Пленённый рыцарь.

*** — Да вы нахрен шутите… — Тейт не может сдержаться, ругательство слетает с его языка. Элис мнётся на месте и выглядит виноватой, хотя в происходящем никакой её вины нет, кроме той, что она стала гонцом с дурными вестями — а они ж не в Средневековье, не рубить же за такое с плеч голову. — Если бы, — бурчит она. — Да как… Тейт аж дар речи теряет. Внутри закипает раздражение. Элис кривится и убирает свалившийся на лицо локон: — Никто и предположить не мог, всё было в порядке. Я же вам говорила — видела его, всё вроде как обычно. Если бы это хоть как-то утешало. — И когда узнали? — Так на осмотре всё и выяснилось, — начинает она говорить, всплеснув руками. — Рентген сделали… или томографию?.. — она зависает, вспоминая. — Ну короче просветили, а там что-то не так срослось в месте перелома, то ли зажило… Короче, мистера Каннингема снова в больницу кладут. С-су-ука. Ну вот за что ему это? Тейт прикрывает глаза и сжимает пальцами переносицу. — Мистер Донован, вы в порядке? — осторожно интересуется Элис. — Я-то в порядке. — Из-за начальства переживаете? — Переживать бесполезно, — отрезает Тейт. — Вопросы решать надо. — Но… — Элис вопросительно смотрит на него и произносит то ли спрашивая, то ли утверждая: — ничего страшного же? Документы можно будет подписать до операции — вы не беспокойтесь, я всё организую, договорюсь… — Можно. Всё можно. А вот последствия… — Тейт оставляет в покое переносицу и кладёт руки на стол. — Ладно, мне надо с офисом переговорить. — Конечно. Вы зовите, если что. Тейт просто кивает. Ну вот что за дерьмо? — он опирается о стол локтями, пока рукой трёт начинающие гудеть виски. И как раз тогда, когда всё вот-вот должно было завершиться. А теперь… Тейт даже представлять не хочет, какой вой поднимет Атертон — а он поднимет, тут уж можно не сомневаться. Потому что всё просто: хоть Тейт и не юрист, но он знает, что при подобном раскладе всю сделку можно оспорить или признать недействительной по причине вынужденных обстоятельств. Нет, сейчас-то покупку-продажу оформить можно, но потом попадётся какой-нибудь ушлый адвокат, напоёт этому горе-любителю ночной рыбалки в уши и запросто подаст в суд, сославшись на кабальный характер сделки, её крайнюю необходимость или недееспособность Каннингема, что очень даже правдоподобно будет выглядеть на фоне лекарств, что ему придётся принимать — а ему сто процентов что-то пропишут и уж что Тейт знает про фармацевтику, так это то, что у каждой химии есть своя побочка и в суде приплести по такому случаю можно будет всё, что угодно, лишь бы язык был хорошо подвешен. Ладно, надо сказать Атертону. Тейт звонит ему, рассказывает о существующем положении дел, но на удивление получает в ответ не возмущение, а молчание. Оно длится слишком долго, а потом Атертон, сославшись на то, что ему нужно переговорить со своими консультантами, разъединяется — пообещав связаться, как только будут результаты. Результаты появляются к обеду — и оказываются они настораживающе положительными. Босс не против отсрочки, задержка в пару недель или месяц не столь существенна после той работы, что уже была проведена, так что Тейту дают добро устроить сделку тогда, когда это будет возможно и рекомендуют пока отдыхать от трудов праведных — просто следить за тем, как идут дела, ни во что не вмешиваться. Даже готовы оплатить ему аренду яхты или чего он там себе пожелает для времяпровождения в этой вынужденной командировке, скрасить его досуг. Тейт отказывается (его досуг скрасят отнюдь не прогулки на яхте) и ощутимо выдыхает после разговора. А потом настораживается. Странный зуд где-то там, на периферии, вызывает у него происходящее. Вроде всё отлично, лучше некуда — никакого тебе геморроя, всё ладно и без напряга — и всё же… Оно есть, это напряжение. Будто что-то не так, а что — Тейт уловить не может. Вообще вопрос конечно интересный — с чего бы боссу «Astra» так за эту фирму хвататься? Рядовая вроде, ничего особенного, а он так держится за эту сделку. Может, есть фактор, которого Тейт не знает, что-то вне поля его зрения? Вряд ли вопрос чисто в прибыли, но, возможно, тут что-то личное? Обычно именно такие вещи цепляют больше всего. Тейт лезет в сеть, смотрит биографию босса (ту, что в открытом доступе и потом уже по своим каналам), потом копается в истории фирмы, его владельца, заглядывает в дела сотрудников, проверяет самые крупные сделки, контракты… в конце концов он даже смотрит статьи о рыбалке с этим Каннингемом, но всё равно ничего не находит. Либо потому, что оно хорошо спрятано, либо потому что… да всё просто — дело чисто, а он сам себе чего-то напридумал. Ладно, на последнем варианте он пока и остановится. После обеда он созывает совещание, чтобы обсудить ситуацию. Дорис со Стивеном с облегчением выдыхают после полученных новостей, заверяют Тейта, что через пару недель уже всё образуется и он вежливо улыбается в ответ — мол, да, конечно, а как иначе — а самого не отпускает это зудящее ощущение, будто комар где-то летает в комнате и звенит, звенит, давит на нервы мерзкой трелью… Остаток дня тянется как-то медленно, Тейту приходится позвонить в офис, уладить мелкие детали и снова пообщаться с Атертоном. Появляется даже мысль связаться с Флипом, но Тейт тут же её отметает и решает отложить разговор на потом — у него пока нет сил на то, чтобы выстраивать общение в сложившейся ситуации, врать другу (ага, с такими друзьями как Тейт и враги не нужны) и вообще об этом думать. Так что он малодушно убирает палец с кнопки вызова, выключает телефон и отвлекается на другие дела, это отложив на… ну, на потом, в общем. Окончание рабочего дня — лучшая его часть. Тейт едет обратно непривычно медленно, положив руку на руль и откинувшись на сиденье. Ветер треплет его волосы, потихоньку развеивает мутные мысли и однозначно вносит умиротворение в то состояние раздрая, в котором Тейт оказался с того самого момента, как ему поведали сегодняшние «замечательные» новости. По светлым ступеням он поднимается до входной двери, совсем неслышно проходит в дом и так же бесшумно объявляется на кухне. Он смотрит на разбирающую пучки какой-то зелени Лил (кажется, там в кучу базилик, мята и ещё какие-то травы, ему неизвестные), почти падает на высокий стул, развалившись на нём, и думает не стащить ли ему из большой миски яблоко, но оставляет эту идею и просто наваливается всем весом на кухонный остров, в ближайшее время собираясь залезть в шкаф и взять оттуда бутыль скотча (кстати, стекло в дверце оказывается на месте — сегодня, выходит, починили). — Ты мог бы сказать «добрый вечер», — адресует ему Лил. — Мог бы, — соглашается Тейт без энтузиазма. — Если бы он был таковым. Лил оборачивается, смотрит на него: — Не в духе? — Устал. Она поднимает одну бровь, оценивая его вид: — С трудом представляю объём работы, который мог бы тебя вымотать. — И не пытайся. Она вновь переключает внимание на разложенную перед ней зелень, разбирает её и будто походя спрашивает: — Случилось что? Можешь рассказать. — Зачем? — отсекает Тейт. И тут же жалеет о содеянном. — Я так понимаю и спать друг с другом и разговаривать — это что-то новое для тебя, — произносит Лил удивительно невозмутимо, пока сортирует собранные ею травы. Тейту почему-то не стыдно перед ней отступить. — Извини, я что-то в хлам сегодня, — говорит он чуть тише и добавляет: — Правда устал, потому и кусаюсь. Лил тянется к подставке с ножами и Тейт замечает на её губах невесомую улыбку. Забрав один, самый тонкий и длинный, она кладёт собранный пучок мяты на доску и, пока примеряется, повторяет вопрос: — Так что случилось? Тейт шумно выдыхает: — Непредвиденные обстоятельства. — А. Её лаконичность его не обманет. — Чую в этом столько невысказанного… — Просто ты ненавидишь, если что-то идёт не по плану, — изрекает Лил, пока подравнивает тёмно-лиловые стебли, прежде чем резать. — План, а лучше несколько — наше всё. — И ты терпеть не можешь, когда что-то оказывается вне твоего контроля. Тейт шумно выдыхает и берёт яблоко — но только для того, чтобы подкинуть его в воздухе, ловко поймать, а потом проделать это снова. — Ох уж эти женщины с их любовью к психоанализу… — Но я права — ты любишь всё контролировать. — Не вижу в этом ничего дурного. — Ещё бы… Тейт цепляет её взглядом, какое-то время просто наблюдает, а потом осторожно кладёт яблоко туда, откуда взял и поднимается из-за стола. Приближается к Лил, подходит сзади, но руки пока не распускает — лишь устраивает подбородок у неё на плече (для чего ему приходится прилично так наклониться), а потом бормочет сварливо: — Ты более милая, когда на тебе меньше одежды. — А ты — когда отходишь от клише альфа-самца. На что Тейт изображает фальшивый праведный гнев: — Как, разве тебя привлекли во мне не брутальность и шикарное тело? — Скорей твои деньги — именно за ними я охотилась, — отвечает Лил, аккуратно отсекая верхушку листьев. — Вот так и выясняется горькая правда, — горестно вздыхает Тейт. А потом оплетает руками её талию, обнимает и как-то просто, совсем обыденно выдаёт: — Есть хочу. — Повернув голову, он утыкается носом в сгиб её шеи: — И тебя. — Потерпишь, — нож мелькает, кроша листья. — Только с едой. — Не только. Лил вытирает пальцами острие, и Тейт чувствует, как вокруг плывёт запах мяты — резкий, стальной, прохладный. — А теперь кусаешь уже ты, — упрекает он её, пока руками ползёт по бёдрам. — Может, шеф-повар всё-таки передумает и уделит мне немного своего драгоценного времени? — широкая ладонь накрывает низ живота Лил, а другая настаивает прогнуться. Притираясь сзади, Тейт шепчет низко, уткнувшись лбом куда-то в выгоревшие волосы: — Я быстро, обещаю — даже не сильно тебя отвлеку… Ну так как?.. Он не видит её лица, но замечает, как крепко сжались на ноже её пальцы. — Ага, а вот теперь ты спрашиваешь, — её голос немного хриплый. — Теперь спрашиваю. — Какая резкая перемена настроений. Ладонь с живота начинает ползти ниже и, если б не джинсы, уже бы пробралась в бельё. — А может, я решил стать послушным. Внести, так сказать, разнообразие. — Кто-то на такое ведётся? — Лил хмыкает и, тем не менее, упирается руками о поверхность стола, ища опоры. — Хотя кого я спрашиваю… Тем временем пальцы Тейта бесстыдно устраиваются у неё между ног. — Ты мне правда отказываешь? Он накрывает другой рукой грудь, обхватывает её тяжесть и то, как она чувствуется в его раскрытой ладони — особый кайф. — Я сказала — потерпишь, — Лил удивительно стойко выдерживает это его нашествие. — И вообще, у меня сегодня много работы. Ох-х, так хочется её сзади… — А врать нехорошо — тебя, разве, этому не учили? — бормочет Тейт, проходясь ртом по вступающим позвонкам, пока пальцами трёт чувствительный треугольник в самом низу живота. Чёрт, как же его развезло — он готов просить. — Ну, тебя, как я понимаю, учили прямо противоположному, — она не уступает ему даже сейчас — прогибаясь, чтобы лучше его чувствовать. Господи, как же приятно играть в слова с этой женщиной! Особенно зная, что в любой момент тебе может прилететь в ответ, одна неосторожность — и об них поранишься… В кармане вибрирует телефон, начинает трезвонить и Тейт с неохотой отвлекается, чтобы отключить: — Извини, одну секунду. Однако, когда он видит имя абонента, его будто холодной водой окатывает. Не сейчас… Только не сейчас… Тейт сглатывает, отстраняется от Лил и говорит сухо, ровно, как-то даже механически: — Мне нужно ответить. Продолжая смотреть на горящий экран, он торопливо выходит, спускается со ступеней на одну из дорожек, но застывает прямо посреди буйной зелени, когда понимает, что к себе идти слишком далеко, а ответить нужно и Тейт делает это — жмёт кнопку, медленно подносит телефон к уху и ждёт по ощущениям слишком долго, прежде чем сказать очень выверенным и лишённым эмоций голосом: — Слушаю. — Тейт. Возникает пауза, которая всё тянется. — Ты давно не давал о себе знать. Снова молчание, разбавить которое на этот раз Тейту придётся самому. — Как мама? — Отлично. Вернулась из поездки в Милан, — тон отца устало-вежливый. — Пополнила гардероб и свою коллекцию антикварных вещиц. А Элинор-то, оказывается, была права. На заднем фоне слышатся звуки вечеринки, звон посуды, чей-то смех и голоса — незнакомый женский и манерный мужской — что-то живо обсуждающие. — Она сейчас выбирает картину в одной из местных галерей. Что-то авангардное, из современного искусства, в подарок одному из партнёров — я лично предпочитаю классику, так что предоставил ей право выбора. Как будто Тейт этого не знает — да он это ещё в начальной школе вызубрил. Голоса начинают удаляться — кажется, отец куда-то вышел. — Мы тут недавно пересеклись с Болтонами… Ох, не зря у Тейта было это мерзкое ощущение после прощания с Хью. — …на одном мероприятии, ты же знаешь, как это бывает. Разговорились о делах — не с Элинор, разумеется, она в них мало что смыслит — и до меня дошли любопытные слухи. — Тейт невольно подбирается, хотя на той стороне провода слышится мягкость. Та самая, что хуже самого громкого крика. — Оказывается, ты вернулся к прежней деятельности. Ничего не хочешь мне рассказать? Какой смысл, отец и так уже в курсе событий, но суть происходящего ведь не в том же. — Нечего рассказывать. — А я думаю, как раз наоборот. На Тейта вмиг будто накатывает тяжесть, из-под которой он не может выбраться. — Это не стоит твоего внимания. — Предоставь мне судить, ведь дело касается моего сына, — становится ещё тяжелее — настолько, что трудно дышать. — Единственного сына. Хочешь не хочешь, а отчёт придётся давать. — Это не совсем поглощение, больше модернизация… — Ты заключил сделку? Тейт сглатывает, чтобы ответить и делает это с усилием — в горле ком: — Скоро подпишем, она почти оформлена… — Почти — не считается. Тейт буквально видит, как отец говорит это, выражение его лица — литую непроницаемость глаз и ровную линию рта, уголки которого чуть опущены. — Я знаю. Обстоятельства… — Звучит так, будто ты потерял хватку, — удивительно, но несмотря на суть разговора тон отца по-прежнему мягок. — Она всё ещё при мне. — Тогда почему ты тянешь столько времени с фирмой, вопрос с которой можно решить за пару дней? — Всё не так просто. Раздаётся едва слышный вздох, который обычно предшествует очередному воспитательному моменту между мудрым отцом и его неразумным чадом. — Ты же помнишь, что в мире бизнеса твою значимость определяет одно — насколько быстро и качественно ты способен делать дело. Получать результат. — Результаты будут, — говорит Тейт бесцветно. Вымораживает себя, делает прочнее. И очень вовремя. — Хорошо бы, — падает с весомостью гранитной плиты. — Не хотелось бы, чтобы имя Донованов было связано с проявлением непрофессионализма. Это было бы досадно. Тейт ждёт новой порции и не ошибается. — Я бы даже сказал — это очень бы меня разочаровало. — Я всё сделаю, как надо. — Надеюсь, — отец замолкает, прежде чем устало заметить: — Не как в прошлый раз. Он никогда не перестанет припоминать Тейту его уход, отделение от фамильного древа в пользу собственных амбиций, но то предсказуемо — а потому терпимо. — Я всего-то пошёл своим путём. Я уже говорил — это не значит, что я отошёл от семейного бизнеса. Если потребуется, я поступлю, как до́лжно. — Да-да, помню, — тянет отец скучающе, отмахивается. — Однако… мне слишком дорого обошлась эта твоя выходка. Он звучит очень спокойно, когда добавляет: — Как и другие. Тейт молчит, смотрит в одну точку, а сам почему-то улыбается — тянет края губ в сторону, в подобие обведённой красным маски мима: — То в прошлом. Я научился… — Давно ли?.. — и это попадает в самую мякотку именно потому, что правда. — Последнему, кому ты сломал челюсть, мне пришлось выплатить приличную компенсацию, чтобы он не подавал в суд. — Отец вздыхает терпеливо — настолько, что это можно принять за самое что ни на есть библейское смирение: — Иногда я даже жалею, что настоял, чтобы ты ушёл из спорта, хоть он и отвлекал тебя — по крайне мере, он давал тебе возможность выпустить пар. Без этого ты… — удивительно, как мастерски отец умеет сочетать видимость поддержки с тотальной отстранённостью. — Очень жаль, что ты не умеешь держать себя в руках. Никак не научишься. Тейт сжимает телефон так сильно, что немеют кончики пальцев, но когда говорит, каждый звук выверен: — Я умею себя контролировать. — Неужели?.. Так же, как и на вечеринке в местном пабе? Ну конечно. Нет ничего, чего отец о нём бы не знал. Тейт давит чёртову улыбку, сжимает челюсти до зубовного скрежета, пока слушает с той стороны тишину — просто выдерживает её, вывозит, пытается переждать — но потом в неё вновь врываются голоса, звонкий женский зовёт отца и тот соглашается, обещает сейчас подойти. — Ладно, всё обошлось — и слава богу. Кажется, к нему подходит официант, потому что сначала слышится вежливое «шампанского?», а потом звон стекла. — Я скажу потом маме, что ты передавал привет, — тон отца теперь более благодушен. — Сейчас она занята, позвонишь ей, когда из… ну, где ты там, вернёшься. — Разумеется. — И подумай над тем, чтобы перестать бегать по чужой указке и наконец-то начать вкладываться в семейное дело. — Я не… — Тейт на миг позабыл, что от него не требуется его мнение, от него требуется просто согласие. — Я понял. Похоже, отца это удовлетворяет — и покладистость сына и шампанское, которое он дегустирует. И всё же в нём сквозит неизменная жёсткость, когда он произносит: — Помни, что семья — это твои гарантии. Она не подведёт. Она единственное, что останется, когда уйдёт остальное. Тейт слышал это столько раз, что если бы у Донованов был герб, то именно это на нём и было бы выбито. — Да, отец. Я помню. — Ну хоть что-то из того, чему я тебя учил. Молодой женский голос вновь произносит имя отца, зовёт его. — У меня дела, — бросает тот напоследок и Тейт (впрочем, как и мама) отлично знает природу этих его «дел». Звонок обрывается… Тейт какое-то время держит телефон около уха, словно разговор всё ещё продолжается, а потом очень медленным осторожным движением убирает руку. Стоит, глядя перед собой на мерно покачивающиеся цветы, полный зелени сад и безмолвные сосны, а потом разворачивается и идёт в дом. Лил по-прежнему на кухне, но Тейт не к ней пришёл. Он не может сейчас быть здесь — потому, даже не смотря в её сторону, он тянется к столу и забирает с него ключи от машины. Лил тем временем молчит — не спрашивает ни о чём, продолжает разбирать травы. — Я в город. Тебе… Он всё ещё не смотрит на неё, потому не видит её лица, когда она тихо отвечает: — Ничего не нужно, спасибо. Тейт держит в руке ключи, сжимает их сильно, больно, острые края металла впиваются в руку. — Не знаю, когда вернусь, — говорит он и не понимает зачем, с чего он перед ней отчитывается. На мгновение Тейт думает — слышала ли разговор? — и внутри от этого мерзко крутит, что-то переворачивается, что-то типа страха, но Тейт отлавливает это ощущение ещё на подступах, держит за глотку, давит. Забивает его камнями, как и положено для такого случая — любой пришлой слабости. Звякнув ключами, Тейт выходит из дома. Он едет в город по уже хорошо знакомой дороге и даже не следит за ней. Крутит руль, проезжает на развилках на автомате, как мы делаем это в давно исхоженных, привычных для нас местах, пока ветер бьёт прямо в лицо, отчего приходится слегка щуриться. Впрочем, он по-летнему тёплый, полный свежести озёрной воды и смол обступающих дорогу сосен, удивительно приятный — то, что сейчас Тейту нужно. Он заезжает в город, оставляет машину около пирса и идёт куда-то по улице вдоль него. У Тейта нет цели, он приехал сюда, чтобы обстановку сменить, башку проветрить и попытаться хоть как-то избавиться от того, что осело в нём после разговора с отцом. Вроде пора привыкнуть — это же отец, таков он есть и вряд ли уже изменится — но Тейт… не может. Просто не может. И задевает его в первую очередь собственная нетерпимость, вечная уязвимость перед ним. Невозможность обрасти столь крепкой бронёй, чтобы отец не смог её пробить. А он пробивает, всегда это делает — в один удар, так просто… и Тейту не остаётся ничего иного, кроме как вынести, утереться и снова встать. Переждать, когда оставленный след затянется. Тейт засовывает руки в карманы и бредёт вдоль причалов, возле которых пришвартовано уже не столь много лодок и яхт — регата прошла, так что бо́льшая часть туристов уехала, оставив Гленфорт вновь погружаться в привычную для него сонную леность. Навстречу почти никого, народу мало, все уже разошлись по домам после рабочего дня и только чаек как всегда пруд пруди: летают над парусами мелкими стаями, сидят в рядок на деревянных перилах или расхаживают по набережной в надежде найти что-нибудь съестное. Когда пристань заканчивается, Тейт сворачивает от неё направо, между выстроенными в ряд домами и зеленью парка. Идёт наверх, оставляя позади гладь озера — и вдруг понимает, почему ноги принесли его именно сюда. Нет, он всё же приехал сюда с целью. И совсем скоро он её видит. Тёмно-зелёное поле виднеется среди деревьев, и Тейт идёт к нему, в проход между трибун. Взбирается на ту, что справа и устраивается на ней, откинувшись на синее пластиковое сиденье, а ноги положив на ряд ниже. Щурит один глаз, когда закатное солнце светит в него низкими лучами, и жалеет, что на этот раз не прихватил ничего с собой — пустой желудок бунтует. Ладно, будет ему — Тейт только посидит тут ещё немного, в молчании и необходимой ему сейчас тишине, а потом купит «У Молл» чего-нибудь. Тейт смотрит на поле, покрытое характерной разметкой, и в его груди снова возникает чувство ностальгии. Если и жалеет он о чём-либо, то только о том, что ушёл из регби. Пришлось уйти, потому что… Впрочем, это был его выбор. Окончательное решение принял всё-таки он, так что нечего сетовать и распускать нюни. Тейт забирает назад обеими руками волосы, да так и сидит — сложив пальцы в замок на затылке, откинувшись на жалобно скрипнувшее сиденье, пока смотрит на поле, на расчертившие его зелень белые полосы, возвышающиеся напротив трибуны, опускающееся на них оранжевое солнце… У него возникает ощущение повтора, самого настоящего дежа-вю, когда он слышит неподалёку звук шагов и в проход между трибунами заходит… Лука. Ну конечно же. Тейт видит его первым, наблюдает за ним со спины, пока тот поворачивает к соседней трибуне, и чувствует при этом… неловкость? Парень-то, оказывается, упорный, вон пришёл тренироваться, продолжает это делать, несмотря ни на что. А ведь Тейт так жёстко отказал ему тогда, унизил, если уж так по-честному, чем мог напрочь отбить охоту — и всё равно мальчишка старается. Даже в одиночку, не рассчитывая ни на кого. Взрослым бы его упорство. Лука ставит на первый ряд сумку, достаёт оттуда бутсы и мяч — и в этот момент замечает Тейта. Вздрагивает, явно тушуется, как-то сникает, но потом всё-таки садится на скамью и натягивает на ноги бутсы. Забирает мяч и направляется в сторону ворот, пересекая поле. Не отступил — молодец. А ведь мог бы. Мальчишка разминается, сначала бегает кругами вокруг Н-образных ворот, а потом останавливается от них поодаль и начинает упражняться с мячом, но абсолютно очевидно, что нервничает. Первые разы вообще мажет по воротам, но потом начинает играть уже не так паршиво, несмотря на назойливое присутствие взрослого. А Тейт и впрямь пристально за ним наблюдает, позабыв про голод и недавнее желание уйти. Смотрит и… завидует, что ли? Да чего уж там, завидует. И силе воли этого пацанёнка и тому, что оно есть у него — регби. То, в чём он может себя проявлять и где чувствует себя на своём месте. Свободным. Тейт всё ещё хорошо помнит, каково это — быть на поле. Быть в контакте с другими игроками, со всей командой, с собой. Чувствовать эту связь, невидимую нить, что протягивается между тобой и остальными в моменты борьбы, на самом острие игры — некое ощущение духовного единства, даже если до этого вы спорили в раздевалке и ругались, как черти. Каково это, когда ты на подхвате, прикрываешь другого или, наоборот, он тебя — и всё это без слов, без команд, на инстинктивном уровне. Или момент, когда ты остаёшься наедине со своими умениями, с воротами и мячом, который должен подчинить своей воле, заставить действовать в соответствии с ней, чтобы в итоге взять очки, внести свой вклад в победу, которая вроде как и твоя — и в то же время соткана из общих усилий. Здесь же — там, где Тейт прямо сейчас — он один. В буквальном смысле сам по себе. И прикрывать его некому. Не то, чтобы его это сильно парило… Чёрт, он правда скучает. Тейт всё ещё наблюдает за парнишкой, когда встаёт со своего места, спускается по рядам вниз, а потом идёт по краю поля, намеренно выбрав маршрут поближе к воротам. Вроде как собирается уходить, просто с другой стороны стадиона, а сам следит глазами за мячом, за его траекторией… За ударом, который отправляет его в полёт не совсем удачно — мяч попадает не в ворота, а бьётся о перекладину и рикошетит. Подскакивает несколько раз и в итоге останавливается на границе зелёного покрытия и асфальта. Почти у ног Тейта. Он смотрит на него — пристально и как-то немного с опаской, что ли, — а потом наклоняется и берёт в руки. Держит, просто касается и то чувство, которое возникает в нём прямо сейчас, он не может описать словами. Лука поначалу растерянно стоит, а потом всё же подходит к нему. Останавливается метрах в двух, мнётся, а потом выдаёт сбивчиво: — Я не хотел… случайно вышло. Тейт кивает: — Знаю. Мяч почему-то не отдаёт, всё держит в руках, покручивает. Ощущая под пальцами шершавость кожи и ребристость швов, вдруг спрашивает: — Четвёркой играешь? Лука смотрит на него растерянно и в то же время настороженно, не знает чего ждать, а Тейт добавляет вполне обыденно: — Мог бы взять и пятёрку. Лука молчит, переводит взгляд на мяч, потом снова на Тейта и неожиданно сообщает: — Тренер Скотт нам не разрешает. Говорит, что по правилам нельзя такими играть. У Тейта в этот момент странное ощущение — облегчения какого-то. Будто что-то его отпустило, а он даже и не знал, что держало. Он подкидывает мяч, ловко его ловит, повторяет это, а потом неожиданно передаёт Луке, который не теряется и принимает его обеими руками. — При всём уважении, но мудак он, твой тренер Скотт, — говорит Тейт. — И судя по всему в регби хреново понимает. Глаза Луки чуть округляются, в них загорается огонёк: — Вы ругаетесь. — Ругаюсь, — признаёт Тейт без зазрения совести. На что Лука поначалу молчит, а потом пожимает плечами, строя кислую мину: — Но вообще-то он и правда муд… — Эй! — тут же пресекает это дело Тейт. — А тебе нельзя. — Но… — взмывают наверх рыжеватые брови. — Несправедливо же… — Ты это маме своей скажи. Тейт смеряет взглядом Луку, будто оценивает, а потом произносит, добавив в тон немного уважения: — Я смотрю, штрафные ты уже неплохо бьёшь. Дети есть дети — щёки Луки сразу же покрываются румянцем от похвалы. — Стараюсь, — бурчит он и крепче сжимает мяч. — С воротами пробуешь работать? — и когда Лука кивает Тейт интересуется: — А чего дроп-гол не тренируешь? — Так он сложный. — Да ничего сложного, — Тейт кивает головой в сторону ворот: — Покажешь, как делаешь? Парнишка вспыхивает, смотрит на ворота, потом на Тейта и в глазах его… да, там надежда. А говорит так, будто не особо оно ему и надо: — Ну, можно… Следующий час они крутятся на поле возле ворот. Лука показывает, как он бьёт мяч с подскока и, если честно, вообще не умеет это делать. Тейт критикует (не обидно, а по делу) объясняет суть удара, технику и показывает, как надо несмотря на то, что на нём узкие офисные брюки-слаксы, а серые мокасины из мягкой замши отнюдь не предназначены для подобного времяпровождения. Но Тейту пофиг, он с удовольствием пинает мяч, смотрит, как Лука бежит за ним, возвращается и они снова обсуждают технику, её тонкости и нюансы, которые можно знать, только если практиковался до седьмого пота, собаку на этом деле съел. А Тейт знает, в своё время на зубок выучил, и мышечная память возвращается на удивление быстро — ему самому приятно, насколько он всё ещё хорош, не потерял навыка. — …а ещё нужен правильный хват. Держишь мяч сверху, крепко, пальцы как щупальца осьминога, — объясняет Тейт и одновременно показывает. Лука хмурится (это у него привычка, так он делает, когда особо сосредоточен), кивает, а потом повторяет за Тейтом этот приём. — Ух, и правда прикольно, — округляет он глаза, когда получается. — А я не знал… Блин, да таких фишек уйма, за один раз не показать. — Так и сам мяч не уронишь и противнику труднее будет из рук выбить, — объясняет он. — Я понял. Тейт смотрит на часы, поздно уже. Впрочем, это и так очевидно: солнце село, стадион постепенно погружается в темноту и вот-вот зажгутся первые фонари. — Ладно, мне пора, — говорит он. — Да, мне тоже, — кивает Лука. Вместе они идут в сторону трибуны и Тейт наблюдает, как Лука переобувается, кладёт в сумку мяч, прежде чем закинуть её лямку себе на плечо и направиться в сторону выхода — в компании Тейта, как-то так уж вышло. Они выходят со стадиона, проходят парк и уже на улице у перекрёстка Тейт замедляет шаг, подчиняясь разлившемуся между ним и этим парнишкой странному томительному ожиданию… И вдруг говорит: — Я, кстати, в четверг тут в это же время бегать буду. — Он всё ещё не уверен, что это хорошая идея, но произносит: — Можешь прийти. Зелёные глаза раскрываются чуть шире, но это единственное, что выдаёт пацана. Тейт, к слову сказать, не меньше Луки удивлён. — Ага, — тот едва заметно кивает. А потом поправляет ремень на плече, строит задумчивую мину и выдаёт типа между делом, оглядывая парк: — Приду, если время будет. А потом разворачивается и уходит. Тейт смотрит ему вслед, провожает взглядом постепенно удаляющуюся детскую фигурку, а сам не может сдержаться — расплывается в ухмылке. Зубастый — ему нравится. Путь обратно до машины Тейт преодолевает в два раза быстрее, а когда достаёт из заднего кармана ключи, то забавно подбрасывает их и ловит в воздухе. По-мальчишески он запрыгивает в джип, заводит мотор и всю дорогу обратно ловит себя на том, что иногда улыбается. Ему… легче. Тупо легче и Тейт не знает почему — его просто отпускает. Будто ослабляется тонкая острая нить, которая до того была натянула по живому, впивалась в оголённое нутро. Уже темно, когда Тейт объявляется на кухне и голодным волком сметает всё, что плохо лежит — включая то самое яблоко, которому всё-таки была уготована участь оказаться у него в желудке. Пережёвывая его, Тейт слышит в отдалении голос Лил — кажется, она сейчас на втором этаже, на открытой веранде разговаривает с кем-то по телефону. Налив себе вовсе не скотч, а ароматный чай, Тейт выходит на улицу и садится прямо на настил, опустив ноги на ступени вниз. Поднимает голову и точно — видит Лил, которая что-то обсуждает, стоя у парапета, и лишь на короткий миг отвлекается, чтобы ему улыбнуться. Он просто кивает в ответ — мол, занимайся своими делами. Правда не хочет её отвлекать. Если она занята, то он попридержит коней и не станет лезть — хотя, само собой, Тейт её хочет. Постоянно. Словно голодранец, которого пустили за ломящийся от еды стол, и он торопится, хватает, пытается наесться впрок, потому что знает, что это ненадолго. Он пьёт свой чай, согревается его теплом, пялится на мерно колышущиеся под озёрным бризом цветы, как вдруг слышит позади движение. Не оборачивается, ждёт. Замирает, когда Лил останавливается рядом, оглаживает линию тёмных волос на его шее, а потом спускается по ступеням и протягивает ему руку. Тейт оглядывает раскрытую перед ним ладонь, а потом берёт. Лил тянет его за собой, заставляет встать, а потом ведёт в дом у бассейна… — Почему ты передумала? — спрашивает Тейт, когда они оказываются около его постели. Лил смотрит на неё, а потом переводит взгляд на Тейта: — Ты прав. Он ждёт, не торопит. — Нельзя жить прошлым, — Лил машет головой в отрицании. — Неправильно в нём застревать. Теперь она молчит дольше, словно собирается с силами. Словно сказать что-то для неё равносильно дать этому имя, вынести на поверхность. И всё-таки это делает: — Глупо отказываться от того, что заставляет тебя быть живым, будит твои чувства. — У тебя есть чувства? — торопливо бросает Тейт. «Ко мне» хочет он добавить — но, конечно же, так не делает. Он-то не имеет права им поддаваться. Лил добродушно усмехается, когда поднимает руку и касается его щеки: — У каждой женщины, что подпускает к себе мужчину, они есть. Желания, мечты… Просто мы либо не показываем их, либо приучены их не замечать. Делать вид, что мы и не хотели настоящей близости. Что нам не больно. Теперь она держит его лицо двумя ладонями, нежно обхватывает: — Я не лгала, когда сказала, что ты мне важен. Лил заглядывает ему в глаза, притягивает ближе, пока поглаживает большими пальцами его скулы: — Ты, понимаешь? Ты. Он не понимает. Но в тот же момент Тейту окончательно легчает — что-то успокаивается в нём, утихает. И это затишье другое — не то, которое приходит к нему после того, как он вымотает себя вусмерть — не вынужденная глухота, не притупление чувств. Наоборот, их обострение, яркость. Просто момент, когда стихает буря. Когда ты неподвижен — и весь мир вместе с тобой. Тейт прикрывает глаза, блаженно смыкает веки, чувствуя на своей коже пальцы Лил, которые пахнут мятой — такой прохладной, успокаивающей. Хочется поймать эти пальцы, жадно схватить, когда они проходятся по его губам, но он всего лишь ловит их аромат, исходящее от них тепло. И поддаётся им, обнимающим его ладоням, что увлекают, тянут, укладывают его на прохладные простыни. А там… Там не остаётся ничего, кроме касаний, шёпота, жарких стонов. Плена обвивающих его шею рук и скрещенных на пояснице ног — и Тейт рад этому плену, невольно в него сдаётся. Потому что эти узы забирают у него всё, что терзало его, мучило — всякое смятение и отравляющие душу мысли, заменяя их на ласку, нежность, алхимию любовного зелья, последующую сладкую агонию… А после наступает благословенная тишина. ***