Пленённый рыцарь.

Утро начинается не с кофе — утро начинается с головной боли, которая лупит пульсом в висках и стискивает железной хваткой заднюю часть черепа — и ни умывание холодной водой, ни последующий контрастный душ от неё не спасают. Надо бы что-то выпить от похмелья, но у Тейта ничего на этот случай нет, так что поход в аптеку становится задачей жизненной важности. Впрочем, самое важное дело на сегодня отнюдь не это. Тейт заходит на кухню и удивляется, насколько тут чисто. Стекла нет, пол чисто вымыт, всё убрано — только дверца шкафа зияет дырой, являя выставленные в ряд стаканы. Тейт берёт один из них, наполняет водой, жадно пьёт. Повторяет. Только потом он ставит стакан на место и усаживается на высокий стул, в ожидании покручивая в руках кусок серебристого металла. Лил появляется спустя десять минут. Она не выказывает эмоций, когда видит Тейта. Останавливается с противоположной стороны стола и молчит, пока смотрит на выложенный перед ней кусочек стали. — Что это? — интересуется она. — Ключ. — Я знаю, что это. Я о другом. Тейт не понимает её вопроса. Всё же очевидно. — Я возвращаю тебе его, потому что больше он мне не нужен. Вечером я заберу вещи и уеду, можешь об этом не беспокоиться. — Он смотрит на отсутствующее стекло в дверце шкафа и добавляет: — И оплачу весь ущерб. — Ты хочешь уехать? От её вопроса Тейт теряется: — А разве ты не этого хочешь? Лил разглядывает лежащий перед ней ключ, а потом поднимает взгляд на Тейта. — Для начала хорошо б спросить о таком меня, — её тон удивительно ровный для подобных обстоятельств. — И если ты спросишь — нет, я не хочу, чтобы ты съезжал. Растерянность в Тейте достигает своего апогея: — Я не понимаю… — Я не гоню тебя. Его брови ползут вверх, а на лице проступает гримаса неверия: — После всего, что было? Лил усмехается, хотя глаза серьёзней некуда: — В моей жизни случались вещи похуже, чем пьяные драки. — Я о другом. Лил тушуется от его прямоты, но Тейту надоели прятки, так что он выносит скрытое на поверхность. Игнорировать то, что было, как он вёл себя и фактически её домогался, никто из них не будет — и всё же Лил пытается: — В любом случае, нам следует разобраться с произошедшим. Захочешь потом уехать — твоё право, но перед этим мы поговорим. Тейт раздумывает, молчит, а потом отвечает согласием: — Ладно. Забирает ключ обратно и добавляет: — Я буду поздно. Чёрт возьми, такого поворота событий он никак не мог предвидеть. Впрочем, это мало что меняет. Первым делом Тейт заезжает в аптеку и уже в своём кабинете растворяет шипучую таблетку в стакане воды. Пьёт, а потом отваливается в кресле назад, потирая пальцами ноющие виски и пытаясь вернуться обратно в ту реальность, где он работоспособный, полный сил человек. Выходит откровенно хреново — даже тогда, когда головная боль постепенно стихает, сменяясь просто тяжёлым ощущением вкупе с сонливостью и медленно ворочающимися мыслями. Выглядит он при этом явно не очень, потому что Элис, заглянувшая в кабинет с кипой бумаг и открывшая уже было рот, чтобы поведать ему о чём-то, при виде своего босса замирает и по-тихому утекает обратно. Возвращается она спустя десять минут и несёт с собой распространяющий на весь кабинет аромат кофе. Тейт благодарно ей улыбается. Отхлёбывая горячий кофе, он слегка морщится — разбитая губа саднит. Пустяки, впрочем. — Вы ещё второго не видели, — говорит Тейт, отвечая на многозначительный взгляд Элис. — Да уж в курсе, — на вопросительное выражение лица Тейта она поясняет: — Ну и навели вы шороху, мистер Донован. И почему-то выглядит жутко довольной. — Все знают? — А то! — фыркает она. — Маленький городок, что вы хотите. — Сожалею, что стал причиной скандала… — начинает Тейт, а потом резко останавливается: — а впрочем, нет. Он шумно выдыхает, подносит чашку ко рту и с наслаждением проглатывает ароматный напиток. — Говорят, всё из-за женщины, — Элис сейчас сплошь плутовство. Отрицать очевидное глупо. — Верно говорят. Я не хотел лезть в драку, но поступить по-другому не смог. Этот тип повёл себя так, как мне не понравилось. Не люблю, когда лезут без спросу. Ха-ха!.. Очень иронично после его вчерашних пьяных угроз Лил. — В общем… — говорит Тейт, состроив мину «никаких сожалений»: — Вряд ли бы я поступил иначе. Элис хмурит брови, отчего её лицо приобретает грозное выражение: — И правильно сделали. — Вы не прочитаете мне мораль? Элис тут же смягчается. — Вы хороший человек, мистер Донован, — кивает она для убедительности и улыбается, демонстрируя свою забавную щербинку между зубов. — Может, кто-то думает обратное, но оттого, что вас не знает. Так что, если вы наваляли тому нахалу — значит, он того заслуживал. Я на вашей стороне, тут уж не сомневайтесь. Удивительно, но Тейт от этого как-то смущается. — Да будет вам, — бурчит он, наклоняясь к кружке. А Элис всё так же прямодушна: — Вы и впрямь хороший. Справедливый и честный. Защищаете своих и не боитесь ради этого нарушить правила. Она крепче сжимает бумаги в своей руке, а потом произносит: — Вы отдыхайте пока, а мы со Стивеном со всем разберёмся. Если будет что-то экстренное, тогда вас и побеспокоим. Тейт салютует ей чашкой, после чего Элис выходит из кабинета, как можно аккуратней прикрыв за собой дверь. В комнате тут же воцаряется тишина, которая обволакивает собой всё пространство, и Тейт растворяется в ней, пока покачивается в кресле, допивая свой не успевший остыть кофе. Какое-то время он рассеянно смотрит в окно на ярко-голубое небо, на бегущие облака и пролетающих мимо чаек, а потом отвлекается на дела поважнее: открывает ноутбук и проверяет те варианты аренды жилья, которые наспех нашёл утром — регата подошла к концу, большинство туристов уже съехало, так что забронировать отель теперь не проблема, да и часть апартаментов освободилась. Тейт лениво листает фотографии, смотрит интерьеры, количество комнат, их расположение, а внутри неприятный горький осадок. Всё ближе к нему подкрадывается осознание того, что он должен покинуть дом Лил — а заодно и её. Н-да, денёк намечается ещё тот. *** Как и обещал, Тейт возвращается поздно. Не то, чтобы у него была куча дел — наоборот, бо́льшую часть времени он пробездельничал, потом поужинал «У Молл», а потом долго бродил вдоль набережной, наблюдая за покачивающимися около пирса лодками и плывущими по глади озера парусниками, отчаянно не желая возвращаться и заканчивать это всё. Говорить с Лил. Точнее, ему бы хотелось услышать, что она скажет и, что самое отвратительное, в нём начинает тогда теплиться надежда… которую он предпочитает благоразумно задавить на корню. Потому что, к сожалению, за свою жизнь он усвоил одну простую истину: вера в лучшее — то, что первей всего тебя доконает. Тейт заходит в дом, минует гостиную с пустой кухней и сквозь распахнутые в сад двери видит Лил, сидящую в одном из кресел на веранде. Она забралась в него с ногами, поджала под себя голые ступни, пьёт чай и неотрывно смотрит в сад, на спустившиеся сизые сумерки, которые делают его слегка размытым, наполняя воздух вечерней дымкой. Подсветка ещё не включена, дом только готовится принять в свои объятия летний вечер и пока светел, но понемногу начинает наполняться тенями, которые пока робко прячутся по углам, но совсем скоро осмелеют, расползутся повсюду. Тейт замедляет шаг — морально готовится, если сказать честно — а потом выходит на веранду. Останавливается рядом с Лил, засунув руки в карманы, и будто с интересом разглядывает мачты сосен, а потом произносит: — Ну, вот он я. Что хотела сказать? Лил поднимает на него взгляд, перехватывает покрепче чашку и предлагает: — Может, присядешь? У Тейта нет желания занимать неудобное кресло рядом с ней, но и игнорировать её предложение он тоже вроде как не хочет, так что в итоге садится прямо на дощатый настил, на самый край лестницы, спуская на ступени ноги и опираясь локтями в широко расставленные колени. Лил оказывается позади, но то хорошо — пусть лучше не видит его лица. — Знаю, гораздо проще разойтись, ничего не выясняя и не вороша то, что случилось, — начинает она свою речь и добавляет уже чуть тише: — только я так не могу. Тейт складывает ладони, пока ждёт продолжения, потирает их друг о друга, деловито осматривает сад и говорит с высокомерием, которым прикрывает нервозность: — И о чём будет беседа? Просветительская наверняка. — Я не собираюсь читать тебе мораль, если ты так подумал, — уверяет его Лил, — но то, что было вчера… Тейт хмыкает, произнося назидательно: — Я же говорил. — …это заставляет меня беспокоиться о тебе. Что вызывает в нём лишь раздражение. — Бога ради, не начинай эту песню заново! — кривится он, словно от зубной боли и крепче сжимает челюсти. — Но это правда… — Отчасти. А я не люблю полумер. Господи, ну сколько можно топтаться на одном месте!.. Беспокоится она за него, как же — но хорошо, пусть это и правда, однако другую часть этой правды, самую важную, Лил упорно не хочет замечать. Не хочет видеть причину, почему это всё случилось, не признаёт очевидного — будто надела повязку на глаза, закрыла их сама себе и продолжает рассуждать о чём угодно, только не о том, что на самом деле происходит между ними. — Я уже поняла, что тебе трудно принимать помощь, но если ты не будешь упрямиться и перестанешь отвергать её, позволишь… — Лил, хватит. Я устал притворяться. А ты? Он не видит, но чувствует, как это попадает в неё. Тейт оборачивается, смотрит в её растерянные глаза и усмехается, только совсем невесело: — А вот с этого момента разговор перестаёт быть хоть сколько-то приятным, не так ли? Он серьёзнеет — смотрит тяжело, сдирает маску: — Ты ведь понимаешь, что происходит. Не можешь не понимать. Не-ет — он не позволит ей сохранить её драгоценную слепоту. Не позволит усидеть на двух стульях сразу — оставить его при себе и при этом нихрена не давать, как всем остальным своим терпеливым ухажёрам. Его удержать всеми этими душеспасительными беседами и сраным альтруизмом не получится, он на это не купится. К чёрту тактику, к чёрту манипуляции, ему надоело ходить вокруг да около — если она хочет, чтобы он остался, она должна перестать изворачиваться и лгать ему. Ну и самой себе. А она всё пытается: — Не это сейчас важно. — А что? — То, что произошло… — говорит она торопливо, — что я в тебе видела… — Было тем, кто я есть. И я этого не стыжусь. Она вздрагивает, оскорблённая подобным предположением: — Я и не думала тебя стыдить. — Хорошо. Потому что я не собираюсь изображать раскаяние. Я не буду отрекаться от той своей части, что давно, слишком давно во мне проявилась. Сделала меня сильнее, прочнее, помогла стать лучшим. — Уголки его губ расползаются: — И, признайся, тебе это нравится. Нравится, даже если головой ты понимаешь, что оно тебе не подходит, но своими инстинктами, той собой, которой ты не владеешь, ты чувствуешь иное — притяжение. — Улыбка Тейта становится ещё шире: — При всей твоей любви к зелени и травоядным тебя тянет к псам, причём как можно более злобным. Он продолжает улыбаться, пока в глазах прорастает колкая изморозь. — Так что давай оставим все эти речи о моём исцелении и сэкономим и тебе и мне немного времени. Холод теперь касается и его губ, когда он вежливо интересуется: — Это всё? Лил замирает, смотрит на него слишком долго, прежде чем оттаивает. Замедленным жестом ставит на стол чашку, поправляет на плечах шаль, укутывается в неё, будто озябла — а потом вновь отводит взгляд куда-то в сад, на потускневшие в сумерках цветочные клумбы, на покачивающийся на ветру изумрудный папоротник, ряды деревьев, прорезающих лиловое с синим небо, почти не видную за ними бледно-алую полосу на горизонте… И вдруг говорит: — Ты знаешь, почему я больше не вожу? Почему не сажусь за руль? А вот это было ни себе так внезапно. Тейт не сводит с Лил глаз, держится ими за неё — настороженно, не вполне понимая, чего ему ждать от такой резкой смены беседы — пока она, наоборот, избегает его взгляда. Выглядит спокойной, но на деле полна волнения: выдаёт её едва уловимая дрожь в голосе и то, как крепко она сжимает пальцами край белоснежной ткани у себя на плече. — Конечно не знаешь. Филип об этом не говорит, он никогда об этом не упоминает… — Лил усмехается горько: — но, наверно, уже догадался. Она продолжает комкать шаль, тяжело сглатывает и выглядит так, будто признаётся в смертном грехе, только сейчас решаясь посмотреть на Тейта: — В день аварии за рулём была я. Ну что ж, теперь он знает её причину. Он не то, чтобы не догадывался, он как-то даже не думал об этом, занятый всем тем, что происходило между ними, но теперь… Да, всё становится на свои места. — В тот день мой муж должен был отвезти один макет, — говорит Лил и на этот раз её голос уже не дрожит, — и я предложила поставить его на переднее сиденье, чтобы ничего с ним не случилось. А ещё вызвалась помочь и поехать вместе. Муж был рад помощи, очень спешил, так что я вела быстро, пока он разговаривал по телефону на заднем сиденье. Погода стояла отличная, время ранее утро, дороги совсем пустые — ты же знаешь Гленфорт, тут все как улитки ездят — и я очень хотела успеть, не была внимательна, а тот грузовик выехал из-за деревьев так быстро… Она медленно моргает и выглядит беззащитной, словно ребёнок. — Самое забавное, макет остался в сохранности. Как и я. В этот момент она будто тускнеет — вся яркость жизни в ней выцветает, сменяясь непреодолимой меланхолией. — Я очень долго винила себя, — говорит она медленно, совсем тихо. — Жила, но по ощущениям была смертельно больной — и всё никак не умирала. И когда я была ранена, я делал и говорила… разные вещи. Отталкивала людей. Отталкивала Филипа. Хотела доказать, что вправду плохая и никчёмная, раз не уберегла дорогого для меня человека, а сама выжила. Злилась на всё вокруг. Испытывала боль. Она колеблется и всё же добавляет: — Настолько сильную, что хотела уйти. Тейту впору поддержать её, проявить сочувствие, но в голове вертится только одно, эгоистичное и сокрушительное — он проиграл. Куда ему, мальчику с обложки, тягаться с таким горем. — Мне жаль, — только и произносит он. Он и правда сожалеет. О себе. О них. О том, чего никогда не будет. — Я не для этого тебе всё рассказала. — А для чего? Она вздыхает, опуская взгляд куда-то себе на колени: — Когда мы ранены, мы не можем перестать причинять боль. Себе и другим. Мы как загнанное животное — способны лишь скалиться. Только если начать лечить рану, попытаться понять собственную боль, мы можем ступить на путь дальнейшего исцеления. Наверно, она всё же попадает во что-то внутри него — это Тейт понимает по тому, как в нём начинает что-то резко саднить, жечь когда-то зажившей, но теперь содранной коркой — но он давит это в себе, вымораживает. Он умеет терпеть, привык, и даже больше: научился оборачивать боль в оружие. — У каждого из нас свои битвы, свои чудовища, с которыми мы сражаемся. Или хотя бы пытаемся, — продолжает Лил. — Но хуже всего сдаться, безвольно с ними примириться — это и есть начало разрушения себя. Поверь — я знаю, о чём говорю. Она вновь вскидывает на него взгляд: — И не хочу, чтобы с тобой было так. Чёрт, он правда ей небезразличен. И это хорошая попытка, серьёзно, очень хорошая. И будь Тейт помягче, будь он не настолько честен с собой, он бы на это купился — но штука в том, что он знает, чего хочет. И он слишком устал, чтобы верить, будто эта передышка ему хоть чем-то поможет, даст шанс. Не даст. А на меньшее он не согласен. — И что ты мне предлагаешь? Поддержку, помощь, сочувствие? — кривится он, словно одна подобная перспектива способна вызвать у него оскомину на зубах. — Я мог бы притвориться и сделать вид, что они мне нужны, использовать, как предлог остаться, но это был бы фарс. Мне это не нужно. Да и тебе тоже. Спасательство — это не про тебя. Ты для этого слишком умна, да и не героиня низкопробного чтива, чтобы таким заниматься. Лил крепче обнимает себя за плечи, мнёт шаль — расстроена, встревожена… потеряна. Преодолевая волнение, она говорит торопливо: — Я предлагаю тебе остаться. Не бежать. Просто место, где ты мог бы… — Что? Найти умиротворение от слияния с природой и бесконечно вечным? — Тейт едко хмыкает. — Захватывающая перспектива, но я пас. Он якобы отвлекается на пейзаж, когда задаёт вопрос, который решит всё: — Ты можешь хоть на секунду перестать сдерживать саму себя и честно ответить, зачем ты это делаешь? Ему не нужно её видеть, чтобы знать, каких усилий оно ей стоит. — Я делаю это, потому что ты важен, — говорит она много тише. И добавляет: — Для Филипа. Для нас. Тейт запрокидывает высоко голову, тяжело выдыхает и говорит, смотря в зажёгшееся первой звездой небо: — Ну и где твоя хвалёная откровенность? Даже сейчас не можешь озвучить правду. — Ты важен… — она правда старается изо всех сил, — для меня. Чёртовы полумеры. Как бы он хотел, чтобы их ему было достаточно. — Важен. Но не нужен. — Тейт… — Мы долго будем ходить вокруг да около? Он убирает рукой назад волосы, устало трёт сзади шею и когда оборачивается говорит спокойно, признавая всю необратимость своих слов: — Ты ведь понимаешь, что я к тебе испытываю. Знаешь, насколько сильно цепляешь. И это взаимно, в этом у меня нет сомнений. — Его взгляд меняется, становится вязким и Тейт проходится им по Лил — раздевает, сминает, берёт. Перестаёт сдерживаться и являет ей самую что ни на есть голую правду: — Я не хочу твоего сочувствия, поддержки, этой чёртовой платонической хрени — я хочу тебя. Целиком. В моей постели. Так сильно, что мне всё трудней себя сдерживать. Наслаждаясь реакцией, которую вызвал, Тейт изображает на лице одну из самых лучших своих улыбок: — Полагаю, я достаточно ясно выразил свои намерения. Он всё ещё сохраняет эту не доходящую до глаз улыбку, когда интересуется: — Есть что сказать? Со стороны Лил лишь огорошенное молчание. — Я так и думал. Он отворачивается, вновь упирается локтями в колени, наклоняется вперёд и соединяет ладони, рассеянно потирая пальцами сбитые костяшки. Выглядит погружённым в свои мысли, столь отрешённым, будто Лил не замечает — как вдруг нарушает разлившуюся между ними тишину, признаваясь: — То, что я сделал вчера… меня захлестнули собственнические чувства. Соперничество, которое на самом деле — и я только сейчас это понял — пустое. Он смотрит сквозь деревья, на гаснущий за ними на горизонте последний свет, пока оглаживает кончиками пальцев стёсанную, зажившую кровавой корочкой кожу. Случайно задев, он её чуть сдирает и тут же чувствует, как то место жжёт — оголённым, лишённым защиты нежным нутром. — Мы все в той или иной степени ранены — таковы люди, — говорит он, отирая выступившую кровь. — Кто-то поломан меньше, кто-то больше. Возможно, я среди последних. Наверняка в их числе ты. Похоже, мы распознали это друг в друге, почуяли, потому и притягиваемся. — Он пожимает плечом в напускном безразличии: — Возможно, причина в этом — а может, в другом — впрочем, она не важна. Нет смысла с ней разбираться. Итог от этого не изменится. Тейт усмехается, хоть Лил не видит его лица: — К сожалению, я знаю твой ответ. Он очень хочет, чтобы она его опровергла — но в то же время прекрасно знает, что сделать она этого не сможет: — Ты не скажешь «да». Позади тишина, которая выразительней любых слов. — Разве я не прав? — Тейт… Он резко оборачивается и смотрит на неё: — Разве. Я. Неправ? И снова ей нечего ему сказать. — Вот и поговорили. Он коротко ухмыляется, кивает в псевдопонимании, а потом упирает ладони в колени, поднимаясь. — А теперь извини, мне нужно собрать вещи. — Тейт… Он даже не отвечает — шаг за шагом спускается по ступеням и идёт вперёд, оставляя Лил позади. Он проходит по дорожке до бассейна, огибает его и перед домиком для гостей замедляет шаг, вроде как не торопится. Выглядит со стороны невозмутимым, но кто бы знал, как даётся ему эта невозмутимость. Насколько разъедают, выворачивают нутро владеющие им сейчас чувства. Вроде бы чего париться, просто баба продинамила, банальный отказ, на который Тейт раньше бы внимания не обратил — это даже не бизнес, не сделка, не такой уж и значимый проигрыш — так почему тогда он ощущается весомей всего, что было до этого? Важнее всего, что Тейт когда-либо терял? Он отодвигает дверь, заходит внутрь и останавливается — в какой-то глупой растерянности, не зная, с чего начать. Надо бы, наверно, достать вещи, покидать их в чемодан, начать уже что-то делать, а вместо этого он тупо пялится в пространство, обводит его взглядом, старается запомнить — наверняка он видит его в последний раз. И мысль об этом мерзко режет, царапает с той же визгливостью, что металл стекло. Тейт и не думал, что он умеет настолько привыкать, обживаться в каком-то одном месте, к нему привязываться… Впрочем, дело-то не в месте. Тейт открывает шкаф, вытаскивает оттуда сначала чемодан, потом одежду. Кидает её на кровать, начинает перебирать — но всё валится из рук. Он совершенно не может сосредоточиться и в итоге бросает попытки разобрать вещи, просто берёт паузу — ненадолго, чтобы собрать себя. Собраться с силами и тогда уже сделать то, что до́лжно. Оставляя за собой полный кавардак, Тейт очень медленно идёт к выходу, останавливается на самом пороге и утомлённо приваливается плечом к стеклу двери. Замирает, пока смотрит на постепенно погружающийся в темноту дом, в котором Тейт провёл так много — и так мало времени. Ему до смерти охота курить. Чёрт, он бы многое отдал сейчас за сигарету. Тейт поднимает взгляд на второй этаж, на открытую веранду, примыкающую к спальне Лил, и смотрит на распахнутые двери с едва движимыми в вечернем воздухе занавесями. За ними по-прежнему темно, будто нет никого, хотя Тейт уверен, что Лил там, внутри — он просто знает это. Ему даже кажется, что она смотрит на него оттуда — но, скорее всего, это просто его желание, а не действительность. Он-то не дурак, он прекрасно понимает, каков расклад и не питает пустых надежд — он знает, что ни при каких обстоятельствах она не скажет ему «да». Впрочем, она не скажет это и кому-либо другому. Сожаление, боль, вина — неподъёмная, всеохватывающая — всего этого слишком много. Оно сплелось, выковалось в защиту вокруг Лил: ледяной панцирь, в котором она оказалась заключена, причём по собственной же воле. И дело не в Тейте — по ходу, он самый удачливый из мужчин рядом с ней, зашёл дальше всех — но это нихрена не утешает. Как и тот факт, точней простое и гениальное озарение, что посетило его — Лил не достанется никому. Не подпустит к себе, будет отказывать всем мужчинам. Будет блюсти свою чёртову лебединую верность мертвецу и похоронит себя заживо, потому что начать жить без него означает осквернить его память. Согласиться принадлежать другому, добровольно его подпустить равносильно для неё предательству — и поэтому она хранит себя в своём хрустальном гробу, заковала себя в нём. Да, её влечёт к Тейту — да, она тоже его желает — но сколько от того проку? Ровно нисколько, пока их близость будет зависеть от её решения. Ну вот, он снова зашёл на прежний круг. Последний свет давно померк, сад постепенно погружается во тьму, заполняясь маревом подступающей летней ночи, а Тейт всё никак не может уйти — стоит, смотрит на балкон Лил, ждёт чего-то. Ромео хренов. Тейт ухмыляется сам с себя, своих нелепых ожиданий и собирается было вернуться обратно, как вдруг видит, как на веранде загорается свет — одинокой лампой, пристроенной к потолку у одной из опор, что не столько светит, сколько расплывается вокруг приглушённым золотистым сиянием. Оно мягко течёт, будто дрожит в навалившихся сумерках и совсем тусклое — однако Лил, ступившую на террасу, позволяет рассмотреть очень хорошо. И то, что Тейт видит, заставляет его судорожно сглотнуть. Она вроде как ничего такого не делает, просто вышла подышать свежим воздухом — но то, как она двигается, во что в данный момент одета… На ней всё та же полупрозрачная шаль, которой она прикрывает плечи — зато остальное не скрыто. Нет, Лил не обнажается буквально — и в то же время для Тейта она обнажена. Длинная сорочка в бельевом стиле (для кого-то вполне приемлемая в роли платья) закрывает её ноги до колен, но сама ткань, то, как она сидит — сама откровенность. Белоснежный шёлк ласкает кожу, льнёт к ней, очерчивает изгибы и открывает треугольным вырезом ложбинку груди, покоится на ней соблазнительным натяжением. Ткань стекает, плывёт по телу в его движении — и это выглядит ещё красивее в облекающем фигуру Лил янтарном свете. Она задумчиво идёт по террасе, останавливается у парапета и легонько опирается о него, кладёт сверху руку. Смотрит куда-то в сторону угасшего заката, немного щурится, когда тёплый вечерний воздух овевает её лицо, вороша волосы — и есть в ней нечто совершенно особенное в этот момент. Одухотворённое, чистое, совсем нетронутое — и в то же врем влекущее к себе. Зовущее. Тейт и впрямь чувствует этот зов, откликается на него, готов ему поддаться… В этот момент Лил опускает взгляд, смотрит на Тейта. Она словно только сейчас его замечает — и, кажется, это приводит её в смятение. Она вцепляется пальцами в перила, подаётся вперёд, наклоняется над частоколом балясин. От этого её движения шаль начинает сползать, стекает по плечам вниз, но Лил словно не замечает этого, не отводит взгляда от стоящего внизу Тейта — до тех пор, пока не становится слишком поздно. Полупрозрачная ткань падает, задевает перила, а потом срывается с них, приземляясь на землю белоснежным облаком. Лишь на мгновение Лил бросает на неё взгляд. И тут же подаётся назад, отворачивается, торопливым шагом идёт обратно в дом — почти сбегает, скрываясь в темноте спальни. Тейт очень долго смотрит ей вслед, разглядывая тёмную глубину за вратами светлых занавесей. Ждёт — скорее даже зависает, пребывая в странном состоянии, будто в расфокусе, — а потом в каком-то необъяснимом трансе начинает двигаться: идёт вперёд, словно что-то ведёт его, им управляет. Подходит к балкону, внимательно смотрит на упавшую комом шаль, прежде чем наклоняется к ней. Подбирает. Не совсем понимая, что же это сейчас было — и было ли — он сжимает невесомую ткань в руке, поистине заворожённо на неё смотрит… В эту секунду его пробивает простая, до идиотского очевидная мысль. Неужели… неужели ответ настолько прост? Так всё дело в этом? Тейт поднимает голову, смотрит наверх, на опустевший балкон, где вот только что была Лил — а потом разворачивается и с ещё большей неторопливостью идёт в наполненный сумраком дом. Проходит кухню, гостиную, поднимается на второй этаж, ступает в длинный коридор, шаг за шагом приближаясь к заветной двери. Она не закрыта — замок щёлкает, когда Тейт поворачивает ручку, а после заходит в полутёмное пространство. Свет с террасы доходит сюда слабо, блёклым золотистым маревом, но в нём можно рассмотреть окружающее. Здесь всё так же, как в прошлый раз, когда Тейт был здесь — мебель, постеры на стенах, разобранная постель… Вот только на этот раз она не пуста. В ней лежит Лил. Она повёрнута к Тейту спиной, устроилась на боку, согнув одну ногу и обнимая рукой подушку, и кажется, спит — вот только Тейт знает, что это не так. И она знает, что он здесь. Однако, нужно сделать так, чтобы у неё не осталось сомнений. Тейт подходит к кровати, становится рядом и демонстративно медленно начинает расстёгивать пуговицы на рубашке — совершенно не скрываясь, давая понять, что делает. Когда последняя расстёгнута, он скидывает рубашку прямо на пол и принимается за брюки — звенит пряжкой ремня, вжикает молнией, стаскивает их, но бельё оставляет. Это единственное, что отделяет Тейта от полного обнажения — впрочем, ненадолго. Он делает ещё шаг и оказывается настолько близко, что касается свисающего края простыни, и именно в этот момент он избавляется от последней детали своей одежды. Теперь Тейт оголён полностью, стоит над Лил тёмной тенью — и этим не ограничивается. Осторожно продавливая ладонью постель, Тейт забирается на неё, устраивается позади Лил. Делает всё медленно, осторожно — будто она спит, а он боится её разбудить. Впрочем, смысл происходящего совсем не в этом: каждую секунду Тейт даёт Лил возможность остановить его, прекратить всё это… и всё ж она этого не делает. Даже тогда, когда он придвигается так близко, что оказывается к ней вплотную. Лил такая маленькая, что он буквально охватывает её собой, огибает от макушки до пальчиков голых ступень — и ему нравится то, насколько подвластной она кажется ему в этом. Его предплечье давит матрас в изголовье, позволяет возвышаться и наблюдать, пока вторая рука ложится на белый шёлк на бедре, мягко обнимает. Сопротивления ей не оказывают, так что бездействует она недолго — начинает ползти выше по линии бедра, по его изгибу, одновременно задирает ткань… У Тейта пульс сносит в запредельную частоту, когда он понимает, что на Лил нет белья. Он наклоняется, утыкается носом в её волосы, дышит цветами и тонкой ноткой медовой патоки, пока ладонью сползает на талию, обхватывает её. Держит бережно, но крепко — так, что не вырваться. Обозначает свои намерения и то, что грядёт. Даёт понять, что шутки кончились: больше никаких отступлений, сближений и отдалений, отвергнутых чувств и их оправданий — есть только один путь, по которому они пойдут и который по-настоящему разомкнёт весь этот клубок из влечения, боли, одержимости и вины, что сплёлся вокруг них и сводит с ума. И он прост до тривиального, как дважды два. Ибо есть причина, почему именно Тейт, именно он зашёл дальше всех, зацепил Лил даже в этом её ледяном гробу. Почему он сейчас здесь, с ней, разоблачает её и готовит для себя. Всё потому, что только Тейт понял очевидное — что, на самом деле, было на поверхности. Не нужно, чтобы она сказала «да». Она просто не должна сказать «нет». Он уже готов, желание разлилось в нём горючим, жжёт под кожей, и Тейт может — хочет! — приступить к главному. Подготовить Лил, дать ей время, сыграть в прелюдию — то всё потом. Здесь же он просто сделает то, что до́лжно, выполнит свою роль: совершит вещи, за которые впоследствии ему, может, и будет стыдно… А впрочем — нет. Стыд, сомнения, душевные метания — это не про него. Потому всё происходит так, как оно должно быть. Тейт жарко выдыхает Лил куда-то в затылок, пока сжимает себя, направляет к ней, а когда касается, то чувствует, как она вздрагивает. Тейт замирает, ждёт недолго и продолжает: упирается в неё до предела, готов войти — и только тогда её рука взмывает, судорожно схватившись за его бедро. Тейт думает — оттолкнёт ли?.. — но Лил просто цепляется за его голую кожу дрожащими пальцами. Держит его, держится за него — заполошенная, пойманная в силки птичка. И она останется там, в силках, попросту сгинет, пока кто-то не вытащит её оттуда — пусть грубо, пугая ещё сильнее. И Тейт делает это — обхватывает её запястье, с силой отводит наверх, а потом зажимает вместе с другим свободной ладонью — берёт это на себя, принимает решение за Лил. За них обоих. Отвернись. Закрой глаза. Не смотри. И она будто слышит его — утыкается лицом в подушку — а сама почти на животе, оказывается распластанной под его весом. Упирается коленом в постель в последней попытке удержать равновесие, но Тейт забирает у Лил и это. По-звериному он взбирается на неё, придавливает тяжестью бёдер, вдавливает… …берёт. Когда он преодолевает последний рубеж, когда их с Лил больше ничто не разделяет, Тейта накрывает. И плевать, что в ней узко, до болезненного тесно и приходится выждать, не торопиться, приспособиться к её зажатому телу — Тейта всё равно накрывает. От одного ощущения, от осознания самого факта — так вот каково это, получить те самые ключи! А он чувствует, что они его, ему отданы, хотя Лил избрала иной формат игры — сдаться не сдаваясь, уступить не уступая. Впрочем, она не играет даже, она в это верит. И хорошо — значит, оно сработает. Она должна быть убеждена, что в том, что случилось, нет её вины… Ты не виновата. Я это сделал. Я… Тейт внушает ей это с каждым толчком, каждым ударом. Его движения резкие, отрывистые — удерживая Лил под собой, он коротко выходит из неё и тут же снова вторгается. Старается не делать больно, но и не церемонится — дай он сейчас слабину и всё полетит к чертям собачьим. А он должен провести её до конца, должен всё сделать верно… И, судя по тому, как реагирует её тело, ему это удаётся. В ней уже не так тесно — в ней уступчиво, горячо-влажно. Тейт чувствует, как Лил гнётся под ним, поддаётся его напору — значит, она приняла случившееся. Смирилась с тем, что так или иначе это должно было произойти, что у неё попросту не была шанса сбежать, не принадлежать ему… Долго оставаться в этом Тейт не может. Он был в настолько продолжительной голодовке, что оргазм не щадит его: подкатывает слишком быстро, поднимается внутри приливной волной, всё быстрей приближается — потому, сделав ещё несколько толчков, Тейт выходит из Лил. Продолжая крепко стискивать одной ладонью её запястья, другой Тейт задирает сорочку ещё выше, сминает округлые ягодицы, жадно трётся о них — а потом, приподнимаясь, доводит себя до финала уже рукой. С долгим надсадным выдохом Тейт кончает — на голую поясницу, влажную кожу и глянец шёлка, пачкая их белёсым… Оргазм оглушает его на какое-то время, стирает границы реальности — Тейт только и может, что жадно дышать, хвататься за бёдра Лил и глохнуть от звука собственного сердца, которое бу́хает так быстро и часто, будто он только что марафон пробежал. Успокаивая дыхание, ощущая постепенно остывающий внутри накал, Тейт приходит в себя. Только сейчас он отпускает Лил — разжимает пальцы, освобождая от железного захвата её запястья, а потом убирает ладонь с её залитой густыми потёками поясницы. Что ж, дело сделано. Тейт смотрит на распростёртую под ним Лил — откровенно любуется ею, свершённой работой — и только потом наклоняется. Выдыхает ей горячо в шею, утыкается носом, животно трётся им о проступающие позвонки. Пересчитывая их, он шепчет низко, с обещанием: — Я ещё вернусь. О, он непременно вернётся! Никуда теперь не торопясь, Тейт выбирается из постели, подхватывает по одной разбросанные по полу вещи и, так и не одеваясь, выходит полностью нагим прочь, скрываясь в непроглядной черноте коридора. ***