, толкает дверь и оказывается на заднем дворе, который сейчас пустует и выходит на небольшую площадку с парой машин, а дальше — на озеро. Уже стемнело, вода лишь рядом с берегом бликует огнями, а сразу за ними колышется сплошной чёрной массой, которую сечёт мелкий дождь. По ходу, Тейт ошибся и тучи всё-таки принесли с собой непогоду. Впрочем — ерунда всё это. Тейт засовывает руки в карманы, приваливается к каменной стене под навесом и дышит прохладным воздухом, пока смотрит куда-то вдаль. Мысли в голове крутятся медленней, неповоротливей, всё тяжелее — однако, не успевает он насладиться долгожданным одиночеством, как дверь рядом с ним распахивается и на улицу из бара выходит… Рейдж. Само собой, он замечает Тейта, но не смущается чужого присутствия ни капли, устраивается по другую от двери сторону, достаёт пачку сигарет и, выудив оттуда одну, преспокойно отправляет её себе в рот. После чего поджигает потёртой металлической зажигалкой и шумно выдыхает дым во влажный воздух. Рейдж делает пару затяжек, лениво зажимает жёлтый фильтр губами, прикрывая один глаз от едкого дыма, прежде чем обыденным жестом протягивает пачку Тейту. Он раздумывает ровно две секунды, прежде чем взять предложенную сигарету. Тейт наклоняется ближе к дрожащему огоньку в чужих ладонях, глубоко затягивается, а потом вновь приваливается к стене, упираясь в неё затылком. В каком-то молчаливом согласии они с Рейджем курят, стоя под узким навесом и слушая льющийся на него дождь. — Не местный же? — без обиняков рушит тишину Рейдж. Тейт что, прям настолько выбивается? — Из столицы приехал. — Сочувствую. Тейта почему-то это вовсе не коробит. — Надолго к нам? — На пару месяцев. Тейт говорит это и на мгновение в нём вспыхивает понимание, что он и правда отсюда уедет, что всё это ненадолго, но он предпочитает побыстрее избавиться от этой мысли, отодвинуть её подальше. — Здо́рово играете, — он не хвалит, а скорей констатирует. — Стараемся. — Серьёзно — отличная музыка. Спокойно могли б раскрутиться. — Н-да, а столичных-то сразу видно, — Рейдж усмехается и вновь поднимает к лицу сигарету. Его блестящие тёмные глаза узко щурятся, пока он выпускает дым, а на руке хорошо видны татуировки. Они старые, вытертые временем, потускневшие: на плече большой кельтский крест из множества переплетений серо-чёрных линий, чем-то напоминающий замкнутый лабиринт, ниже около локтя окружённое то ли змеями, то ли языками пламени пронзённое мечом сердце, а на предплечье какая-то птица — и Тейту почему-то кажется, что это должен быть феникс. — Что у вас за манера-то такая, всё сразу в оборот пускать? — бросает Рейдж. — Серьёзно — что в руки не попадётся, тут же думаете, сколько за это можно выручить. Тейт пыхает большим сизым облаком, пожимает плечами и говорит невозмутимо: — А разве плохо получать прибыть с того, в чём ты хорош? Это называется «сделай мечту своей работой». Со стороны Рейджа раздаётся смешок. Он убирает назад волосы, стряхивает пепел с сигареты и произносит со стариковской умудрённостью: — Я расскажу тебе одну историю, дружище. — Поучительную? — щурит Тейт один глаз. — А то, — подмигивает Рейдж. —Уж прости, но придётся выслушать — я после выступлений всегда слишком чувствительным становлюсь. Ну и настроение у меня такое, пиздливое, а ты под руку попался. Он плавно ведёт в воздухе зажжённой сигаретой, а потом артистичным жестом вкладывает её в рот и глубоко затягивается. Выпуская дым, он проговаривает: — Короче, когда-то я был столь наивен, что попался на эту наживку. Лет двадцать назад это было, мы только свой стиль выработали, пообтесались, начали нормальную музыку делать. Нас и нашли продюсеры. Золотые горы обещали и не обманули — буду честен. Мы перебрались в столицу, записали первый годный альбом, по телеку нас крутить стали, начали работать на больших площадках. В общем — не жизнь, а сказка. Рейдж замолкает и будто забывает про свою сигарету, медленно тлеющую между пальцами. Думает. Внезапно продолжает: — Работали, конечно, много. Концертов заданное количество, столько-то выступлений, столько-то интервью… И вроде хорошо всё: известность, девчонок туча, контракт с серьёзным лейблом светит — а там столько ноликов в цене прописано, что башку у кого угодно снесёт. И думаешь такой — вот она, сбывшаяся мечта, настоящий успех. Вот только… Кажется, вот теперь он вспоминает, что курил. Оранжевый огонёк около его лица разгорается сильнее. — Ты не сразу чувствуешь, как на тебе поводок затягивают — но в какой-то момент чувствуешь. — Что, забрали творческую свободу? — вопрошает Тейт вроде как шутливо. Рейдж усмехается совсем невесело: — Творческая свобода — это всё хуйня собачья, если в дело вступают монеты. И чем их больше, тем тебя сильней прогибают. И я прогибался — считал, что оно того стоит. Очень уж хотелось бабок заработать, всеобщего обожания — тщеславие, опять же… Вот только хреново было — от того, что от себя отреза́л — и тут в качестве спасения пришли бухло, секс и… — он многозначительно кривится: — разные бодрящие вещества. С ними сразу стало веселее и как бы легче. Ненадолго. Пока не потребовалось увеличить дозу — а это всегда происходит, уж поверь. Рейдж стряхивает пепел и с каким-то особым вниманием разглядывает кончик горящей сигареты. — Вишенкой на торте стал передоз в номере отеля, где меня едва откачали, — дует он на огонёк, отчего тот горит ярче. — Не стану рассказывать тебе про свой последующий путь к свету и обретение мною Иисуса, ибо этого не было — я просто тупо жить захотел, появилась причина. — Рейдж тихо улыбается. — Я понял, что из этого дерьмоворота у меня два пути, один из которых ведёт в могилу, буквальную или метафорическую, тут уж всё едино, а второй — к началу. Туда, где я был свободен, делая то, что мне нравится и для тех, кто способен моё творчество на самом деле со мной разделить. Он смотрит на Тейта, прикрывает глаза и улыбается мягко, даже блаженно. Пожимает голым плечом и выдаёт со спокойным осознанием: — Мне похер сколько людей меня слушает. Главное — это мои люди. Сигарета почти истлела в его руке и он поудобней берёт её, обхватывая указательным и большим пальцем. Затягивается, а потом выдувает дым узкой струйкой, назидательно махнув рукой в сторону Тейта: — Короче, мораль истории — постарайся не проебать свою жизнь. Тейт издаёт смешок, едва заметно кивает и сам прикладывается к сигарете. Разбавляет воздух её сизым дымом, а потом спрашивает — почему-то чувствует, что имеет право: — А ты своей доволен? Рейдж громко фыркает и произносит без каких-либо сомнений: — Двое дочек, рядом женщина, которой я нихера не стою, и любимое дело в довесок. По ходу я счастливчик. — А потом щурится и смотрит подозрительно: — А тебя сюда, я имею в виду «Порох», вообще как занесло? — Женщина, — врать Тейту вообще нет резона. Рейдж понимающе кивает, а потом спрашивает — тоже имеет право: — И какая она? У Тейта есть ровно один ответ на этот вопрос: — Меня пиздец с ума сводит. — Значит, сто́ящая, — Рейдж широко улыбается. — Я свою так нашёл. Он гасит зажатый в пальцах фильтр и аккуратно бросает его в урну: — Ладно, бывай. — Спасибо за… — Тейт демонстрирует сигарету. Рейдж тихо хмыкает, мол «не за что» и салютует ему двумя пальцами, прежде чем открыть дверь и скрыться за ней. Тейт остаётся один. Какое-то время он просто пялится в темноту, наблюдая, как в свете одинокого фонаря дождь рассекает воздух, летит в нём трассирующими каплями и падает на крыши стоящих машин, тихонько барабанит по ним. Тейт варится в собственных мыслях, пока докуривает сигарету, и откровенно благодарен вселенной за этот короткий момент затишья. От Рейджа оно будто исходит — понимание определённых вещей, их правильности, некая устойчивость — но мало того, он этим делится. Его спокойствие распространяется и на других, что на самом деле странно, ведь на сцене он сущий демон, а вот в жизни… В жизни он оказался кем-то типа мудреца, проповедывающего Дао. Татуированного, курящего, как паровоз и смачно так матерящегося, но вполне себе просветлённого. Тейт хмыкает, делает последнюю тягу, а потом гасит сигарету о стену, чиркая по камню снопом искр. Выбрасывает окурок в урну, поводит плечами и берётся за ручку двери. По идее Лил должна уже быть у бара, как они и договаривались — чёрт, а он свалил, не предупредив. Подумает ещё, что потеряла его, так что надо б поспешить… Тейт замечает её около барной стойки. И то, что он видит, ему категорически не нравится. Рядом с Лил ошивается какой-то мужик и явно не за вежливой беседой он к ней подвалил. Улыбается, хочет казаться милым, но Тейт эту тактику знает — чувак явно хочет познакомиться с дальнейшим продолжением банкета. Лил ему что-то отвечает, спокойно-сдержанно, но видно, что от чужого присутствия ей неуютно. Она оглядывается по сторонам, ищет взглядом Тейта, и в этот момент, чтобы привлечь её внимание, этот наглец склоняется к ней поближе и дотрагивается чуть выше локтя, вроде как прибнимает. Лил тут же отодвигается, говорит ему что-то резкое, на что он вроде как конфузится и с хмурым видом идёт на попятный. На лице Лил облегчение, когда она замечает приближающегося к ней Тейта. Не успевает она сказать что либо, как он бросает, обращаясь при этом не к ней: — В чём дело? — Всё в порядке, — говорит Лил. Её слова проходят впустую. — Какие-то проблемы? — вновь адресует Тейт мужику, который делает вид, что тут вообще ни при чём. — Никаких, — отвечает тот, покачав головой, и вновь поворачивается к своей выпивке. — Я так не думаю, — бросает Тейт. Наглец поначалу молчит, а потом всё же смотрит на Тейта — со всем возможным равнодушием: — Я просто предложил даме выпить, только и всего. Он, блядь, охуел, что ли? С какого ляда он подумал, что может вообще к ней приблизиться? — Свои предложения можешь… — Тейт делает многозначительную паузу, ухмыляется недобро, а потом поясняет: — при себе оставить. — Я понял, угомонись… — Тейт, всё нормально, — Лил берёт его за предплечье и пытается утянуть за собой. — Пойдём… — Извинись. Мужик округляет глаза и выглядит реально офигевшим: — За что, блин? А то ты, козлина похотливая, не знаешь. — За то, что руки распускал. — Да я же со всем уважением… — он реально не понимает, в чём проблема. — Чё ты завёлся? — Тейт, пойдём отсюда, — продолжает увещевать его Лил, но Тейт освобождается от её хватки и попросту отодвигает в сторону. — Я сам решу, когда мне уходить. Сначала я хочу услышать извинения. А этот наглец смотрит пренебрежительно, будто Тейт тут какой-то тупой задира, и произносит тоном взрослого, наставляющего мелкую шпану: — Парень, ты чего пристал? Иди своей дорогой, мы со всем уже разобрались. Послушай свою женщину, она дело говорит. — А потом делает паузу, осматривая Тейта снисходительно. — Или я поторопился с выводами?.. Точно — кажется, дело в этом. — Он отпивает из своего стакана, морщится и добавляет с тошнотворной проницательностью: — Слышь, а ты ей вообще кто, что так усиленно в рыцаря тут играешь? Ухмыляется и вворачивает: — Никто, по ходу. Никто. Всё накрывает остро звенящая тишина… Никак криков, никаких предупреждений, угроз и прочего — Тейт просто бьёт. Расчётливо, стараясь нанести как можно больше урона. Сломать то, что попадётся по руку. Разрушить всё, до чего дотянется. Костяшки тут же обжигает, боль вгрызается в сжатый кулак, отдачей жжёт запястье, тем же жжением ползёт по рукам, обхватывает плечи — но, слава богу, наконец-то они снова вместе! Боль, насилие, злоба — его старые добрые друзья. — Тейт, нет!.. Не надо!.. Ему что-то кричат, пытаются хватать, оттаскивать, но не так-то это просто — его и голыми руками хрен возьмёшь, а сейчас так и вовсе словно дьявол вселился. Он делает его быстрее, точнее, сильнее. Он ведёт его, питает, разгоняет до такой скорости, что никому не угнаться. Тейта размазывает от вложенной в руки силы и в то же время делает дико сфокусированным, острым, как само лезвие. Да, ему это нужно: резать, кромсать и, если не получится — рвать. Хоть зубами глотки. Это то, чего он хочет. То, что делает его прямо здесь и сейчас свободным. Показывает его настоящего. — Мужики, да разнимите их! — звучит совсем рядом, но глухо, будто сквозь воду. Тейт чувствует, что ему прилетает откуда-то со стороны, скорее всего от тех, кто пытается его оттащить, но он будто и не чувствует боли. Лишь ярость, тотальный затапливающий гнев и… ревность. Жуткую разрывающую грудь ревность, которая наконец-то может показать своё уродливое лицо и вырваться на свободу. Генри, а потом этот ублюдок… почему они могут так, почему имеют право? Почему им позволено подступиться к ней, а ему — нет? — Тейт… не надо… Хватит!.. Её голос где-то в отдалении, слишком тихий. В любом случае он не может его остановить. Делают это трое здоровенных посетителей — и то справляются не сразу. Они буквально выдирают его из месива, которое он устроил и волокут в сторону, пока он скалится бешеным псом. Голос Лил зовёт его — постоянно, надрывно, испуганно — но остаётся где-то позади в толпе, вязнет в ней и в итоге стихает. Тейт отбрыкивается от чужих рук, рвётся, пытается их с себя скинуть, и получается это только тогда, когда на его лицо падают дождевые капли, а грудь наполняется прохладным уличным воздухом. — Успокоился?.. Тейт отшвыривает придерживающие его ладони, пока тяжело дышит. — Парень, ты норм? Он сглатывает, утирает разбитыми костяшками лопнувшую губу и кивает. Его трясёт. — Давай-ка иди проветрись. Назад тебе ходу нет. Не больно-то и хотелось… Тейт окидывает расфокусированным взглядом огни паба, сплёвывает на асфальт заполнившую рот кровь, после чего разворачивается и шатающейся походкой идёт вперёд, хрен знает куда, вниз по улице вроде. Дождь частит, льёт сверху мелкими каплями, постепенно пропитывает треснувшую на плече безрукавку, но надо ли говорить, что Тейту на это совершенно насрать?.. Адреналин всё ещё лупит по нервным окончаниям, колошматит в груди ритмом взмывшего чуть ли не в горло сердца и искрит электричеством под кожей — Тейт слишком быстро перекинулся в то, чем он становится, когда жаждет разрушения и вернуться обратно не так-то просто. Впрочем — а надо ли оно ему? Ведь так хорошо быть в шкуре наизнанку. Иль на лицо — тут уж только мозгоправ разберётся. К которому, конечно же, Тейт ни за что не пойдёт. В поле зрения возникает вывеска магазина, и Тейт сворачивает туда, толкает дверь, а потом выходит уже с добычей — бутылкой «Jameson». На остаток вечера это его план, который он собирается выполнять неукоснительно. Так что Тейт открывает бутылку и пьёт здоровенными глотками, обжигая горло и морщась, когда заливает разбитую губу. На последствия ему плевать — хуже уже вряд ли будет. Потом всё как-то смазано… Кажется, он идёт сначала вдоль набережной, потом по берегу озера, при этом регулярно накачивая себя виски. Какое-то время он стоит в темноте под непрекращающимся дождём, смотрит куда-то в чёрные воды и у него сейчас почему-то так хорошо получается ничего не чувствовать, ни о чём не заботиться, на всё плевать. Не думать ни о чём, кроме как заполняющем его чистом разрушении, которое он наконец-то впустил в себя, собой же накормил. И теперь оно питает его обратно, защищает. Благодарно свилось у сердца хитиновой тварью, закрыло его своим панцирем и от этого так!-охуительно!-хорошо! Почему он не сделал этого раньше?.. Тейт не помнит, как выбрался за границу города на какое-то шоссе, да и где он — понятия не имеет. Вокруг него только лес, редкие огни спрятанных где-то в чаще домов и лента дороги, которая неизвестно куда ведёт, но куда-нибудь, да выведет. Тейт просто бредёт по ней, зажав в руке бутылку, абсолютно вымокший, восхитительно пустой внутри и пьяный. Дождь, кстати, постепенно усиливается, а вдалеке раздаётся низкий рокот — кажется, город накрывает гроза. И точно — в небе мелькают отблески, а затем и белые нити молний, предвещая бурю. Наверно, хреновая перспектива… Тейт продолжает тащиться вдоль обочины, пока не слышит позади звук работающего мотора, а когда оборачивается, то ему приходится закрыться от бьющего в глаза света. Становится лучше видно, когда яркость фар гаснет, а машина равняется с ним. Очень медленно она останавливается и оказывается каким-то драндулетом, с водительского сиденья которого на Тейта сквозь очки смотрит престарелая дама лет, наверно, восьмидесяти. — Юноша, вы в порядке? Даже отсюда видно, насколько старушка мелкая — что нисколько не касается её причёски, окружающей её морщинистое лицо пышным белоснежным облаком. — В абсолютном. — Я так не думаю, — говорит она и звучит это удивительно авторитарно для такого маленького существа. — Вам же хуже, — бросает Тейт и собирается идти дальше. — Вас подвезти? Им тут что, делать, что ли, нечего? — Слушайте, леди, при всём уважении — езжайте-ка куда ехали, — машет он рукой, с пьяной галантностью указывая путь. Большие из-за линз очков, выцветше-голубые глаза осматривают Тейта с цепкостью, которой позавидовала бы сама мисс Марпл. — Вы же в доме Райтов живёте? Откуда она?.. А, ну да, точно — старушки же всё про всех знают. — Садитесь, я вас отвезу, — снимает она с руля свою худую руку и приглашающе хлопает ею по соседнему сиденью, отчего Тейт чувствует себя так, будто ему пять лет и сейчас ему вручат пирожок. — Вы серьёзно хотите меня подвезти? Побитый, бухой, ещё и видок, как у отъявленного маргинала — идеальный попутчик, ну конечно же, надо брать! — А я выгляжу несерьёзной? — приподнимаются седые брови, а обведённые бледно-розовой помадой губы сжимаются в упрямую линию. — Молодой человек, я не оставлю вас на обочине в грозу, чтобы с вами случилось несчастье. Да я сам и есть несчастье. И вообще — он не хочет возвращаться, что-либо делать, о чём-то думать — просто будет идти вперёд, пока ноги держат, и напиваться до полного бесчувствия. — Юноша, я играла в бридж весь вечер, устала и хочу спать. Так вы долго будете заставлять меня ждать? — её старушечий голосок звучит на удивление угрожающе. Мелкая тиранша, и не отстанет же… Тейт сомневается ещё какое-то время, а потом смиряется с судьбой — открывает дверь драндулета, причём со скрипом, и залазит внутрь. С бутылкой по-прежнему не расстаётся, держит и старушка смотрит на неё крайне неодобрительно, но потом поднимает глаза к разбитому лицу Тейта и взгляд её смягчается. С тяжёлым вздохом она берётся за рычаг переключателя скоростей, нажимает на педаль газа и с черепашьей скоростью они выдвигаются вперёд, освещая темноту ярким светом фар. Всю дорогу они едут молча, тем же черепашьим ходом, зато в сухой кабине — а это оказывается огромным плюсом, потому что ливень спускается такой, что дорогу едва видно. По крыше стучит с сумасшедшей скоростью, над головой грохочет и бесконечно мелькает — вот и добралась сюда гроза, проявляя весь свой неукротимый нрав (а старушка-то, выходит, была права). От звуков падающих капель и монотонного движения Тейта укачивает, он откидывается на подголовник, поддаваясь мутному опьянению, какое-то время удерживается в бодрствовании, но постепенно соскальзывает в дрёму… — Мы на месте. Тейт открывает глаза. За окном знакомые сосны и силуэт белеющего в темноте дома. Тейт выбирается из машины, причём делает это с трудом, но прежде решает всё же сказать: — Спасибо. — Спокойной ночи, молодой человек, — говорит старушка с нажимом, наблюдая за его попытками выбраться. А когда он оказывается на улице, припечатывает последним напутствием: — И подумайте над своим поведением. После чего уезжает прочь, оставляя его под лупящим во всю силу дождём. Тейт провожает взглядом расплывающиеся под ливнем огни, перехватывает покрепче бутылку и ступает на выложенную камнем дорожку. Он бредёт по ней среди деревьев и чем ближе дом, тем сильней ему не хочется туда идти. Однако выбора нет — пусть Тейту и не хочется встречаться с последствиями, но ему придётся. Он очень надеется, что хотя бы не сегодня, но… все его надежды и чаяния идут прахом, когда входная дверь распахивается и, окружённая янтарным светом, на пороге возникает Лил. — Тейт!!!.. Она тут же сбегает по ступеням вниз, прямо под дождь, стремглав несётся к нему. А когда настигает, вцепляется в плечи: — Господи, я чуть с ума не сошла! Начинается. — Где ты был? Куда ты пропал? Её руки трогают его за лицо, обнимают, убирают упавшие на лоб волосы: — Ты в порядке? Покажи!.. Ты ранен? Она лихорадочно осматривает его, проводит пальцами по плечам, шее, скулам, аккуратно касается разбитой губы, а глаза правда жутко испуганные и Тейту самому от себя противно, насколько он на это покупается — как зажимает в груди, как в ней становится тесно и горячо, а сердце начинает биться в томкой спешке. — Не делай так! Никогда так не делай, слышишь? — встряхивает она его и, кажется, готова либо пощёчин надавать, либо разразиться слезами. — Ты исчез и я понятия не имела, где тебя искать. Я не знала, что делать, куда бежать… Трясущимися пальцами она продолжает ощупывать его, будто так может убедиться, что он в порядке. — Хорошо, что рядом оказался Генри… О, а вот и Генри. Ну куда ж без него. — Он разрулил ситуацию. Не волнуйся, обвинений тебе выдвигать не будут. — Капли дождя заливают лицо Лил, но она его не вытирает. — Слава богу, он знает хозяина, а тот — того парня. Я опасалась, что вызовут полицию, но всё обошлось. Генри очень помог, не знаю, как бы я без него справилась. О, значит ухажёр проявил себя во всей красе!.. Наверняка ещё и привёз сюда — благородный, сука, джентльмен, а Тейт агрессивная тупая скотина. Прекрасно, блядь!.. Вот и оставайся с ним, раз он такой положительно замечательный. Тейт отодвигается от Лил, убирает от себя её руки и идёт в дом. — Тейт! — растерянно зовёт она за его спиной. — Тейт, постой! Погоди… Он идёт по гостиной, оставляя на полу мокрые грязные следы и думает, что всё бессмысленно — его планы, все эти игры. Вся эта стратегия с Лил, чувства рядом с ней, желания… Ему нужно просто понять это. Принять. Ничего у них не будет — и не нужно, чтобы было. Так лучше. Так он сможет потом смыть с себя этот город, вернуться обратно и зажить, как он всегда жил. Привычно. Нормально. И всё это оставить позади. Отрезать к чертям собачим, как удушающий груз. И Тейт режет. — Чего ты пристала?!.. Будучи уже на кухне, он резко разворачивается к преследующей его Лил, раскидывая руки в стороны: — Чего тебе от меня надо, а?.. Лил останавливается, говорит искренне: — Я хочу убедиться, что ты в порядке. — Чушь. Она изучает его лицо, а потом осторожно спрашивает: — Ты злишься, потому что я волнуюсь за тебя? Тейт зло и отрывисто смеётся, запрокидывая голову и убирая с лица мокрые волосы: — Го-о-осподи, да ты в упор не видишь, что происходит!.. Или скорее не хочешь видеть. Он фальшиво улыбается, прежде чем протянуть: — Впрочем, без разницы. Он не собирается больше вести разговоры, разбираться с этим — он собирается свалить отсюда, но как только он пытается это сделать, Лил в каком-то идиотском самоубийственным порыве пробует его остановить — что очень плохая идея, учитывая то количество злости, которое в нём варится. — Не трогай меня! — рявкает Тейт, уворачиваясь от её прикосновений, но тут же сбавляет обороты, что даётся ему охренеть как непросто, и далее говорит с едва сдерживаемой агрессией, добавляя по слову: — Не трогай-меня-сейчас. Серьёзно — она просто умалишённая, раз его не слышит. — Я всего лишь хочу помочь… — снова тянет она к нему руку. — Нет! — хватает он её запястье, не позволяя касаться. Удерживает. — Почему ты злишься? — спрашивает она тихо, с этой своей обречённостью оленя в свете фар. — Почему? — он смотрит на неё, как на идиотку. И решает это прояснить: — Потому что ты ни черта не понимаешь в людях. Он всё ещё не отпускает её. Напрягает челюсть и произносит: — Ты живёшь в мире цветов и розовых пони. Думаешь, что все хорошие и заслуживают любви. А это херня. Он знает, что перегибает, но остановиться не может. Не должен. — Тот козёл в баре — ты хоть на секунду задумывалась, что он сделал бы с тобой, дай ему волю? Если бы никто его не остановил и он знал, что останется безнаказанным?.. — Тейт усмехается отвратно, мерзко. — Ты доверяешь людям, причём зря. Большая их часть — бездушные твари, готовые сожрать тебя, как только представится возможность. Все они. И твои друзья тоже. Он чувствует внутри что-то клокочущее, ядовитое и именно оно вынуждает его выплюнуть: — Ты и меня-то не знаешь. — Знаю. — Правда, что ль? Тейт цыкает, проводя языком между зубами, пока медленно разжимает пальцы. Отпускает, а у самого в башке идея хуже некуда. Он ведь может наконец-то закрыть это всё, разомкнуть. И для этого ему нужно просто… Быть собой. Такая малость — а он и так уже слишком далеко зашёл. Он начинает приближаться к Лил, очень медленно. Давит всей массой, подталкивает к стоящему посреди кухни столу, вынуждает пятиться к нему шаг за шагом. — Так ты думаешь, что знаешь меня? Взгляд Тейта опускается на её горло. — Хочешь — покажу? Он пьяный, на взводе и ему похуй. Дерьмовое сочетание. Отличное сочетание. Тейт наступает на неё до последнего и чувствует тот момент, когда край столешницы упирается ей в поясницу. Бутылка всё ещё в его руке, и он ставит её рядом, а потом очень выверенным спокойным движением кладёт руки на прохладное дерево у бёдер Лил, зажимает ими её, как тисками. Придавливает собой, наклоняется, натягивая на лицо самую ублюдочную из своих ухмылок, и выдыхает Лил куда-то ближе к виску, отчего её волосы шевелятся. — Ты понимаешь, что мы здесь одни? — говорит он вкрадчиво, будто важный секрет доверяет, пока втирается в неё пахом, заставляет раздвинуть ноги. — Что я могу сейчас сделать с тобой, что угодно? Он может и более того — хочет. Опрокинуть её, раздеть, вторгнуться. Хочет настолько, что челюсти сводит до зубовного скрежета. — Отвечай. — Да, — шепчет Лил. Его тон по-прежнему мягок — как лапы ступающей по оленьему следу голодной своры: — Я не расслышал. — Да. Он наклоняется так низко, что его рот проезжает по линии её челюсти, а затем по натянутой под ней тонкой жилке. Тейт произносит сипло, рокочуще, прямо в покрытую мурашками кожу: — И никто не поможет. Никто не спасёт. Тейт чувствует, как часто, почти запредельно бьётся чужой пульс и добавляет: — Хотела посмотреть на меня настоящего? Ну давай, смотри. Он позволяет себе насладиться её уязвимостью ещё немного, пробует её на вкус и только потом отодвигается, чтобы Лил смогла взглянуть ему в глаза, пока он распинает её, держит в клетке собственной прихоти: — Что, не нравится? А она… Лил не думает отворачиваться. Смотрит прямо, не являет страха — наоборот, подаётся ещё ближе… — а потом утягивает чужой голод в свои серые воды, погружает в них его, топит. И признаётся: — Нравится. Это «нравится» бьёт Тейта наотмашь. Таким его никто не принимал. Его нельзя таким принимать. — Не боишься? — ухмыляется он едко. — Нет. — Почему? — Ты меня не тронешь. — С чего бы? Тейт ещё сильней в неё вдавливается, почти опрокидывает. Угрожает, пытается вызвать страх… — Не тронешь — и всё тут. Да что с ней не так? Почему она не боится?.. Он должен её прогнуть, он не должен ей проиграть — иначе всё зря. Все те жертвы, которые он принёс, все могилы, которые другим выкопал. Нельзя лишить это смысла, лишить Тейта всего, на чём он когда-либо стоял. — Думаешь, я такой благородный? — шипит он ей в лицо, обдаёт горячим пьяным дыханьем. — Думаешь, я хороший, правильный, честный? — рот сам тянется в уродливой гримасе: — А может, ты думаешь, что у меня есть совесть, что мне можно доверять? Что я не злобный больной ублюдок, которому плевать на всех и вся, который заботится только о себе и умеет только ломать, ломать и брать, нихера не отдавая взамен? Удивительно, как легко вспоминается облачённая в слова чужая ненависть. Страх, бессилие и ненависть. Вот только в Лил ничего подобного нет — в ней уверенность, когда она произносит: — Я не думаю. Я знаю. И она права. Она, будь оно всё проклято, права — он не сможет ничего с ней сделать. А вот с остальным — да. Тейт кривится, обманчиво улыбается, дыша на Лил перегаром… А потом с низким рыком сгребает всё, что есть на столе, и швыряет на пол. Посуда бьётся, железо приборов металлическим звоном рассыпается по плитке и с таким же скрежетом проезжаются по ней ножи, вывалившиеся из подставки. Тейт на этом не останавливается, сметает всё, что под руку попадается, ничего не жалеет — вазу с фруктами, ни в чём не повинный кувшин на подносе, стаканы, составленные в ряд миски. Когда ломать больше нечего, а на глаза попадается стеклянный витраж шкафа, Тейт не задумывается, бьёт в него что есть мочи — костяшки всё равно содраны, жалеть нечего. Удивительно, но стекло практически не причиняет им вреда, лопается тонкой льдистой коркой и осыпается вниз хрустальным дождём, прямо на ноги Тейта. А потом наступает тишина. Он стоит какое-то время среди разрушений и хаоса, которые устроил, тяжело дышит, а после забирает единственное уцелевшее в нём — бутыль «Jameson» — и, давя протекторами крошево стекла, идёт прочь, оставляя Лил позади. Уже на улице под проливным дождём он вновь пьёт прямо из горла и не собирается останавливаться до тех пор, пока в бутылке хоть что-либо останется. Тейт отчётливо понимает — всё кончено. ***

«На географических картах Пятнадцатого века в углу изображали большое безымянное пространство, на котором были начертаны три слова: Hic sunt leones (здесь обитают львы — лат.). Такие же неисследованные области есть и в душе человека. Где-то внутри нас волнуются и бурлят страсти, и об этом темном уголке нашей души можно также сказать: «Hic sunt leones».

Виктор Гюго. «Человек, который смеётся».