Пленённый рыцарь.

*** Лил лежит на кухонном столе, пока Тейт рывками двигается, стоя меж её раздвинутых ног. У неё уже было два оргазма и он готовит её к следующему. За распахнутыми в сад дверями темнота, время за полночь, а свет они так и не включали, но это не помеха — вода бассейна мерцает во дворе ярко-голубыми бликами, их отсвет достаёт и сюда, льётся по потолку, танцует по всякой поверхности и позволяет видеть Лил — каждый изгиб, каждый обнажённый миллиметр. И Тейт смотрит, никак не может привыкнуть к тому, что её нагота теперь доступна для него, дозволена. Заполучив её, он не даёт Лил и шанса во что-то облачиться, найдя для этого вескую причину: остаток выходных он вынуждает её провести в постели. Они занимались сексом столько раз, что он со счёту сбился (он вообще не помнит, чтобы подобное с ним случалось, даже когда он был совсем юнцом с кучей играющих гормонов), но почему-то ему всё мало. Ему нужно ещё, и они продолжают — здесь, ночью, как герои какого-нибудь дамского романа — прямо на кухонном столе, толкнув в сторону разложенную на нём посуду. — Так хорошо? — в очередном движении Тейт входит в Лил, подтаскивая её к себе. — Д-да, — раздаётся глухое, невнятное. — Скажи, насколько. Тейт сбавляет темп, двигается расчётливо медленно, дразнит — он беспощаден в своём желании привести её к новому витку удовольствия. — Скажи, покажи мне, — требует он в какой-то бесконечной жадности. Толкается сильней, на что Лил протяжно выдыхает, распластавшись по гладкой поверхности. — Если не скажешь, я остановлюсь, — опускается он до угроз. — Нет!.. Голос Лил протестующий, тонкий. — Тогда попроси, — дразнит он. Отступает. — Заткнись уже и… — Лил задыхается, когда он наклоняется, целует её грудь, вбирает в себя её мягкость. Б-о-оже, как же нравится ему её горячечность, её потребность в нём!.. — Заткнись и… что? — интересуется он, обводя губами горячую кожу. — Что ты хочешь, чтобы я с тобой делал? — Тейт… О, нет. В этой игре ей не будет пощады. Он покидает её, заставляет дрожать, пропитываться без него голодом, пока подхватывает под колено, соскальзывает на щиколотку. Оглаживает, поднимает её — так, что Лил упирается ногой ему в грудь — и наклоняется, чтобы поцеловать подъём стопы, сползти губами ниже. — Не могу перестать тебя хотеть, — он целует мелко, часто, прежде чем языком выводит круг на косточке с внутренней стороны. Он знает, что Лил это нравится. — Тогда не останавливайся, — обхватив Тейта второй ногой, она подтаскивает его к себе. Он проводит языком ещё раз и только потом укладывает щиколотку себе на плечо, обнимает руками бёдра… и без предупреждения, резко тянет Лил на себя, соединяясь с ней, позволяя сполна себя чувствовать. И она чувствует — Тейт понимает это по тому, как выгибается она ему навстречу, как судорожно скребёт пальцами по столу и громко стонет, совершенно сладко поддаваясь этой его атаке: — Чёрт!… ещё… Тейт расплывается в довольстве — для него эти её мольбы, что произнесённые во имя его молитвы. — Люблю, когда ты вежливо просишь, — скалится он, угрожающе над Лил нависая. Он удобней закидывает её ногу себе плечо, берёт крепче за бёдра и увеличивает темп — сходу, будто срывается с привязи. Может себе позволить не напрягаться в самоконтроле — за него это делает физиология. У него сегодня секса было с лихвой, так что он порядком опустошён и не парится, чтоб успеть вовремя (про то, что в погоне за более острыми ощущениями они наплевали на классику предохранения, похерив её к чертям собачьим, он тупо не думает), так что отпускает себя, включая работу мышц, тело. Именно это позволяет ему делать всё как надо, брать Лил сообразно ей, учитывая её желания — а он теперь хорошо их знает. Потому Тейт приводит её к очередному финалу быстро. Он не хочет получить своё, у него пока нет в том потребности, так что он предоставляет акт удовольствия самой Лил, пока возвышается над ней, наблюдая в этот момент за тем, что в ней вызывает— как бессильно она откинулась на стол, закрыла глаза и всё медленней дышит, постепенно приходя в себя. После оргазма она расслаблена, пребывает в млеющем томном покое и Тейту нравится быть тому причиной, разделять с ней это состояние. А ещё видеть её — абсолютно открытую перед ним, оголённую эмоционально и физически. — Смотришь? — угадывает она, не открывая глаз. И только когда не получает ответа, приоткрывает один: — Не смотри. — Ещё чего. Она улыбается, пытается оттолкнуть его ногой, а потом в каком-то смущении прячет за ладонью лицо: — Я, наверно, ужасно выгляжу. Вся растрёпанная и… — Это мой любимый вид, — проговаривает Тейт, пока скользит взглядом по её груди, талии, изгибу разведённых перед ним ног. — Казанова. Лил пытается вновь оттолкнуть его, свести вместе колени, но он легко этому препятствует, удерживая их ладонями. — Я любвеобилен от природы, нельзя меня за это винить, — поглаживает он их, раздвигая шире. — А за комплимент спасибо. Лил громко фыркает, откидывается обратно на стол и убирает назад волосы. Они влажные, а на висках мокрые: жара никуда не ушла — наоборот, только усилилась. От неё в испарине всё тело, покрыто липкой влагой — впрочем, после устроенного ими только что марафона в поту оба. Тейт ощущает жаркую июньскую ночь всем своим существом — даже голыми ступнями, попирающими дощатый пол. Он дышит ею, облеплен ею — они с Лил будто в топком мареве, от которого не избавиться, которое всюду, куда бы ты ни пошёл… Не всюду. — Эй! — возмущается Лил, когда Тейт вынуждает её приподняться и подхватывает под бёдра. — Ты куда? Инстинктивно она сильней обнимает руками его шею, а ногами талию, когда вместе с ней он идёт к распахнутым во двор дверям. Выходит через них, спускается в сад. Голубой прямоугольник бассейна горит в ночи, бирюзой сияет посреди погружённой в темноту зелени, и именно он является целью Тейта — не выпуская Лил из рук, он идёт по ступеням, осторожно заходит в воду, которая после жары кажется такой прохладной, такой освежающей… Тейт погружается в неё, по-прежнему удерживая Лил подле себя. Она же крепче обнимает его ногами, сцепляя их на пояснице, подбородок кладёт ему на плечо, а руки безвольно свешивает, позволяя им бултыхаться в воде где-то вдоль его спины. Она сейчас очень хрупкая, похожа на маленькую девочку и Тейту её уязвимость кажется чем-то особенно пронзительным, трогательным. Он обнимает Лил, крепко держит, пока они стоят в спокойной воде, окружённые пробивающимися сквозь неё лучами света и темнотой ночного леса, подступившего совсем близко. — Хочу, чтобы это длилось вечно, — вдруг говорит Лил сонно, будто в дрёме. — Правда? — М-г-м, — бормочет она в его кожу. Одной рукой прижимая её к себе, другую Тейт кладёт Лил на затылок, накрывает влажные волосы, гладит. — Только скажи — так и будет, — обещает он и почему-то сам в это верит. — Мы останемся здесь, я буду держать тебя. — Всегда? — закинутой за плечо рукой Лил проводит пальцами по его мокрой спине. — Всегда. Они оба знают, что это игра, просто фантазия — и всё равно на миг поддаются ей, потому что слишком уж оно… Лил вдруг оживает, мягко высвобождается из его рук, мелкой рыбкой скользит вниз — уходит под воду, а выплывает уже где-то за его спиной. Тейт тут же следует за ней, ныряет в её сторону, охотится и вполне успешно: оказывается рядом, мягко цапнув перед этим за ступню на дне бассейна, словно напоминая «я и здесь тебя достану». Лил отбрыкивается, пытается уплыть, но куда ей — Тейт словно акула, вечно жаждущая поживы. Против него у Лил нет шансов, он это знает и поначалу с бессердечностью всякого хищника играет с ней: сближается, а потом отпускает, позволяя думать, что у неё получилось, что она сбежала… но в какой-то момент большой стремительной тенью он скользит по дну бассейна, там подхватывает её и вытаскивает из воды, практически подбрасывает, чтобы снова поймать. Так они застывают: он легко держит Лил, а она возвышается над ним, упирается руками в плечи, пока вода течёт с неё, срывается вниз частыми каплями прямо Тейту в лицо, но при этом никак не мешает. Наоборот, она оказывается чем-то удивительно правильным — позволяет иначе друг друга чувствовать, по-иному видеть. В ней почему-то всё кажется другим, запредельно близким — будто сама кожа истончилась, оголив нечто острее, чем обычное восприятие, выведя на следующий порог чувствительности. Лил покрыта гусиной кожей — Тейт ловит её пальцами, видит на груди, напряжённой от прохлады и возбуждения — и ему безумно приятно ощущать эти её мурашки, трогать их, вызывать новую волну. Поначалу руками, а затем и губами: он касается живота Лил, впадины пупка, лижет его языком, прежде чем им же ползёт вверх — вдоль талии, рёбер, к солнечному сплетению, острым вершинам сосков. Последнее вызывает в Лил надсадный вздох: она запрокидывает голову и словно обмякает в его руках, становится подобна глине — лепи что хочешь. Тело реагирует сразу же: Тейт в полной готовности и Лил сполна её чувствует, когда сближается с ним в воде. — Опять? — выдыхает она, упираясь в него уже предплечьями. Он тянется к ней, чтобы поцеловать ямку на шее. — Я лично не против ещё одного раунда, — произносит он низко-хрипло. — В бассейне мы ещё не пробовали. — Мы словно одержимые, — покачивает головой Лил, но выглядит отнюдь не расстроенной данным фактом. Тейт строит мину «согласен, плевать», и бросает: — Я выступаю против экзорцизма. Лил смеётся задорно и звонко, её смех взмывает ввысь, отражается от чёрной стены деревьев, разливается в тишине цветущего сада и кажется настолько живым, что словно заставляет отступить окружающую их тьму. Тейт заражается им, улыбается, пока каким-то совершенно зачарованным взглядом смотрит на Лил, которая умеет быть совершенно беззаботной, по-детски беспечной. Он понимает, что сейчас не время напирать, так что, преодолевая сопротивление воды, вместе с ней неторопливо подходит к краю бассейна, легко усаживает Лил на покрытый голубой плиткой бортик, а сам устраивается у её ног, пока Лил легонько потягивается, упираясь ладонями позади себя, и отклоняется, сверху вниз глядя на Тейта. Он же предпочитает остаться в воде — вроде как расслабленно дрейфует в ней, оставляя над поверхностью только верх плеч и голову, но на Лил смотрит цепко, неизменно держит в поле зрения. Не столько для того, чтобы пялиться на её наготу, сколько… Ему кажется, что вот-вот должно произойти нечто непоправимое. Или уже произошло, но он всё ещё не может это ухватить… — Впрочем, в моём случае происходящее, — Лил жестикулирует, пытаясь описать то, что творится между ними, — вроде как логично. — Логично? Тейт приподнимает бровь — ну вот как можно применять формат логики для страсти? — В рамках теории равновесия, — уточняет Лил, пока Тейт с выражением лица «о, как!» подаётся к ней ближе. С умным видом она продолжает: — То, что долго сдерживалось, вырвавшись, начинает буйствовать, стараясь дополучить своё. Годы воздержания компенсировались тотальным падением в разврат. — Как ты могла заметить, я мало этому препятствую. Лил в ответ улыбается, брызгает на него водой, от которой он даже не думает уворачиваться, а потом затихает и отводит взгляд, вроде как отвлекаясь на что-то. Она медленно шевелит ногами, разгоняет ими прохладную воду и внимательно её рассматривает, когда говорит: — Ты другой. В тебе… Лил вздыхает с какой-то грустью, прежде чем задумывается, а потом вдруг признаётся: — Знал бы ты, как я боялась к тебе приблизиться. Того, что может тогда случиться. — Боялась? — переспрашивает Тейт, удивлённый поворотом беседы. — Конечно. — Почему? — Помимо очевидных причин?.. Лил замолкает, словно не вполне знает, как ответить, а потом выдаёт с присущей ей откровенностью: — Я слишком долго была в том, во что сама себя же загнала. Не скрою, это имело свою выгоду, казалось мне чем-то безопасным. Стабильным. Покинуть свою раковину, разрушить свой прежний мир, лелеемую, так кропотливо созданную стабильность мне казалось чистым безумием. Шагом в пропасть. О, как. Значит, она всё понимала. Всё — и свои чувства, и его отношение к ней и то, почему он был вынужден поступить так, как поступил в самый первый их раз — и теперь озвучивала это, тем самым говоря «я знаю причину и ни в чём тебя не виню». И это так странно, непривычно — то, как спокойно она смотрит на свои страхи. Как готова не отворачиваться от правды, насколько болезненной бы та ни была. — Что заставило тебя передумать? — спрашивает Тейт, делая шаг Лил навстречу, почти касаясь голой грудью её колен. — Сам знаешь, — она кидает на него слегка смущённый взгляд. — Ну, помимо того, что я взял тебя буквально силой. Лил молчит, кусает губы, а потом произносит: — Ты. То, какой ты, заставило меня передумать. Тейт сохраняет тишину, не торопит с ответом — ждёт, опустив руки в воду и ощущая, как текуче она обхватывает его пальцы, ручейками просачивается сквозь них. Ему хочется дотронуться до Лил, в соблазнении пройтись по коже, склонить к нужному для него ответу, что так легко давалось ему с остальными, но сейчас, с ней — так не будет: он всего лишь слушатель её исповеди, находится с той стороны решётки. — Я всегда была уверена, что подобные твоим качества мне не подходят, — наконец, говорит Лил. — Что они — не то, что мне нужно. Слишком… остро. Настолько, что страшно подступиться, не то, что взяться — тут уж сразу пальцы обрежешь, — она невольно окидывает взглядом размах его рук и мускулы под мокрой кожей: — но именно они сделали то, что было не под силу другим. Твои жёсткость, непримиримость и натиск оказались тем, что мне необходимо. — Лил пожимает плечами будто в бессилии: — И вот так вышло — то, что я всегда отвергала, оказалось тем, что на самом деле я искала. Не зря говорят «ни от чего не зарекайтесь». Ему приятно её признание — пусть не восторженное, зато правдивое, в отличие от других. — Так значит, я не очаровал тебя с первого взгляда? — Абсолютно точно нет. — Какой ужас… Тейт прикладывает сокрушённо к груди руку и выглядит, будто поражён в самое сердце, чем вызывает у Лил улыбку. — Ты был галантен, воспитан — немного высокомерен, но я не посчитаю это на недостаток — и безупречно вежлив, но при этом… — Она запинается и всё же произносит: — Холоден. Я почувствовала холод при первой же нашей встрече — такой, знаешь, от соприкосновения с которым кожа немеет. Это настораживало, точней отталкивало, но в то же время… сочеталось с чем-то во мне. С какой-то моей частью. С той, которая, почуяв это в тебе, стала неуклонно к тому стремиться — так сильно, что я не смогла сопротивляться, хоть и пыталась. — Лил внимательно смотрит на Тейта, и есть в ней в этот момент нечто раненое. — Забавно, но по итогу эта моя часть, её настойчивый голос оказался прав — именно ты заставил меня проснуться. Она продолжает смотреть на него, глаза в глаза, и острота пережитой когда-то боли сменяется теплом, ощутимым спокойствием исцеления: — С тобой я вышла из спячки, онемения долгой зимы. Ты дал мне вновь почувствовать биение жизни. Между ними снова воцаряется тишина, на этот раз слишком долгая, но она не давит на Тейта, не тягостна. Слова Лил вызывают в нём странные чувства — вроде как похожие на те, что возникают в нём всякий раз, когда кто-либо сторонний подтверждает его великолепие, поёт оды бездонной глотке взращенного в нём эго — и всё ж другие. В этот раз это действительно весомо для него. Значимо… Ещё до того, как он осознаёт это, Тейт решает перевести всё в шутку: — Значит, я действительно твой герой? Можно сказать, спаситель? — Ну… — Лил потягивается, осматривая Тейта свысока, а потом соглашается: — Да. Она решает сменить положение — поднимается из воды, разворачивается и ложится вдоль края бассейна на живот, устроив подбородок на скрещенные руки. Сквозь мокрые ресницы она наблюдает за Тейтом, который продолжает дрейфовать в воде совсем близко — его лицо оказывается как раз напротив лица Лил. — Никогда бы не подумал, что игра «подарим друг другу как можно больше оргазмов» принесёт мне подобное звание, — произносит он нарочито низко, своим самым соблазнительным голосом. — Что ж, а я бы никогда не подумала, что могу участвовать в ней и быть столь… Тейт расползается в ухмылке, когда заканчивает за Лил: — Ненасытной? — Остановимся на «вовлечённой», — она опускает руку в воду, расслабленно шевелит ею. — Впрочем, как ни назови, это совсем не про меня. — Неужели? — Тейт полон скепсиса. Лил кивает и одновременно гонит ладонью в его сторону волну, которая ласково лижет шею Тейта и прилипшие к ней тёмные волосы. — Знал бы ты меня раньше. Да в той же в старшей школе. — Я хотел бы. — Поверь — нет, — Лил морщится в смущении. — Ничего интересного: только уроки, занятия по рисованию, ещё и класс музыки — сплошная учёба и чтение книг. Слишком много книг, — округляет она глаза якобы в осуждении. — Я могла, конечно, послушать рок или сходить с подружками на выступление «Liberty», но бунтаркой я точно не была. Скорее тихоней. — Мало верится. Лил невесомо улыбается, прежде чем протягивает к нему руку, обводит пальцами линию его шеи, касается ямочки подбородка, а потом поправляет на лбу мокрые волосы: — Ты бы точно не обратил на меня внимание. Капитан футбольной команды и заучка-отличница — любимое клише романтических комедий, но в жизни это не работает. Поверь, я была бы для тебя невидимкой. Тейт смотрит на вытянувшуюся вдоль края бассейна Лил, проходится тяжёлым взглядом по изгибу спины, талии, бёдер, на которых пляшут сейчас голубоватые блики, возвращается к её лицу и хрипло произносит: — Не сейчас. Он тянется к ней, выжидает, а потом дотрагивается губами до её губ. Лил принимает его уступчиво, доверчиво-нежным касанием и какое-то время они так целуются — спокойно, расслабленно встречаясь друг с другом — прежде чем Тейт начинает скользить ртом вниз. Ползёт по спине, талии, округлостям бёдер. В итоге останавливается на них, укладывая на самую их вершину свой подбородок. Ждёт так недолго, а потом собственнически трётся колючей щекой о нежную кожу и, посчитав это недостаточным, попросту кусает её — причём крепко так, до жжения. — Ах ты!.. Лил вскрикивает, смотрит на него возмущённо, но ему за свою проделку не стыдно. Более того — не убирая рта от ягодиц Лил, Тейт произносит коварно-низко: — Может, когда-то ты и была тихоней, но я знаю, какой громкой ты можешь быть. Она поначалу щурится, а потом смягчается, закусывает край губы и замечает: — А ты никогда не упускаешь случая покрасоваться. — Не понимаю, о чём ты. — Понимаешь. Причина в тебе. Это то, чего он хотел, чего всегда хочет — признания своей власти, значимости, возведения себя на пьедестал — но опять и снова все эти вещи в устах Лил выглядят совершенно иначе, чем у других. Чёрт его знает, почему — то ли от того, что она Тейта лучше знает, то ли оттого, что он слишком хорошо узнал её… — Лично мне нравится, как я на тебя влияю, — ухмыляется он, сохраняя несерьёзный тон. Лил с видом «ещё бы!» вновь укладывает голову на предплечья и говорит медленно, немного меланхолично: — То, какой я становлюсь, когда мы вместе, для меня совсем не характерно. — Неужели? — не отрывая от Лил взгляда, Тейт ведёт губами из стороны в сторону, выглаживая мокрую кожу. — Я никогда не была страстной. Наоборот — слишком сдержанной. Холодной даже. И дело не в воспитании, не в том, что оно было каким-то пуританским и мне всё запрещали, просто… — Лил берёт паузу, раздумывает. — Мне казалось, что сексу придают слишком большое значение — поиску партнёров, их количеству, успешности у противоположного пола. Для меня той важности, которую всему этому придавали другие, попросту не существовало. Секс никогда не казался мне загадкой, чем-то потрясающим. Он был, — она пожимает плечом, — частью жизни. Обыденной её частью. Тейт оставляет её в покое, отодвигается, чтобы лучше видеть лицо и спрашивает гораздо серьёзней: — Ты никогда не теряла голову? — Нет. И это заставляло меня чувствовать себя не вполне полноценной, — признаётся она. — Я была слишком рассудительна — всегда, и в юности тоже. Мои ровесницы влюблялись, сходили с ума по мальчикам, страдали — ну, как могут страдать шестнадцатилетки — а я этого просто не понимала. Мне это было чуждо. Я даже думала… — Что с тобой что-то не так? — Типа того. Хм-м, тогда что же было у неё в браке? Флип говорил, что у родителей был страстный роман, но то вполне может быть легенда, всего лишь семейная история, а уж что Тейт про семью знает, так это то, что в ней всегда очень, очень много тайн и того, что надобно б скрывать не только от чужих, но и от своих же. — Хочешь спросить про мой брак? Чёрт, и снова она его мысли читает. — Я соврал бы, если б сказал, что мне неинтересно. В этот раз Лил думает дольше. Смотрит на воду, точнее вглубь, куда-то на дно, а потом со вздохом выдаёт: — Людям нравится слышать о себе, что они лучшие. Что «так хорошо, как с тобой, мне ни с кем не было» — но на самом деле это в основе своей лживо, крайне субъективно. Все люди разные. Особенные по-своему. У каждого есть своя искра, своя уникальность, которой он по праву может гордиться. Сравнивать людей — глупо. Всё равно, что пытаться запихнуть красоту в один стандарт, объявив её эталоном длинные ноги, большую грудь, тонкий нос или определённого цвета волосы. Это же бред. Так что я не стану называть что-то — или кого-то — лучшим, а что-то худшим. Она легко шевелит рукой, приподнимает её, опускает пальцы в воду. Наблюдая, как та утекает, Лил говорит: — В моём браке было много доброты и покоя. Безмятежных дней, тихих ночей и неторопливых вечеров, наполненных чтением книг, их обсуждением или разговорами о философии, а иногда об обыденном. В нём было много рутины, размеренности, уютного счастья — того, что я называю поэзией повседневности. Проводив взглядом последние капли, Лил замирает, а потом медленно поднимает глаза на Тейта. Что-то меняется в ней, тяжелеет, становится неподъёмным и в то же время невесомо-острым, когда очень тихо она произносит: — Ты другой. Палящий, как солнце. Яркий, стремительный, непререкаемый — как и всякий, осознающий свою силу. Серый в её глазах кажется почти прозрачным от отражающихся в нём бликов подводного света, похожих на стайки вспыхивающих искр. — В тебе на самом деле много огня, знаешь? Это пугает, — и от того, как она смотрит на него, в груди у Тейта впрямь жарко вспыхивает. — Знаю. — И притягивает. Тейт не отвечает. Он почему-то думает сейчас обо всех тех, кто шёл за ним, с ним, кто побывал в его постели — с кем он встречался, жил, работал… Они все смотрели на него либо как на волшебную сказку — тот идеал, которым Тейт, конечно же, не был и которому никак не мог соответствовать — либо как на свою сокровенную грязную фантазию, её воплощение: тело, деньги, добротный член, отвязный трах в пентхаусе с шикарным видом… Но никто из них не смотрел так, как делала это Лил. Смотрел и видел. — К этому огню тянет прикоснуться. Хоть головой понимаешь, что лучше б не надо, — говорит она, не отводя от него взгляда. — Будет хорошо, даже слишком, но потом, как со всяким огнём, станет больно, придётся справляться с последствиями. Она права. Он умел и любил причинять боль. — Какое-то время у меня получалось уговаривать себя таким образом, — улыбается она с едва заметной горечью. — И всё же ты пришла ко мне, — ему по-прежнему нравится видеть на блюде чужое сердце — всегда будет. — Да, пришла. — И сдалась мне на милость. — Тебе на милость. Забавно: в Лил есть что-то от необходимой Тейту покорности, когда в признании чужой силы опускаются на колени — и в то же время достоинства, присутствия собственной власти, её осознания. И именно последнее даёт ему восхитительно раздражающее чувство: будто он может лишь смотреть на её сердце, но не взять. — Что же стало решающим аргументом? — хочет знать он. Ответ даётся ей просто: — Я подумала — если не попробую, буду жалеть всю жизнь. И я решилась — коснуться твоего огня. Тейт расплывается в манящей улыбке, кладёт свою большую ладонь на ногу Лил, плавно ведёт вверх, нежно оглаживает, а сам думает, что эта женщина опасней всего, с чем он сталкивался; имеет самое острое оружие — способность открываться нараспашку, но быть в открытости своей столь же пронзающей, как сталь. — Разве это больно? — гладит он уже её спину. — Нет, — сознаётся Лил и тут же добавляет: — но чувства, особенно сильные — часто боль. И всегда риск. Потому мы спешим бежать от них. От того, с кем душевно сближаемся, чтобы убежать таким образом от привязанности. Пугающей нас зависимости. — Так почему ты осталась? Он спрашивает её, а думает про себя. — Не знаю. Что-то заставило меня перебороть страх и осмелиться. Прожить этот опыт. Она замолкает, замирает под его прикосновением… Как вдруг двигается — слишком резко поднимается, меняет положение и вновь садится на край бассейна, окунув в него ноги. — Прости, ты задал простой вопрос, а я увлеклась, — бормочет она смущённо, убирая с лица прядь волос. — Вечно рефлексирую и копаю слишком глубоко. Привычка со времён терапии. Он не обращает внимания на её последние слова — ему важнее сейчас не это. Его почему-то задевает сказанное ею одно конкретное слово. Настолько, что он не может держать язык за зубами: — Значит, вот как мы это называем. — Ты о чём? — удивлённо смотрит на него Лил. — Опыт. Твою мать, ну какого хрена, почему он не сдержался? Почему это его так коробит? — Прости, я… — Лил искренне смущается. — Мне сложно подобрать эпитет к тому, что происходит между нами. — О, мы на опасной дорожке, — приподнимает он брови. А и правда — что между ними? Как Лил видит их отношения?.. Почему-то он хочет слышать это от неё, хотя в другое время на такой теме он бы мгновенно слился: свалил в закат и бежал бы так быстро, будто за ним все святые проповедники гонятся. Это вообще всегда удавалось ему на отлично — уходить первым. Раньше, чем смогут уйти от него — Тебе не стоит беспокоиться, — Лил произносит то, что, по её мнению, ему нужно. — Я не стану затрагивать эту тему. — Отчего же? Она конфузливо улыбается, крепче обхватывает пальцами край плитки, на которой сидит и смотрит себе под ноги, на мягкий пробивающийся сквозь воду свет. Молчит какое-то время, а потом проговаривает медленно, с запинкой: — Потому что тогда придётся брать в расчёт большее, чем здесь и сейчас. Тогда придётся думать о завтра, о… Филипе, а я хочу… — она поднимает на него взгляд. — Будет ли слишком эгоистичным, если я скажу, что хочу просто наслаждаться тем, что происходит? Что после затяжного одиночества я заслужила — эту ночь… тебя. В её глазах обезоруживающая мягкость, которой он не может сопротивляться. И разве может он её осуждать? — Нет. Не будет, — подаётся он к ней. Тейт смотрит снизу-вверх, пока тянет её на себя, обнимая колени и одновременно разводя их. Устаивается между ними и обвивает Лил руками, держит. Поглаживает пальцами её талию — мерным успокаивающим движением — и всё смотрит, смотрит… Тейт не понимает, не может отловить — это в какой такой момент он стал столь вовлечён? Когда в нём подняло голову это дурацкое настойчивое желание — чтобы ей было не всё равно, на самом деле не безразлично то, что происходит между ними?.. Ведь, по сути, это именно то, чего он искал, к чему стремился— та самая вещь, которая способна сделать то, чего Тейт никогда раньше не делал — заставить его остаться. Перестать уходить. Чёрт возьми, эта вскрывающая честность заразна, проникла и в него. Вынуждает думать о том, о чём он зарёкся когда-либо думать, запрятав в самый затхлый закоулок своей души. И более того — хотеть этого… Нахрен! Когда Тейт загнан в угол, он бьёт. Он тянется ко рту Лил, атакует его, сминает. Выражает свою готовность следовать её желанию — она ведь хотела этой ночи и её удовольствий? Последнее Тейт умеет, причём отлично — он, можно сказать, в этом профи. Тут Лил повезло. Она почему-то отстраняется, выглядит опешившей этим его резким напором, но сопротивляться не может — куда ей — так что обмякает, поддаётся ему… А когда он теряет бдительность отвлекает очередным поцелуем, незаметно выпутывается из его объятий — и, пока он совершенно того не ожидает, подхватывается, ловко сбегает от него. Серьёзно? Она в это хочет поиграть?.. Он в недоумении хмурится, но растерянность в нём очень быстро сменяется азартом — догонялки он любит. Само собой, когда он в роли преследователя. Упираясь ладонями в мокрый кафель, Тейт единым движением вытаскивает себя из воды и встаёт во весь свой немалый рост, осматривая тёмную глубину сада, где скрылась Лил. Он подавляет в себе изначальный порыв броситься вдогонку и, пока вглядывается во тьму, прислушивается, ловит её шорохи, вычисляет. Нестись сломя голову глупо — он это место не знает, а вот Лил — да. У неё в этом преимущество — впрочем, ненадолго. Она выдаст себя, так или иначе, и тогда он её поймает. А когда поймает… Тейт растягивает рот в острозубой ухмылке. Беги, кролик, беги. Напоенный цветением и зноем сад становится почти непроглядным, когда Тейт углубляется в него. Света рогатого месяца явно недостаточно, чтобы освещать ему путь, но он ориентируется не на него, а на свои инстинкты — которые, оказывается, несмотря на стерильность городской жизни, которой он всегда жил, отлично работают. Они вмиг в нём обостряются, откликаются на тот зов, что он сейчас слышит… Дьявол, а ведь Тейт раньше думал об этом, мечтал — об охоте, живой добыче. О чём-то извечном, старом, о возможности скинуть покров беззубости цивилизации и позволить себе вот это — чистоту реакций, правдивость нутра. Тот голод, которым оно наполнено и который никогда не имел выхода… Тейту кажется, что он видит среди деревьев мелькнувший белый силуэт и, пригнувшись, он скользит меж кустов папоротника в ту сторону — но когда добирается, находит лишь пустоту. Лишь корявые стволы деревьев, облепленные мхом камни и густоту зелени, которая разрослась вдали от ухоженных клумб диким буйством. Здесь её много, она густая, почти непролазная — разглядеть сквозь неё и днём вряд ли что-то можно, а уж ночью… Тейт останавливается, прикрывает глаза и слушает. Слух — единственное, на что он может положиться. Но и он его подводит. Лес молчит, не выдаёт Лил, скрывает — что вполне ожидаемо. Ведь Тейт здесь чужак, пришлый, хочет забрать ту, что принадлежит этому месту, так что нужно быть готовым к испытанию — просто так тебе её не отдадут. Впрочем, тем лучше: Тейт никогда не ценил того, что легко ему доставалось. — Ли-и-ил, детка! — зовёт он, вспарывая безмолвие. Ему отвечает густая тишина. — Где ты? Не прячься от меня, — он старается, чтобы его голос звучал как можно мягче. Тейт разминает мышцы верха (их невольно свело в преддверии атаки) и медленно обводит чёрную стену леса блестящими тёмными глазами. Сквозь неё ни черта не видно, даже о́зера с его редкими огнями и серебристой лунной дорожкой, повсюду заросли папоротника, обступающие Тейта плотным кольцом — столь высокие, что почти достают ему до талии, пока едва колышутся под ночным ветром. — Выходи, не бойся, — уговаривает он, стараясь вызвать доверие — так отвлекают внимание, прежде чем сделать то, что вряд ли понравится. А когда понимает, что это бесполезно, соскальзывает на низкий рокот: — Всё равно же найду. Но не он, а она его находит. Тейт невольно вздрагивает, когда тонкие руки обнимают его сзади, скользят по бокам и укладываются на грудь, пока спиной чувствует, как Лил прижимается к нему — всем телом, кожа к коже. Её пальцы широко расставлены, накрывают его, будто пытаются разом объять, а губы мягко касаются лопаток, поочерёдно с одной и с другой стороны — там, откуда на старинных гравюрах растут кожистые крылья у изображённых на них падших ангелов. И в который уже раз Тейт не может понять, как же это ей удаётся — управлять его настроением по щелчку. Его вмиг затапливает солнечное тепло, которое гасит волну вспыхнувшей в нём агрессии — и вот он уже в жадном томлении, все мысли вмиг растворяются. В объятьях Лил он ощущает себя заземлённым, незыблемым, лишённым привычных тревог — укрытым ею от них, хотя как это возможно, она ж едва до плеча ему достаёт?.. И всё же он это чувствует: силу, что тяжелей гранита — и в то же время лёгкость, эфемерность, что дурманит его, затягивает… Тейт отдалённо чувствует, как его мягко толкают, увлекают вниз, укладывают прямо на заросшую травой землю. Взбираются сверху. — Прости, — Лил наклоняется к нему, мягко ведёт кончиками пальцев по линии скул. — За что? — Я солгала, — говорит она, целуя его шею. — О чём? — Что никогда не теряла голову. У Тейта самого голова кружится, пока он смотрит вверх, на клочок чернильного, окружённого остролистым папоротником и пиками сосен неба, на котором подрагивают россыпи звёзд. — И с кем же? — он спрашивает, хотя знает ответ. — Сейчас. Она склоняется над ним и приникает к его губам — её дыхание такое горячее, что опаляет. Тейта сразу подкидывает, сносит с катушек — хочется немедленного воплощения желания. А оно острое настолько, будто и не было предыдущих раундов — полное обнуление опыта, возврат с исходному. Впрочем, Тейту это невыразимо нравится. Это даёт ему ощущения всесилия, какой-то непривычной наполненности — от прикосновений Лил его тело буквально распирает от энергии, вибрирует, а по позвоночнику стайкой искр бежит электричество. Не успевает он это прочувствовать, как Лил упирается руками ему в грудь, приподнимается… Впускает в себя. Тейт задушено стонет, выгибая хребет дугой — настолько острая волна возбуждения омывает его в ту же секунду. Кто бы знал, как хочется ему сорваться, не держать себя, но Тейт удерживает: не двигается, только гладит подрагивающими руками волну талии, едва касаясь. Конечно он жаждет поскорей взять Лил, но сейчас он решает предоставить власть ей. Она замечает это, ценит: подаётся к нему сама, наседает. Берёт ту самую власть и начинает двигаться — исступлённо, жарко, в размашистом ритме, так похожем на тот, который выбрал бы сам Тейт. Он готов боготворить её только за это… Его рука поднимается, гладит тонкую шею, а потом опускается — вниз, вдоль мягко колыхающейся груди. Останавливается на солнечном сплетении, его накрывает, пока Тейт наблюдает за Лил. Как она отдаётся ему, готова идти за ним и в то же время вести за собой — в какой-то момент Тейт начинает путаться и не вполне различает, где его желание, а где её: всё сплавляется, становится единым, как те разные нити, сведённые в одном рисунке, создающие цельный узор. Его ладонь вжимается сильнее и он ловит ею гулкие толчки сердца — и впрямь кажется, будто в руке держит. Только на этот раз хочется не сожрать его, а сберечь… Тейт закрывает глаза, отдаваясь ритму чужой крови и своим ощущениям. Ему нравится, до одури нравится, когда он в Лил. Когда он обладает ею, утверждает на неё — в ней — своё право. Но, парадоксально, каждый раз, как только он покидал её, как только они оказывались порознь, он будто снова это право терял. Та схема, которая сложилась с другими, с Лил не работала. Он не мог получить, застолбить, заклеймить, в конце концов, своё в ней присутствие. Отдаваясь ему, каждый раз делая это нараспашку, после она не просто получала себя назад, но и забирала часть Тейта. И теперь, первый раз в его жизни, всё было наоборот — он не её брал, а себя постепенно отдавал, будучи с ней… Тейт вновь открывает глаза. Он смотрит на Лил, на то, как она двигается, на освещённые новорождённой луной нагие грудь и плечи, частокол уходящих ввысь деревьев и венец из звёзд, окружающих её сокрытое в тени лицо и ощущает в себе в этот момент нечто невыразимое, не поддающееся описанию — что-то, что он помнил когда-то, но так давно, будто этого и не было, по крайней мере не с ним. Такое, отчего по венам расходится волна дрожи, незнакомой горячей силы и такого отрешения от реальности, будто он и впрямь глотнул по старой памяти наркоты. Кажется, что её — реальности — больше не существует. Не существует ничего за пределами того, что с ними происходит — есть только они, это место, куда его привела Лил, и она сама: её тепло, близость, присутствие. Их в ней так много, что она легко может заменить собою весь мир. — Ведьма, — вдруг бросает Тейт в странном исступлении, будто кто-то ему нашёптывает — из той самой тьмы, что окружает их. — Душу из меня вынимаешь. Лил на это лишь смеётся и запрокидывает голову, седлая его в новом витке упоительного ритма. Эта женщина и впрямь его с ума сводит, а он — идиот такой — этому только рад. — Ты права, я одержим тобой, — сипит он, надавливая ладонью ей в сплетение рёбер, практически поднимая Лил в воздухе. Ему мало того, что есть, ему нужно больше — потому он подхватывает её, переворачивает, подминает под себя. Проваливается тяжёлыми руками куда-то в землю, застревает в длинной траве, но выпутывается, хватает Лил — при этом пачкая чернью земли, размазывая её по белой в ночи коже. Лил вовсе не против — наоборот, ей это очень даже нравится, так что теперь уже сознательно Тейт обхватывает грязной рукой её шею, овал лица, оставляет на них чёрные следы, прежде чем жадно целует и вновь входит — резко, грубо. Так, что её дёргает по земле всем телом. А дальше… Он вбивается, толкается в ней в бешеном ритме. Это уже не занятие любовью, не просто секс — это некое помутнение. Они сношаются сродни животным — дико, неистово — Тейт таранит её так, будто в основе этого не страсть, а ярость. Будто он хочет пронзить Лил, насадить на себя — словно его тело это лезвие, которым он поразит её навсегда и никто, никогда уже не сможет к ней подступиться… — У тебя десять секунд, чтобы догнать меня, — бросает он надсадно, продолжая размашисто двигаться. Ей хватает пяти. Сквозь бешеный ритм Тейт улавливает первые толчки накрывшего Лил удовольствия и скорей ощущает, чем слышит её жаркий выдох, смешанный с тяжёлым стоном — всё заглушает гул в ушах, бьющий где-то в горле набатом пульс и обжигающий, стремительно накатывающий оргазм — такой, что до белых пятен под сомкнутыми веками. Он заставляет отрешиться, забыть все правила, просто брать своё в эти последние драгоценные секунды — бездумно, алчно, наплевав на последствия… Непристойно выругавшись, Тейт выходит из Лил, успевает, прежде чем с низким дерущим связки стоном кончает, нависая над ней на руках. Семя горячо брызгает ей на живот, на грудь, на зелень трав вокруг и разрытую чёрную землю, но Тейт видит это будто со стороны, не своим взглядом, пребывая в этот момент в каком-то трансе, состоянии помутнения. Он дышит, пытается просто дышать, пока всё его тело пульсирует, сотрясает, горит и столь переполнено, что либо он сейчас попросту кончится, отдаст аду душу, либо выберется из старой шкуры, обернувшись в нечто, чем он был когда-то — цельное, по-настоящему неуязвимое… Когда последнее дрожащее сокращение в нём затихает, дыханье немного выравнивается, и Тейт выныривает из той дикой интенсивности, которая его захлестнула, постепенно трезвеющим взглядом он смотрит на Лил. Она так же опустошена и бессильна — на Тейта взирает из-под подрагивающих ресниц и взгляд её полон чувства, от которого Тейту дико хорошо. Так смотрят на пламя, бесконечные воды, отвесные скалы — красоту, которая может и осчастливить тебя и убить. Он вдруг наклоняется и быстрым лакающим движением лижет её покрытую потом шею. — Дикарь, — тяжело дышит она, но отстраниться не пытается. — Я же грязная. — Сама дикарка. Без разницы, они перепачканы оба. Он освобождает её от своего веса, откатывается в сторону и замирает рядом, безвольно вытянувшись и ощущая боком горячее тепло Лил — уютное, обволакивающее. Оно приятно контрастирует с прохладой земли, на которой они лежат, и по ощущениям вот сейчас всё идеально — баланс тепла и холода, единства и отстранённости, общей близости и собственных ощущений. Тейт готов так остаться на всю ночь — кажется, у него не хватит сейчас сил не то что идти куда-то, а просто встать без шанса свалиться обратно. — Знаешь, — изрекает Лил своим особым учительским тоном, который Тейту почему-то ужасно нравится, — в древности люди занимались на полях любовью, чтобы благословить будущий урожай. Он протягивает руку, собственнически кладёт её на обнажённую грудь Лил и выдаёт хриплым от усталости голосом: — Готов благословить с тобой каждое поле твоей деятельности. Лил на это лишь смеётся. ***