Пленённый рыцарь.

*** Сворачивая около полицейского участка на соседнюю улицу, Тейт смотрит на часы — отлично, успевает. Хотя с чего бы ему волноваться по части пунктуальности с пацаном, который из младшей школы едва вылупился? Нет у него перед ним никаких обязательств, ничего он ему не должен и вообще — он тут благотворительностью занимается, пусть скажет спасибо, что вообще явился. Тейт паркуется ближе к «У Молл» (планирует на обратном пути захватить что-нибудь для себя и Лил), выпрыгивает из машины и пружинистым шагом идёт вверх по улице, на ходу стаскивая тонкую серую худи — что-то жарковато сегодня становится. Похоже, погода вновь сделает финт в сторону знойного лета. Впрочем, он не жалуется: значит, выходные они проведут с Лил у бассейна, что выглядит вполне себе отличной перспективой — все планы, в которых на них обоих остаётся как можно меньше одежды, устаивают Тейта более чем. Он минует ряд домов, затем парк, углубляется в проход между ним и стадионом, идёт к зелени поля мимо высоких рядов, на самом первом ожидая увидеть знакомую мальчишескую фигуру, а видит… Тейт даже притормаживает от открывшегося ему зрелища. Лука-то на месте — вот только он не один. Вместе с ним на трибуне, побросав спортивные сумки и о чём-то громко болтая, сидит целая ватага ребятишек — пять, семь?.. Да тут вся команда, если посчитать. Однозначно команда — все в одинаковой полосато-жёлтой форме, делающей их похожими на сборище больших ос. А это ещё что такое? Как только они видят его, тут же резко замолкают. Первым в себя приходит, конечно же, Лука. Стопудово он и есть зачинщик всей этой истории, но то они потом разберутся, а пока он неловко выходит вперёд, сжимая в руках мяч, и первым берёт слово: — Мистер Донован… Вместо ответа Тейт окидывает долгим взглядом всю гоп-компанию. — Мы тут это… вместе пришли. — Да уж вижу, — оглядывает он взволнованные детские лица. — Можно же? Да как тебе, малец, сказать… — Вы всё равно меня тренируете, а парни, они… — Лука сдавливает мяч, нервно крутит его в руках. — Ну, узнали. — Проболтался? — Ничего он нам не говорил! Мы сами выпытали, — встаёт на защиту Луки один из его компании — с каштановыми вьющими волосами, столь кучерявыми, что они топорщатся во все стороны, как пружинки. На Элис, кстати, этот мелкий похож — не родственник часом? — Ну конечно, — тянет Тейт с сомнением. Уж что про Луку можно сказать, так это то, что заставить его делать что-либо против его воли вряд ли кто сможет и уж точно не кучка мелких ровесников. — Он играть стал лучше, намного. Очевидно же, что не тренер Скотт к этому руку приложил, — на удивление безбоязненно продолжает мальчишка. — А мы тоже хотим. Ничего себе — а наглое поколение нынче пошло. — Понимаете, — выходит вперёд и становится рядом с Лукой один из парнишек: черноволосый, голубоглазый и с румянцем во все щёки, он почему-то напоминает Тейту вечно умничающего Кролика из истории про Винни-пуха. — У нас игра скоро важная, с Хартфилдом, а они… очень сильная команда. — Ой, Мика, сказанул, — фыркает кучерявый. — Да надирают они нас, как сопляков. — В общем, если бы вы согласились дать нам пару уроков, — продолжает Мика, зыркнув на приятеля, — мы были бы очень вам благодарны. — Ага, — кивает тот, отчего его волосы забавно мотыляются. — Дать пару уроков, — повторяет Тейт, складывая на груди руки и выглядя весьма грозно. Остальные ребята тоже кивают, правда в разнобой, и постепенно, один за одним подтягиваются ближе, окружая Тейта полукольцом. — Мы будем вас слушать, честно, — обещает Мика. О, приятель, ты себе даже не представляешь… — Просто покажите нам, как вы бьёте. — И это… хотя бы пару комбинаций. — Мы уже то, что вы Луке говорили, выучили. — А дроп-кик покажете? — Нафиг дроп-кик, нам связки нужны. — Это тебе нафиг, а я в атакующих — я забивать хочу уметь. — Ну-ну, посмотрю я на тебя, когда нападающие Хартфилда станут в попытку, а потом на нашу защиту попрут… У Тейта голова начинает кружиться от этой осады карапузов — для него что годовалые, что эти, всё едино. Они что-то галдят, начинают говорить хором, перебивая один другого, а Тейт стоит, по прежнему сложив на груди руки, смотрит на детские лица и размышляет, точнее силится понять, это в какой же момент его жизнь повернулась столь фееричным образом, что он оказался втянут в это? Что он мог такого сделать и как провиниться перед высшими силами, что вселенная подкинула ему сомнительный подарок в виде кучки болтливых мелких неудачников — то есть, детскую команду Гленфорта по регби? Кажется, Лука принимает его погружение в рефлексию за сомнения и, желая форсировать события, торопливо говорит: — Мы правда будем вас слушать. Похоже, этот хитрец просёк Тейта, по крайней мере понял, на что давить, потому что с совершенно невинным видом он выдаёт ему: — Обидно просто, что они нас постоянно уделывают. Хочется хоть раз и им нос утереть. — Мы не отнимем у вас много времени, честное слово. Хотя бы пару недель нас потренируйте, матч с Хартфилдом в конце месяца — и больше надоедать вам не будем, — поддерживает Мика. В этот момент все вдруг резко замолкают и смотрят на Тейта, ждут, что он скажет. Ну вот что ему с ними делать?.. Отказать, развернуться и уйти, оставив ни с чем, бросив всё просто «потому что», подвести Луку, в конце концов? Ведь тот рассчитывал на него, правда доверял, когда притащил с собой всю компанию — а ещё верил в него. Верил, что Тейт способен привести их к победе и заразил своей верой остальных. И теперь они стоят тут, смотрят на него своими глазёнками, как на гуру регби, ждут и полагают, будто у него есть ответы на все вопросы и он может их дать, совершить чудо, сделать из них команду мечты. Тейт громко выдыхает, расплетает руки и укладывает их на бёдра, выглядя воплощением недовольства, усталого раздражения и смирения с обстоятельствами. Ладно, тренировать одного или десяток — нет особой разницы. Тем более это всего на пару недель. Ох и пожалеет он наверняка о своём решении… — Ну, допустим, — бурчит он, но как только раздаётся возбуждённый гомон, выставляет вперёд палец, призывая к молчанию. — Только имейте в виду, что это будет скучно, нудно и неинтересно. А ещё я злой, ругаюсь и спущу с вас три шкуры. Он обводит их крайне суровым, как он надеется, взглядом. — Не передумали? Все как один мотают в отрицании головой. — Вам же хуже, — обещает он. А вот Лука выглядит совершенно довольным тем, как повернулись дела. — Здесь вся команда — мы подумали, что лучше всем прийти, — Он считает нужным представить собравшихся: — Это Грег и Йен, они со мной в тройке, — он показывает сначала на кучерявого наглеца, а потом на коротко стриженного черноволосого пацанёнка с азиатской внешностью. — Это Микаэль, Ларс и Гарри, — последовательно тычет он пальцем в уже знакомого умника, потом в белобрысого мальчика с явно нордической внешностью и парнишку со столь длинными волосами, что они собраны в хвост. — А это Томас, Локлен и Уилл, — первый оказывается рыжим, как морковка и веснушчатым настолько, что на носу живого места нет, второй здоровяком с широкими плечами и тяжёлой челюстью, а третий — самым низким, но коренастым, будто врастающим ногами в землю, с упрямым взглядом исподлобья. Тейт представляться, само собой, не собирается. — Это всё, конечно, замечательно, но я вас всё равно не запомню. Короче, у меня есть полтора часа, за которые что успею, то и дам. Зависеть это будет от вас. А пока — три круга по стадиону. Все покорно разворачиваются в одну сторону и трусцой бегут вперёд. — А тебя, Лука, я попрошу задержаться. Тот уже намылился было с остальными, но замирает, медленно разворачивается и подходит к Тейту. Молчит, но смотрит твёрдо, а потом спрашивает: — Злитесь? — А сам как думаешь? Лука морщит нос, вздыхает, а потом легонько подёргивает плечами — мол, ну так получилось: — Я знаю, я нечестно поступил, что вам ничего не сказал, но если бы я спросил вас, вы бы отказали. И правильно сделали, зачем оно вам? Вам с нами возиться нафиг не упало. Одолжение делаете, сам понимаю. Он всё ещё держит в руках мяч и чуть сильнее его сжимает, продолжая: — Ну просто я подумал… — пальцы пробегают по потёртой коже. — Всё равно у вас отнимаю время, так пусть парни тоже поучатся. — Ты подумал. — Ага, иногда я просто гений, знаете, — бросает он с показной самоуверенностью, чем вызывает усмешку Тейта и окончательно разряжает обстановку. — Решил с вашей помощью попробовать Хартфилду зад надрать. «Научил на свою голову», вздыхает про себя Тейт. — Что мы говорили насчёт ругательств? — приподнимает он одну бровь. — Помню-помню, — закатывает Лука глаза. Он переводит взгляд на Тейта и постепенно становится серьёзней. Смешливость в нём пропадает, сменяясь колкой, совсем взрослой проницательностью. — Вы другой, — говорит Лука чуть тише. — Не такой, как тренер Скотт и… остальные. — Он всё смотрит на Тейта, будто пытается не столько ухватить, сколько выразить то, что в нём видит, и в итоге произносит: — В общем, если и будет у нас шанс в команде что-то изменить, то только с вами. Тейту… Чёрт, ему приятно. — Я только что услышал комплимент? — строит он крайне подозрительную мину, на что Лука выдаёт короткую ухмылку. — Я ж не глупый, хоть и ребёнок. Между ними разливается тишина, Тейт наблюдает за мальчиком, а тот за ним, и это странный, но какой-то очень честный и приятный момент между ними. Тейт нарушает его первым. — Ладно, давай к остальным, — но как только Лука разворачивается, командует: — Мяч отдай. Не успевает он договорить, как мяч летит в его сторону резким выбросом. Конечно, Тейт его ловит — причём с видом «вполне неплохо». Он стоит, покручивает в руках мяч, пока со своего места наблюдает за Лукой, за стайкой детей, бегущих вокруг стадиона, меланхолично нащупывает швы, шероховатую тёртую кожу, а самому лезут в голову странные разрозненные мысли — о себе, об этой ситуации, об этом месте, которое стало для него совершенно не тем, что он ждал… — но потом Тейт гонит их от себя прочь, сосредотачиваясь на насущном. Ещё какое-то время он позволяет мелкотне мотаться вокруг поля, а потом зычно подзывает к себе. — Хорошо, с разминкой закончили. Переходим к технике, — начинает он свою речь, подбросив в воздух мяч, ловко крутнув его. — Сразу говорю — дело скучное, но благодарное, потому что она и есть основная часть успеха. В постановке техники не может быть мелочей, так что постарайтесь запоминать всё, что скажу. А пока… Он пасует мяч Луке. — Покажите, что умеете. Разбились надвое, одна половина против другой — стенка на стенку пойдёте. Одни атакуют, вторые в защите. Мяч передаёте в любой последовательности. Касание выполнили — расходитесь… Пошли! Переглянувшись, ребята рассредотачиваются на две группы и делают то, что Тейт просил. В основном отвратительно, но не настолько ужасно, как он думал. — Так. Стоп, — прерывает он их. — Ну, с хватом у вас не так плохо, как я думал. И всё равно повторяю и повторять буду — важно, как вы держите мяч. Контролируйте, постоянно фокусируйтесь. И чтобы лучше запомнили — делаем «восьмёрку». Мяч держите острием вниз, передаёте за спину и перехватываете там с противоположной стороны, держите вдоль спины… Вдоль спины, я сказал! Минут десять они повторяют это нудное упражнение — Тейт специально их испытывает, засекая время. — Заскучали? — интересуется он, прежде чем коварно улыбнуться: — А теперь по двое и то же самое, только с броском партнёру между ногами. Не задевайте колени, старайтесь вообще не касаться… Не касаться, говорю, сядь ниже! — повышает он голос на кучерявого — надо приструнить наглеца. — Наконец дошло… Когда почти вся команда от постоянных приседов еле на ногах стоит, Тейт решает доконать их ещё большей нагрузкой — пусть покажут, на что способны: — А теперь то же самое, с чего начинали. Одни атакуют, вторые защищают. Тяжело дыша, мальчишки вновь разделяются на два лагеря, становятся друг напротив друга и по сигналу бегут. — Да, давай в сторону, шевели ногами… — прикрикивает Тейт. — Этот, как тебя, рыжий — не спи, блокируй хвостатого, и мяч не забудь передать… — когда тот падает на землю, Тейт орёт так, что рупора не надо: — Ну какого ж… кучерявый, чего рот раззинул? — бери пас, шустрее, тебе его в руки никто не вложит… Кого там как из них зовут, Тейт в душе не гребёт — к тому же эти мелкие разбежались по полю, точно муравьи, попробуй их всех враз запомни. — Хорошо, обходи его, толкай вбок… да не танцуй ты с ним, ты не на балу, принцесса, при напролом! — он хлопает в ладоши, задавая темп: — Давай-давай, заноси в зачётную зону! Вот так, в рывке, пошёл!.. Так продолжается ещё с полчаса, после чего он созывает их, читает им лекцию, указывая на ошибки каждого, а потом заставляет повторить снова, уже с исправлениями. Они стараются, но само собой, с ходу не получается и Тейт снова понукает их, направляет, раздаёт задания направо и налево, не даёт секунды передышки. Только раз он позволяет им попить воды, прежде чем вернуть на поле, выстроить в шеренгу и заставить передавать друг другу мяч тремя разными способами до тех пор, пока (по его мнению) у них это не начинает относительно сносно получаться… Умотав парней вусмерть, Тейт смотрит на часы и наконец-то даёт отбой. Они не стоят, теперь они валяются перед ним на траве, потому что держаться на ногах уже попросту не могут. — Ну что, повторить хотите? — интересуется Тейт, обводя их взглядом. Они все мокрые, взъерошенные, вымотанные как черти, смотрят на Тейта совершенно обалдело, но в ответе не сомневаются — тут же согласно кивают. — Сами напросились, — звучит как угроза, потому что это она и есть. — Следующая тренировка во вторник. Если после выживете, в четверг и в субботу. На следующей неделе то же самое, дрючить буду на каждом занятии, и это мы ещё не начали проходить упражнения на принятие решений. Кому не нравится — тот валит и не возвращается, мне плевать. Кто остаётся — тот выкладывается от и до. Хотите результата — вкалывайте, берите ноги в руки и делайте дело. Он делает эффектную паузу и уточняет: — Всем всё ясно? Они снова дружно кивают. — До вторника, — подхватив с лавки свою худи, Тейт думает, что неплохо бы их поощрить и перед уходом бросает: — Нормально поработали. Уже проходя между трибун, доставая из заднего кармана ключи, он слышит в отдалении: — Он клёвый, да? — Ага, крутой. — Я же говорил вам… Тейт не сдерживается, фыркает, а потом закатывает глаза. Дети, что с них взять! *** Глава восемнадцатая. Вечер по итогу оказывается жутко ленивым. Ближе к ужину Тейт устраивается с ноутбуком на диване в гостиной, первое время пытается заниматься проверкой отчётов, но делает это всё с меньшим энтузиазмом, пока не бросает окончательно, начав просматривать соцсети и другую малосодержательную фигню. Лил поначалу крутится около него: то на кухне, то лежит рядом, листая почту, а потом ей звонят и она вынуждена подняться к себе — чтоб не отвлекать его и самой поработать. Тейт остаётся один и теперь откровенно страдает. Мало того, что ему скучно, так ещё и стало жарче, на завтра прогноз обещает вообще пекло и то, что Тейт принял не так давно прохладный душ, не особо ему помогает. Он уже сто раз пожалел, что вместо шорт нацепил брюки и почти готов пойти сменить их на что-то полегче, когда слышит на лестнице шаги и в гостиной объявляется Лил. — Маешься? — Как ты догадалась… — бурчит Тейт, лениво развалившись на диване. — Чай будешь? — спрашивает она, заглядывая в один из шкафов. — Лучше похолодней что-то. Её рука застывает на ручке створки. — Лимон или мята? — И то и другое. И лёд не забудь. Она достаёт большой графин и лёд из морозилки, а из верхней камеры остальные ингредиенты. Готовит Лил быстро, мешает в графине жёлтое с сочным зелёным, отчего кубики льда постукивают о стекло, и только после этого разливает напиток по стаканам. Лил пьёт из одного, удовлетворённо кивает, а второй ставит на столешницу рядом — он предназначен для Тейта, но это ж надо встать, пойти, а он так хорошо устроился… «Принесёшь?» написано на его лице и Лил забирает его стакан. — Никогда прежде не встречала человека, которому нужно всё и сразу, — говорит она, огибая журнальный столик и протягивая напиток Тейту. «Виновен» говорит весь его вид, однако стакан из рук Лил он принимает без зазрения совести — что поделать, если Тейт не умеет обходиться малым или удовлетворяться чем-то одним. Он впрямь любит получать всё, и не видит в этом совершенно ничего зазорного. — М-м-м… — тянет Тейт, отпивая из запотевшего стакана. — То, что нужно. Лил наблюдает, как он опустошает его. Оставив на дне смесь жёлтой цедры и рубленой мяты, Тейт ставит стакан рядом на низкий столик. — Надеюсь, ты останешься, — замечает он при этом. — Или сбежишь снова? — У меня были дела. — В субботу вечером? — приподнимает он брови. — Даже я — а я побо́ле тебя трудоголик — такое не одобряю. Лил возмущённо фыркает: — Ты одобряешь только то, что тебе на пользу. Будь это тебе выгодно, ты немедля провозгласил бы вечер субботы лучшим временем для деятельности. — Я просто гибок в своём мышлении. — И ведь ему даже не стыдно, — закатывает она глаза. — Стыд — это что-то не для богатых. — Пижон. Тейт строит довольную мину и ухмыляется от уха до уха, когда спрашивает: — Так останешься? Лил какое-то время молчит, создаёт интригу, но в итоге кивает. Внутри у Тейта тотчас что-то задевает, тянет звонкой нотой предвкушения, и он подтаскивает Лил к себе, пальцем зацепив край кармана на шортах. — Давай здесь устроимся, — смотрит он на неё снизу вверх и обнимает ладонями над коленями. — А как же… — она намекает на его привычку утаскивать её к себе. — По твоему желанию. — У кого-то проснулась совесть? Тейт прикрывает один глаз, будто силится вспомнить то, чего отродясь не знал: — Совесть?.. Что это такое? — Ну, что-то явно не для богатых. Тейт скалится, пока пальцами поглаживает заднюю поверхность коленей Лил, чем вызывает у неё щекотку. — Эй! А ну-ка… — удерживает он её, когда она пробует вывернуться из его захвата и это почти получается: Тейт останавливает её, поймав сзади за пояс шорт. — Ты куда? — Свет включить, — посмеивается Лил, пока он тянет её обратно. В гостиной и правда темно — огни на веранде не горят и единственным источником света является лампа где-то над кухонной вытяжкой — но Тейту нравится полумрак. Он не любит яркость, а темнота кажется ему чем-то успокаивающим. Привычным. В ней всё проще, ближе к тому, что ему знакомо. — Ладно, — соглашается он. И всё-таки не отпускает, притягивает Лил к себе ещё ближе — так, что её спина оказывается прямо у его лица. — Ладно, — повторяет он, устраивая на ней ладони. Он обхватывает ими бока Лил, просто держит, нащупывая ворох одежды. Что ему не нравится — он хотел бы голую кожу. А тут ткань на ткани: помимо джинс на Лил объёмный топ с вышивкой, ещё и двухслойный, окутывает её облаком и прячет изгибы, а Тейту очень хочется до них добраться, они ему весьма нравятся, так что он приподнимает расшитый край, открывает полосу кожи над поясом и поначалу только смотрит, а потом укладывает подбородок на прогиб поясницы, устраивает его там и прикрывает глаза — всего на секунду, чтобы просто ощутить момент. Хорошо же. Он замирает и Лил вместе с ним — просто стоит, ожидает — но когда она пытается пошевелиться, ладони сжимаются крепче. — Тейт… В этом недоумение — она же просто отойдёт на минуту и тут же вернётся, никуда не денется — и Тейт это знает… Но всё-таки держит. — Дай мне секунду, — просит он. Блин, он просит. Просто здесь и сейчас — в полутьме, в разливающемся повсюду тепле летней ночи, окружающей их неподвижности и тиши, разбавляемой только руладами вечно неугомонных, укрывшихся где-то там в траве сверчков — в этом самом моменте всё как-то правильно, ладно. Настолько, что хочется это удержать. Запечатать, как послание в бутылке — или нет, скорее, как жука в янтаре, чтоб иметь потом возможность достать, полюбоваться… но это невозможно. У Тейта есть только здесь и сейчас. — Одну секунду, ладно? — говорит он очень тихо, не открывая глаз. — Ладно. Он не видит её лица, но по голосу слышит — улыбается. Он хотел бы оставить всё таким, почти невинным, но Лил так призывно пахнет, что сложно удержаться. Ему и не удаётся — потеревшись подбородком о ткань, Тейт тянется вперёд и накрывает ртом чуть влажное от жары тепло кожи. Касается мягко, бережно. В этом нет ничего такого — правда, он не претендует на обладание — так что когда его губы целуют поясницу Лил, это всё ещё невинно. Не часть прелюдии, не один из элементов игры, в которую он раньше с остальными играл — вот честно, просто поцелуй, желание чувствовать Лил в простом касании. А ведь раньше даже секс не давал Тейту возможности познать другого, пробраться до чужой сердцевины. Только сейчас он понимает, насколько пресными были все его попытки быть с кем-то: настоящего узнавания так и не происходило, несмотря на раскованность его партнёрш, их откровенность в своих желаниях и в том, что они позволяли ему с собой делать, как далеко разрешали ему зайти. А с Лил… С ней за гранью всего, что он прежде знал. — Ты такая красивая… Он бормочет эту романтическую чушь, даже понимая, как глупо при этом выглядит. — …и пахнешь — сожрать хочется. Недолго его на нежности-то хватило. Лил едва слышно смеётся, совсем не сопротивляется и больше того — млеюще выдыхает, когда он снова ведёт ртом по линии голой кожи над поясом. Это вдохновляет Тейта на новые свершения — он целует ещё раз, ещё… проходится сначала пальцами, а затем губами. Вдыхает чужой запах, окунается в него, вбирает в себя с присущей ему жадностью. Трётся лицом — щекой, носом — тяжело дышит, не может насытиться, не может оторваться… И всё же делает это. — Прости. Я увлёкся. Тейт останавливает себя, принуждает. Берёт паузу, чтобы выровнять дыхание, поднимает глаза на Лил… В животе что-то ухает, заставив мышцы напрячься, когда Тейт видит её глаза. Она молчит, ничего не говорит, лишь смотрит сверху вполоборота, но так, что он понимает — сейчас всё будет. Он получит её. Лил вглядывается в его лицо, смотрит в каком-то тихом покое, а после двигается, пока сам Тейт замирает. Теперь уже она прикрывает глаза, расслабляется в его руках, поводит бёдрами тягуче-плавным движением и… да, это приглашение. Ему можно — явить себя, свои желания — он читает её тело, его язык, что говорит лучше всяких слов, так что Тейт со странным нервным ожиданием, от которого сводит живот, обхватывает бёдра Лил — на этот раз с силой, с намерением забрать то, в чём нуждается. А нуждается он в том, чтобы быть в ней. Тейт скользит руками выше, на прогиб поясницы, задерживается на нём, изучает, а потом поднимается вдоль позвоночника, забирается под ворох ткани до самых лопаток. Там практически накрывает ладонями весь верх спины — он добрался бы и до шеи, но мешает чёртов топ, так что приходится довольствоваться тем, что есть: провести вниз, снова вверх, кончиками пальцев то по ложбинке, то по выступающим позвонкам… Тейт старается не спешить, замедлиться, растянуть удовольствие, хотя не так-то это просто — его уже разогнало, хочется побыстрей получить своё. И он мог бы пойти по старой схеме, но больше не хочет. Сейчас ему нужно не количество, а качество. Уж теперь-то он хорошо понимает разницу. — Если что, останови меня, — говорит он, пока расстёгивает пуговицу на её талии, тянет вниз железную молнию. Кажется, он всё делает правильно, потому что Лил не выказывает возражений, позволяет Тейту касаться её там, где он сам решит. — Я к тому… всё будет, как ты захочешь. Он стаскивает с Лил шорты и наблюдает, как она переступает через них. — Покажи мне, как ты хочешь, — сглатывая сухость во рту, произносит Тейт. Он оглаживает её бёдра, зарывается под ажурное кружево вверх до самых рёбер, обхватывает их с обеих сторон растопыренными пятернями и вновь сползает на поясницу, невесомо очерчивая ямочки на ней сначала большими пальцами, а затем и губами. — Я хочу… — в тот момент, когда губы сменяются языком, Лил жарко выдыхает: — тебя. От последнего Тейта пробирает дрожь — от пяток и до самой макушки. — Без проблем, — лижет он линию её позвоночника. Он спускается до самого копчика, оттягивает эластичный край белья, проводя языком вдоль его линии, сминая упругие ягодицы. Они ложатся в ладони приятным весом, соблазнительной тяжестью и Тейт вдавливается в них, сжимает крепче, пока продолжает выглаживать ртом тело Лил. Только сейчас он осознаёт, насколько жаждал её близости, ощущения её голой кожи на себе, а для этого на них обоих должно быть как можно меньше одежды — и первой жертвой становится бельё: Тейт стаскивает этот жалкий кусок ткани и отбрасывает в сторону. Возвращается к прежнему своему занятию и снова гладит низ спины, бока, проходится по ним жадно раскрытыми ладонями. Он ждёт, что же Лил сделает, когда разрешит ему, подскажет, как можно — и именно в этот момент происходит то, отчего он теряет дар речи и, кажется, последние остатки способности здраво мыслить. Лил опускается к нему на колени. Спиной. Господи нахрен помилуй… Когда же она наклоняется, опираясь руками о столик впереди и с этого ракурса её бёдра кажутся ещё шире, а талия тоньше, спина очерчена плавностью мышц и тенями вперемешку с отблеском золотистого света, Тейта от такого зрелища буквально простреливает, посылая горяче-острую волну прямо в пах. — Чёрт… вот чёрт… Его руки сами хватаются за её бёдра, пытаются натянуть на себя. Хочется ей вставить сразу же, взять немедля, но Тейт каким-то невероятным усилием сдерживается. Вместо этого он держится за её бёдра, впивается сильнее, жадно сглатывает и только потом лихорадочно задирает край дурацкого топа подрагивающей рукой, тянет выше, пытаясь открыть для себя как можно больше — он хочет этот момент запомнить. Отпечатать на внутренней стороне век, черепа, изваять его в римском мраморе — плевать как, лишь бы обладать им, присвоить, сделать своим… И вот тут Лил добивает Тейта. Неторопливым движением она берётся за оборки топа, на миг застывает — а потом тянет его вверх, снимая с себя. Давая то, что Тейт хотел, загадывал — но, вроде как, проиграл. А теперь получил — вот так запросто, даже просить не пришлось. Он застывает, смотря на её силуэт, окружённый тьмой подкравшейся ночи и патиной золотистого света: проступающие косточками плечи, тонкие руки с гибкими запястьями, крылья лопаток, волна талии, её узость по сравнению с крутой линией бёдер — ну точно гитара, музыка… Муза. — Я клянусь, ты не пожалеешь… — его голос хриплый от возбуждения, срывается, когда Тейт проводит рукой от позвонков на шее до самой поясницы. Он вновь кладёт руки на спину Лил, гладит, наслаждается открывшимся ему зрелищем, а потом осторожно подаётся вперёд и касается ртом её шеи, линии роста волос. Она чуть влажная (он сам ощущает, что взмок) и некоторые прядки льнут к ней, завиваются крохотными колечками. Тейт поправляет их указательным пальцем, отодвигает, пока лицом утыкается Лил куда-то в затылок, водит по нему носом. Другой рукой ползёт вперёд, обнимает вдоль рёбер, прижимает к себе. Проклятая футболка, не даёт ему Лил сполна чувствовать — и Тейт отстраняется всего на миг, чтобы резким движением стащить её с себя, выпутаться и тут же снова прильнуть грудью к влажной спине, теперь уже кожа к коже. Мгновенно становится ещё жарче, в висках пульсирует, а тут ещё этот запах Лил — от влажности он проступает сильнее, окутывает, дурманит. Остаётся на губах Тейта, на языке, заползает внутрь. Заполняет лёгкие, мозг, рецепторы, сводит их с ума — сводит его с ума, буквально пытает. Тейт в спешке тянется к поясу брюк, собираясь распрощаться с ними, приступить к главному… И застывает. Ему в голову приходит то, о чём он совершенно забыл, будучи в опиуме страсти. — Чёрт, — вырывается из него. — У меня нет защиты. Только этого не хватало — облажаться в такой момент. Да он в жизни себе не простит, если его упустит. Он напряжённо ждёт ответа, часто и рвано дышит, сердце стучит, как бешеное — будто Тейту вердикт выносят, его судьба решается. — Ты можешь?.. Чёрт подери, боже, все святые и прочая их братия — да! Кажется, Лил дошла до той же точки кипения, что и он — охренеть, Тейт даже не мечтал о таком. — Обещаю, я успею, — торопливо бормочет он, выдыхая ей в шею. Он утыкается носом ей за ухо, коротко его лижет, ощущая солоноватый вкус, а потом вновь ведёт носом по волосам, затылку, шее, её линии сбоку. Лил определённо так нравится: она откидывается на него, кладёт голову ему на плечо — точней, опирается о него затылком. Тейт придерживает её, пока подаётся назад, вжимается лопатками в спинку дивана. Теперь у них есть точка опоры и Тейт ею пользуется: его руки ползут вперёд, накрывают рёбра Лил, но груди не касаются — обхватывают её с обеих сторон, доходят до чувствительного… и тут же отступают. Дразнят. Заставляют ждать его, предвкушать. В идеале — умолять. Впрочем, сейчас умолять готов он сам. Его рука поднимается до ямки под горлом, а потом вновь ползёт вниз. Останавливается где-то на солнечном сплетении, накрывает. Чувствуя ладонью стук сердца, а большим пальцем проводя по мягкому полушарию, Тейт шепчет: — Ты идеальна… Ты, чёрт возьми, идеальна… — его голос настолько сиплый, что звучит как наждак. Он гладит теперь уже живот, самый низ. Крадётся ещё ниже. — Безупречна. Будь я проклят, — хрипит Тейт, скользя пальцами по влаге, погружаясь в неё. Охренеть, как в ней горячо… Хочется до тремора, между ног тяжело пульсирует и кажется, он почти на грани — пара толчков и всё, он спёкся. Нет, только не быстрый секс. Его пальцы мокрые, но недостаточно для того, что он задумал — так что Тейт подносит их к лицу и смачно лижет, смешивая возбуждение Лил с собственной слюной. Влажные, они блестят в полумраке, когда он подносит их к груди Лил и мягко обводит самыми кончиками сначала одну, а затем другую. От этого движения Лил стонет — хрипло, с неприкрытым желанием — и гнётся, подставляясь под его пальцы: — Тейт… В этом смесь удовольствия и жаркой мольбы. — Мне остановиться? — он продолжает кружить по чувствительной коже, касаться, оставляя на ней влажные следы. — Н-нет, — звучит надсадно. Ну ещё бы! Опаляя дыханием её шею, уплывая от жара во всём теле, продолжая ритмично поглаживать её грудь и тепло разведённых бёдер, Тейт хрипит не вполне связно: — Знала бы ты, что со мной делаешь… Ты из меня верёвки вьёшь. Кажется, он говорит и делает что-то очень правильное — Лил от этого выгибает, она сдавленно ахает и тянется рукой назад, вниз, к брюкам Тейта. Лихорадочно расстёгивая их, она предварительно каким-то чудом выворачивает трясущимися пальцами пуговицу болта. Тейт помогает — одной рукой приподнимает Лил, а другой стаскивает с себя брюки, стягивает вместе с бельём и в спешке просто оставляет под коленями. Выглядит, наверное, очень глупо, зато не мешает — впрочем Тейт тут же от этом забывает, стоит Лил вновь насесть на него. Теперь между ними никаких преград, нагота в абсолюте и он этим бесстыдно пользуется — подталкивая Лил вверх (что совершенно легко, она для него что пушинка), Тейт в каком-то остервенении начинает тереться о её бёдра. Лил же вовсе не против, даже больше — подаётся ему навстречу и совершенно сладко потирается о него в ответ. У Тейта пылает лицо, руки, шея, всё тело, а Лил продолжает размеренно-плавно двигаться, будто всё ещё способна себя контролировать — и это просто с ума сводит. Потому что лично ему в этот момент кажется, что он просто кончится, подохнет от накрывшего его возбуждения. — Господи ты грёбаный боже, ты меня просто истязаешь, — рычит Тейт, едва всё это выдерживая. Похоже, не ему одному крышу сносит. В Лил есть что-то звенящее, хрупкое, когда она тянет к нему дрожащую руку, нащупывает. Направляет в себя, торопится… Несмотря на владеющее им помутнение, в Тейте остаётся ещё какой-то здравый смысл: — Осторожней, детка… Не хочу, чтобы тебе было больно, — бормочет он, задыхаясь. — Давай постепенно. Я… бл-л-я-я… Лил единым движением наезжает на него. Внутри охренительно тесно, узко, дико горячо. А ещё отзывчиво — сто́ит Тейту пошевелиться, как Лил мягко сжимает его внутри, а потом отпускает, отчего из него выбивает весь дух, а бёдра сводит, как от электрического разряда. Господи боже хренов Иисус, она и так умеет? — Чёртова йога, — задушено стонет Тейт в волосы Лил, будучи в ней, владея ей, но в то же время чувствуя себя беспомощным, полностью в её власти. — Жалуешься? — вопрошает она, часто дыша. И снова обхватывает его изнутри, чуть крепче. — О, нет, — выпаливает он, сглатывая ком в горле. Ему хочется атаковать — рвануть вперёд, взять с ходу жёсткий темп — и на сдерживание уходит просто уйма сил. Кажется, напряжена каждая его мышца, всего Тейта потряхивает от нереализованного воющего желания, терпеть которое едва выносимо, но он терпит, ждёт, предоставляет Лил пальму первенства в том, что будет происходить между ними — она должна сама решить, как всё будет. И она решает — откидывается на него, ищет поддержки. А когда находит, начинает двигаться. Качнув бёдрами, Лил выпускает его из себя, ненадолго задерживается на самом острие — а потом снова впускает, отчего Тейт мгновенно теряет способность к речи и любым связным мыслям. Всё, что он сейчас может, это удерживать Лил в своих руках, помогать ей, направлять сообразно её воле, пока поступательными движениями она седлает его — вверх, потом вниз, назад и снова вперёд, как на приливной волне, которая в итоге накрывает их обоих. Темп увеличивается, растёт, происходящее становится невозможно острым, ранящим… Открытым. Тейт чувствует, как Лил ему отвечает: как откликается на него её тело и раскручивается удовольствие, сжатое до того тугой, свитой в комок пружиной. От этого его самого ещё сильней разгоняет (хотя, казалось бы, куда ещё), начинает нести, как с обрыва, пока всё в более убыстряющемся ритме Тейт чувствует Лил — касания её тела, горячих бёдер. Он сам горит, считай полыхает, пот течёт по пульсирующим вискам и покрытой испариной груди, пока Лил скользит по ней мокрой спиной. Чтобы удержаться, она упирается в него плечами, затылком, выгибается сильнее, становится на самые носочки, отчего её ноги мелко подрагивают — твою мать, как же она хороша! — Постой… Погоди, детка, — задушено шепчет Тейт. — А то кончу прямо сейчас. Она слышит его, немного сбавляет темп и теперь движется спокойней, плавно покачивается. Это даёт Тейту передышку, возможность притормозить на пути к охренительно прекрасной бездне, куда он летит. Надолго ли его замедляет? — Конечно нет. В этот момент он слишком остро, оголённо, абсолютно безумно чувствует Лил — чувствует, что внутри… Чёрт, он и так внутри! — но это про другое. Тейт ощущает эту женщину, её жажду, каждый стон, вскрик, эмоцию, каждую рождающуюся в ней потребность, будто они слились не только телами, но и разумом. Это что-то сродни дикой чувствительности, немыслимой чувственности — эмпатии, которая никогда не была Тейту свойственна. Он умел получать удовольствие от секса, умел вести игру и в совершенстве владел техникой, но вот это… это нечто совершенно другое. Оно даёт возможность слияния — отнюдь не физического, а на каком-то ином уровне. Таком, что растворяет любые барьеры. И теперь Тейт читает Лил — влазит ей под кожу, крадёт её тайны. Её милый маленький секрет — она готова отдаться ему без остатка. Готова к тому, чего он так яростно от неё хотел. Мысль о том, что именно он сломал эту стену, заставил её сдаться и подчиниться своим чувствам, выводит Тейта на новый виток голода. Он крепче хватает Лил, стискивает в своих объятиях, снизу вжимается — практически подкидывает, заставляя прогнуться. Она громко стонет, но уж точно не от боли, и этот стон добавляет огня, подбрасывает горючего в топку их страсти, делает их ещё более одержимыми… Его пальцы на её коже, груди, в волосах, в самом низу — там, где они с Лил соединяются. Тейт чувствует её, себя, как он входит… — Охуенно, детка… В башке ничего, кроме жаркого марева, все слова и мысли, всё членораздельное в нём сгинуло, превращаясь в набор вздохов, стонов, влажных звуков. — Что ты со мной делаешь… Его несёт. Его несёт без оглядки и остановиться он уже не может. Он поднимает такую маленькую и хрупкую Лил, реально её берёт: держит в руках, ею управляет. Ему так хорошо, так горячечно и кайфово, что хочется отпустить себя, он готов улететь прямо сейчас, но нельзя — он должен выждать ещё немного, удержатся на грани как можно дольше, только потом перевалиться за неё. И непременно утащить за собой Лил. — Я сейчас всё, — хрипит он, почти лишаясь голоса. Он думает о пчёлках, рыбках, птичках, переходящих дорогу старушках — о чём угодно, чтобы сбить тот накал, то чёртово белое каление, до которого он дошёл, но это не помогает — его разматывает от подступающего оргазма, мышцы сводит, жар облепляет тугим коконом и заставляет чувствовать, будто он на костре, прожаривается за свои грехи. Впрочем, если таков ад, Тейт не станет жалеть, что вымостил себе туда дорогу. — Иди со мной… дай мне себя… — хрипит он, вылизывая шею Лил под линией челюсти, удерживая её за бёдра. В ответ на это Лил потерянно стонет — часто, на одной дрожащей ноте — и вцепляется ему в волосы. — Разведи колени. Лил подчиняется, покоряется его рукам и желание овладевает Тейтом бесповоротно, становится острым до рези. Он плывёт в бешеном обжигающем ритме, ему совсем сносит голову: он будто и в самом оргазме и его преддверии — распят на пике, наивысшей точке, когда блаженство кажется бесконечным. Тело горит, в груди плавится, запаляя саму кровь, истекая огнём по каждой жиле, и ощущений становится слишком, невыносимо много — Тейта заполняет до краёв, он на той самой последней капле, что ещё чуть-чуть, и перельётся. — Лил, детка, отдай мне себя… Пожалуйста… Он готов молить, клянчить, скулить, растерзать её нахрен — что угодно, лишь бы это случилось. — Тейт… Вместе с его именем из неё вырывается судорожный всхлип, а тело гнётся, будто по нему пустили разряд. От его самоконтроля ни черта не остаётся — он запрокидывает голову и, пока издаёт низкий рычащий стон, резкими движениями подхлёстывает их общее удовольствие, выталкивает Лил и себя всё дальше, выше… Вместе их выносит на поверхность — или утягивает на глубину, не разобрать. Тейт застаёт первые волны оргазма Лил, успевает поймать его толчки, прежде чем выходит из неё, поднимает, но не отпускает. Снова прижимает к себе — стискивая бешено, до желания поглотить, сломать — и с той же жадностью разворачивает её лицо к себе. Тейт сминает её губы, собственнически захватывает, пока встречает собственный оргазм и ловит отголоски её, спешно погружаясь в Лил пальцами. Она внутри совсем мокрая, буквально течёт после всего, что он с ней делал, и Тейта от её животной готовности окончательно размазывает. Ему нечем дышать, воздух ощущается плотным, тяжёлым, его приходится жадно вбирать при каждом вдохе и, кажется, Тейт протяжно стонет (или скорее жалко сипит, он не вполне сейчас контачит с реальностью) пока ощущает сумасшедшую пульсацию в паху, сведённых спазмом бёдрах, за грудиной, по всему телу… Стихает она постепенно. Пульс успокаивается очень медленно, сменяясь чувством умопомрачительной лёгкости, освобождения, а затем — утомлённым покоем. Таким, от которого голова кружится, конечности становятся невесомыми и сам ты будто проваливаешься в небытие, во что-то зыбкое, тёплое и очень мягкое… Кажется, на какой-то момент он отключается… Когда Тейт медленно открывает глаза, Лил всё ещё лежит на нём, пока он обнимает её руками и дышит в спутанные влажные волосы. А ещё он понимает, что подняться или как-либо сдвинуть себя с места у него нет ни желания, ни сил — такое впечатление, что каждая его часть от хребта до самой мелкой кости́ стала неподъёмной, жутко тяжёлой — или скорей расплавилась, превратившись в желе. — Вот это я называю хорошо проведённым вечером, — произносит он, немного задыхаясь — от нехватки воздуха всё ещё жжёт лёгкие. Лил пытается пошевелиться и тут же оставляет свои попытки. — Я идти не могу, — тянет она с тяжким вздохом и вновь откидывается затылком на его плечо. — Отлично. Она фыркает, а потом скашивает на него взгляд: — Ох уж этот Тейт Донован — никаких тебе сожалений. — Ты о чём? — приподнимает он бровь, подаётся к уху Лил и шепчет доверительно-низко: — Да я теперь тебя так заезжу, что ты сутки с кровати встать не сможешь. Лил в ответ смеётся и он грудью чувствует вибрации её смеха. — Эта угроза реальна как никогда, — тем не менее, звучит она уважительно впечатлённой. — Смотри мне. Тейт крепче прижимает её к себе и откидывается головой на спинку дивана, позволяя себе растечься на нём безвольной грудой. Он думает, что им сейчас как никогда надо б в душ — вокруг витает остро-терпкий запах секса, они с Лил мокрые с головы до ног, покрыты солью, потом, последствиями их страсти — впрочем, пофиг. Тейту доставляет какое-то извращённое удовольствие быть во всём этом. Иметь доказательства того, что произошедшее между ними было не фантазией, не его горячечным бредом, а правдой. Он намерен повторить это как можно быстрее. Но пока… Откидываясь блаженно назад, устраивая затылок на мягкой опоре и ощущая на себе вес такой же расслабленной, как и он, Лил, поглаживая пальцами её живот и проступающую на нём косточку, Тейт смотрит в потолок, на черноте которого среди раскинувшихся вальяжно теней дрожит робкий золотистый свет, слушает разливающуюся повсюду тишину ночи, в которой вдруг умолкли все сверчки — а потом медленно закрывает глаза. Ему по-настоящему хорошо. ***