Пленённый рыцарь.

*** Тейт смотрит на часы с его физическими показателями и количеством шагов после утренней пробежки, удовлетворённо кивает и спускается по ступеням в сад, прикрыв за собой дверь. До начала работы ещё времени достаточно, и он старается не торопиться, хотя даётся это ему непросто — после пробежки тело заряжено, наполнено энергией и Тейту хочется применить её, дать ей выход. В нём вообще последнее время по ощущениям слишком много сил — наверно, потому что он не вкладывает всего себя, как прежде, в работу, а живёт по своим меркам слишком размеренно. Не то, чтобы это ему не нравилось — он просто никогда так не пробовал. Музыку он слышит издали — это что-то старое, заводной синти-поп со смесью диско — и поначалу не узнаёт, но потом колоритный вокал (мужской, но столь певучий, что похож на женский) смутно припоминается. Что-то такое Тейт вроде раньше слышал, однако он не поклонник подобной музыки — чего не скажешь о Лил. Заглядывая сквозь двери на кухню, Тейт видит, как в майке и тех самых полюбившихся ему шортах из 80-х она лихо выплясывает между шкафом и столом, где стоит куча каких-то продуктов и большая миска, в которой длинной деревянной ложкой Лил что-то мешает. — …мы можем заниматься любовью, а не войной… — поёт она воодушевлённо, открывая шкаф и пытаясь достать с верхней полки овсянку. Ей не с первого раза это удаётся — рост не позволяет — и Тейт с каким-то особенно тёплым чувством наблюдает, как забавно она подпрыгивает, пока не поддевает край упаковки и ловит свалившиеся сверху хлопья. — …не отвергай меня, не отвергай меня… Она повторяет снова и снова, а потом дирижирует рукой, когда солист берёт высокую ноту: — О, детка, пожа-а-алуйста!.. Чёрт, это слишком мило. Тейт не может сдержать улыбки, когда смотрит, как Лил открывает упаковку, ссыпает часть содержимого в миску, снова помешивает и при этом ни на миг не останавливается — её бёдра выписывают повороты, руки в постоянном движении, а сама она почти подпрыгивает в задорном ритме, который оказывается в самом деле затягивающим. Выглядит она при этом ни разу не соблазнительно, скорей комично… Нет — свободно. Так танцуешь, когда не заботишься о том, каким покажешься в глазах других — ты просто делаешь то, что тебе нравится. — Почему же ты волнуешь меня-я?.. — в этот момент длинная ручка ложки служит Лил в качестве микрофона. Тейт не удерживается и громко смеётся. Что вовсе не смущает Лил: — Доброе утро! Замечая его, она не перестаёт танцевать, как и готовить: сунув руку в пакет, Лил достаёт оттуда ещё овсянки, а потом эффектным жестом фокусника (или скорее итальянского повара) кидает в миску, туда же вновь засовывает ложку и интенсивно мешает, двигаясь вместе с ней с каждым её поворотом. — Уж доброе, — подтверждает Тейт. Налив себе кофе, он садится с противоположной стороны стола и наблюдает за действиями Лил. — Сегодня остаёшься дома? — Да, решила пару дней посреди недели побездельничать, — кивает она и делает музыку потише. — В этом плюс работы на себя. — Чем займёшься? Лил заглядывает в миску, что-то проверяет, а потом, удовлетворённо кивнув, достаёт жестяную банку и в ритме припева начинает крошить ссыпанные из неё орехи как можно мельче. — Абсолютно прекрасным ничем, — отвечает она, безжалостно давя их на доске скалкой. — Посмотрю кино, позагораю, поваляюсь у бассейна. Возможно, объемся шоколада и конфет — я ещё не решила. — Одобряю. Тейт неторопливо пьёт кофе, тем временем утаскивая с доски случайно выживший после действий Лил орех, за что почти получает от неё шлепок по пальцам — почти, потому что у него-то реакции отработаны, пошустрее будут. — Чего делаешь? — бурчит он, прожёвывая его. — Печенье. Он приподнимает брови, смотрит на тесто с интересом, но его поползновения тут же пресекаются: — Это не тебе. — В смысле? Тейт возмущён с искренностью всякого эгоцентрика. — Решила мальчикам сделать, — стряхивает она содержимое доски в тесто. — Пусть до вечера полежит — будет ещё вкуснее. — Мальчикам? — Тейт почти давится своим кофе, после чего выставляет вперёд указательный палец. — Не-е-ет, нет-нет, даже не думай. Вот сейчас он жалеет, что разболтал ей о своих тренировках с мелкими — ну вот какого хрена он не может рядом с ней держать язык за зубами?.. Она же смотрит на него с совершенной невозмутимостью: — Там овсянка и сухофрукты, они полезные. — Да какая разница? Я не стану… их кормить, — он опасливо смотрит на Лил и невольно отодвигается в сторону, словно она заставит его это делать прямо сейчас. — Что у вас за обычай тут такой — всех едой задаривать? Лил глядит на него так, будто совершенно очевидные вещи ему объяснять надо и легонько вздыхает: — Вопрос не в том, чтобы ты их кормил. Вопрос… — она берёт паузу, пытаясь выбрать верный способ донести до Тейта свою мысль и в итоге говорит: — в отношении. — Да я их знаю не больше месяца! — Тейт разводит руки и выпаливает чуть громче: — Ну подумаешь, потренировал их несколько раз — это не значит, что… — Не значит — но дело-то не в этом. Он досадливо выдыхает: — Мне не нужно их расположение, доверие и… всякое такое. Я не собираюсь им нравиться. Лил издаёт нечто похожее на «а-х-х-а», едва заметно кивает, словно с ним соглашается, а потом снова берётся за тесто. Вымешивает его, плавно водит по кругу ложкой и выглядит совершенно отвлечённой, когда бросает: — Поздно. — То есть? Не глядя на Тейта, Лил говорит спокойно-обыденно: — У меня для тебя плохие новости: ты им уже нравишься. Более того — ты у них на пьедестале. — С чего взяла? — приподнимает Тейт брови. И правда что — откуда ей знать, если она их ни разу не видела? Лил оставляет в покое ложку, поднимает на него глаза и в них пляшут смешинки: — Спорим? Ну уж нет, второй раз он на эту удочку не попадётся: — Нет, спасибо. Мне и йоги хватило. Лил издаёт смешок и возвращается к прерванному занятию. Посчитав, что тесто приобрело нужную консистенцию, она начинает вымешивать его уже рукой, как вдруг говорит другим тоном, серьёзней: — Дети, они… другие. — Как ты понимаешь, я в них не особо разбираюсь. — Ну, им-то разобраться в тебе это совершенно точно не помешает. Рука поднимается, опускается, сминает пластичность теста, придаёт ему форму, лепит. — Дети — самые честные существа, — подсыпает Лил ещё немного овсяных хлопьев, предварительно смяв их пальцами. — Не прекрасные, как многие думают, но честные, и оттого часто жестокие. Однако жестокость их правдива, очень искренна — как и привязанность. — Её голос становится мягким, с различимым оттенком нежности: — Любовь ребёнка нельзя купить, нельзя приобрести за наличные или выманить посредством хитрости. Дети всё чувствуют, они отнюдь не глупы, так что тут придётся расплачиваться кое-чем другим. — И чем же? Лил смотрит на Тейта, невесомо улыбаясь: — Тем, кто ты есть на самом деле. — По такой логике они должны бежать от меня, сверкая пятками, — хмыкает Тейт. Лил смотрит на него и продолжает улыбаться, неторопливо прокатывая под ладонью желтоватое тесто: — Интересно, и кто же заставил тебя свято верить, что ты из лиги злодеев? — А ты иначе считаешь? — Твои подопечные так считают. — Им по одиннадцать, — фыркает Тейт. — Но это не значит, что они не проницательны и не замечают того, что ускользает от большинства взрослых, — покачивает головой Лил. — Их правдивость к миру, в том числе по отношению к себе и к своим желаниям, делает их намного чище взрослых. У нас восприятие уже забито, замусорено установками и правилами, а они пока ещё чисты — и в своих потребностях, и в своих желаниях. И в чувствах. — Она добавляет с оттенком горечи: — Мы уже натасканы жизнью, можем уговорить себя, заставить отвернуться, не чувствовать, а вот они — нет. Они смотрят прямо, они верят себе и выбирают любить или ненавидеть сообразно лишь собственным ощущениям. Они не задумываются правильно оно или нет, они просто это делают… Лил берёт нож, аккуратно разрезает тесто с проглядывающими сквозь него какими-то красными ягодками на ровные части, заботливо придавливает рукой, а после посыпает сверху оставшимися орехами. Выкладывая по одному кружки на лист пергамента, Лил произносит: — Как сказал один из мудрых — «каждый видит, каким ты кажешься, но мало кто чувствует, каков ты есть». — Далай-лама какой-нибудь? — Макиавелли, — отвечает Лил. Зараза!.. Так, пора сворачивать разговор. Тейт отставляет в сторону кружку с кофе и демонстративно смотрит на часы, будто ему уже надо идти — что, в общем-то, так и есть. — Ладно, мне пора. После работы заеду только переодеться — поужинаю «У Молл» до тренировки. Тебе привезти чего? — От десерта не откажусь. Тейт кивает, поднимается со стула и направляется к выходу. Он не видит, и всё же точно знает, что Лил сейчас на него смотрит. — Но кормить мелюзгу я ничем не буду! — громко уточняет он напоследок, решив окончательно прояснить ситуацию. — Как скажешь, — невозмутимо бросает Лил. Обернувшись, Тейт замечает, что она так и продолжает размеренно выкладывать на пергамент в рядок кружки теста. Если честно — её спокойная невозмутимость жутко злит. Нет, ну она серьёзно?.. Печеньки он только школоте не раздавал! Санта Клаус хренов. *** — Мистер Донован, у меня новости! Элис практически врывается в кабинет Тейта, где он сидит вместе со Стивеном. — Надеюсь, хорошие. — Отличные, — глаза Элис горят. — Мистера Далтона выписывают. Тейт озадаченно морщится — честно говоря, он настолько расслабился за последнее время, что попросту перестал следить за событиями на этом фронте (целиком и полностью погрязнув в праздном времяпровождении и умопомрачительном сексе с Лил), наплевал на дела фирмы и доверил их Стивену — что, в общем-то, по итогу рабочему процессу нисколько не повредило. Наоборот, всё вышло как нельзя лучше, и Тейт до сих пор этому удивлялся — по ходу, и впрямь ему написали его симфонию, чего он, вот положа руку на сердце, никак не ожидал. Однако, дело выгорело и теперь он мог получать свои бонусы в виде лишь наблюдения за процессом, а не вовлечённости в него — настоящий отпуск, который он давно заслужил, но который и не думал брать из-за хронического трудоголизма. — Реабилитация прошла успешно, всё вроде срослось, так что на днях он будет дома. Ага, значит с больничных препаратов его снимут. То, что нужно. — Нам надо что-то ему… — Тейт перебирает в уме варианты от отправки цветов до еды, помня про местечковые традиции клана Сопрано. Элис тут же оживает: — Не беспокойтесь, кто-нибудь его навестит. — Она раздумывает недолго и говорит: — Да, в принципе, я могу съездить — только на следующей неделе. На этой с младшим Дорис сижу, ей нужно ремонт в детской доделать. Внезапно в разговор вклинивается Стивен: — Давай я поеду. — На осторожное молчание Элис он добавляет: — Ты и так весь день, как белка в колесе. Что вовсе её не впечатляет. — Ага, а за мелким ты присмотреть не хочешь? — вопрошает она, тонко щурясь. — Но это же… — Что? Девчачья работа? — скрещивает она на груди руки. Стивен резко и очень беспомощно выдыхает: — Нет, ну если нужно, я могу… — Да расслабься, — бросает она беспечно, а потом добавляет, приподняв одну бровь: — Кто тебе вообще ребёнка доверит? — Элис, ну вот почему ты всегда… — Я думаю, вам стоит съездить вместе, — заканчивает Тейт их перепалку. Ненадолго в комнате воцаряется молчание, Элис явно подмывает что-то сказать, но потом она смиряется: — Хорошо. — Вот и договорились. Однако из кабинета она выходит величественно и с высоко поднятой головой. Стивен смотрит ей в спину и непонятно — то ли пойти за ней хочет, то ли швырнуть что-то вслед… — Давно запал на неё? — интересуется Тейт. Между собой они перешли на «ты» — они, считай, ровесники, да и времени много по работе вместе проводят, так что негласно перешли на иной формат общения. — Я не… — смущается Стивен. — Мне-то не рассказывай. Смиряясь с неизбежным, он признаётся: — Уже два года. Как она работать сюда пришла. — Два года? — взлетают брови Тейта. — Да ты святой. — Не в том дело… — тушуется Стивен. — Я её давно знаю, она с моей младшей сестрой училась, но тогда малявкой для меня была — четыре года разницы, когда тебе восемнадцать это много. Да и наивная она тогда была жуть — сущий ребёнок. Что на уме то и на языке, душа нараспашку. — Как будто сейчас она другая, — фыркает Тейт. — Ну да, — соглашается Стивен, заканчивая свои откровения. — В общем, тогда я о ней в таком смысле не думал — не педофил же я, в конце концов — а как с учёбы вернулся и увидел её… Тейт понимающе кивает — он знает, как сильно могут меняться девочки всего за одно лето. — Так чего ждёшь? — В смысле чего? — теряется Стивен. — Пригласи её на свидание. — Пригласить?.. Она ж меня терпеть не может. Блин, этот Ромео и впрямь не одупляет. Тейт вздыхает с видом «всё вам, желторотым, объяснять надо», забрасывает ногу на ногу и откидывается в своём кресле: — Совершенно очевидно, что она на тебя тоже запала. Причём, по ходу, ещё со школы. — Да ну… Стивен выглядит ошарашенным и, чего уж там, обнадёженным. — Я тебе говорю. А я в таких делах толк знаю. — Серьёзно?.. То есть, думаешь, я ей нравлюсь? Ох уж эти безнадёжно влюблённые думает Тейт покровительственно, как всякий не вовлечённый в эту сумасшедшую круговерть — и всё же ему по каким-то необъяснимым причинам хочется улыбаться, когда он видит взволнованного Стивена, ожидающего его слов, словно приговора. А ещё Тейту почему-то хочется, чтобы у них с Элис срослось — потому, наверно, что будет приятно доказать себе, что он и тут на высоте, может не только корпорации на части дробить, но и сердца объединять, примерив на себя роль крылатого божка. — Стопудово, — кивает он, переплетя пальцы. — Но… Я ей как что ни предложу, она в штыки воспринимает. — А что ты ей предлагаешь? — Ну… помощь. — Именно. Относишься к ней, будто она всё ещё подруга твоей младшей сестры, ребёнок. Опекаешь. А ей не это нужно — ей нужно, чтобы ты видел в ней женщину. — То есть… Стивен хмурится, пытаясь переварить сказанное, и до него всё ещё не доходит, когда Тейт поясняет: — Она ж внимание твоё привлекает. По-детски кстати — ну вот это… за косички подёргать, ранец пнуть, пообзываться. Классика. — Ты уверен? — Ага, — снова машет он головой. — Но тут в другом вопрос — ты-то что с этим будешь делать? Стивен хмурится, замирает: — Ну… не знаю. — Вот именно — не знаешь. Будь решительней. Стивен молчит, потом порывается что-то сказать, сам себя же осекает и в итоге выдаёт совершенно несчастно: — А если откажет? Тейт очень сильно пытается не закатить глаза и не дать этому страдающему бедолаге леща, чтоб дурь лишнюю выбить. Вместо этого он выглядит понимающе и сочувствующе — самый поддерживающий парень на земле: — Вот когда откажет, тогда и посмотришь — а то ещё два года будешь ждать не пойми чего. А вообще — посмелей давай. Женщины любят настойчивых, чтобы их добивались. — А я не буду выглядеть… Опять двадцать пять! — Слушай, грубость и настойчивость вещи разные. Ты же не собираешься её дубинкой огреть и в пещеру к себе затащить — у тебя порядочные намерения относительно неё. Порядочные же? — Тейт засчитывает торопливый кивок за согласие и продолжает: — Тогда покажи, что заинтересован в ней и настроен решительно — это нормальное мужское поведение, уж будь уверен. — Я просто не хочу оскорбить её. Н-да, и не поймёшь что хуже — то ли злостное пикаперство, то ли шекспировский романтизм. — Ты оскорбишь её, если ничего не сделаешь, заставишь ждать ещё неизвестно сколько или профукаешь свой шанс — смотри, возникнет на горизонте какой-нибудь баклан пошустрее и отобьёт её у тебя. Будешь потом смотреть, как она с другим под ручку гуляет — а тебе оно надо? Стивен качает головой в отрицании. — Ну вот. Так что действуй. Тот молчит какое-то время, раздумывает, а потом произносит: — Да, пожалуй, так и поступлю. — Удачи. Тейт позволяет себе хлопнуть Стивена по плечу, так сказать для поддержки и придания храбрости, а потом наблюдает, как тот выходит за дверь. Интересно, на сколько хватит его запала? И когда он подкатит к Элис? О, Тейт хотел бы на это полюбоваться — чёрт, он заслужил своё ведро попкорна и место в первых рядах на сеансе этой романтической комедии — а хочется надеяться, что это будет комедия, а не трагедия и Стивен не облажается… Раздаётся трель телефона, и Тейт смотрит на имя абонента. Ага, Атертон — надо ответить. Как раз новости ему выдаст. Разговор, слава богу, занимает немного времени — конец дня и Тейту пора ехать, чтобы успеть поужинать «У Молл» перед тренировкой и смотаться из города туда-обратно. Так что он не задерживается, покидает свой кабинет, прощается с начинающими собираться домой коллегами и уже на выходе замечает сквозь открытую дверь рекламного отдела разговаривающих там Элис и Стивена. Тейт замедляет шаг, наблюдая за Стивеном, который опирается бедром о рабочий стол Элис, немного нависает над ней, сидящей в кресле, и что-то говорит, изо всех сил стараясь выглядеть непринуждённо и в то же время уверенно. Не очень, если честно, получается, но пока прокатывает — по крайней мере Элис продолжает его выслушивать и, вроде как, не собирается послать куда подальше. Когда же она привычно фыркает, отводит взгляд, но при этом поправляет замедленным жестом назад волосы, одну из прядей выдёргивает и крутит в пальцах, Тейт коротко ухмыляется — пошло дело. Уж это он ни с чем не спутает. Цепляя на нос любимые авиаторы и сбегая по ступеням вниз, Тейт продолжает держать ухмылку. Кто бы мог подумать, что ему настолько понравится быть в роли свахи?!.. *** — …делай выброс, резче! Мяч во время передачи не должен вращаться! — напоминает Тейт в который раз. Ответа он не дожидается — в это время принявший пас Лука стремительно несётся по полю, стараясь оторваться от других. — Быстрее! — подгоняет его Тейт и тут же песочит остальных: — А вы чего темп сбавили? Догоняйте! Он сейчас ваш соперник — никакой пощады… Пошли, пошли!.. Он орёт так, что за стадионом слышно. — Есть! — рявкает он, когда Лука оказывается за линией ворот. Преследующие его ребята постепенно замедляются и в итоге останавливаются, часто дыша — они сегодня уже так раз тридцатый бегают. — Теперь в другую сторону, — Тейт тычет свой указующий перст в ворота на противоположной стороне. — Чего стоим, кого ждём? Должны быть уже на середине поля… Лука бросает мяч Мике, тот на ходу передаёт его одному из парнишек, рыжему, и он замирает ровно на секунду, прежде чем резко срывается вперёд — да так, что мигом обходит двоих, третьего, петляет как заяц, а потом безумной морковкой (его волосы буквально горят оранжевым в свете вечернего солнца) несётся к воротам и приземляет мяч за их линией. — Наконец-то! — кричит Тейт, воздевая руки. И тут же машет ими, призывая команду к себе. Взъерошенные и усталые, ребята подходят к нему. — Ну что, есть что сказать? — оглядывает он их. Они молчат, лишь тяжело дышат. — Кто какие ошибки заметил? По-прежнему тишина. — Ладно. Начнём с приятного. Томас, — адресует он рыжему, — к тебе нет вопросов. У тебя задача одна — сохрани такой же запал до самой игры. Там кровь из носу будет нужна твоя скорость, так что будь любезен, покажи её не только мне, но и команде Хартфилда. Мальчишка кивает и выглядит жутко довольным. — Далее — Локлен, — сверху вниз оглядывает Тейт самого здоровенного из всех. — Девочка моя, если ты и на игре будешь так сдерживаться, то я отдам тебя не в регби, а на балет. Там будешь в пачке лебедя выплясывать, — рядом раздаётся сдавленный смешок. — Если ты всё же решишь остаться, то слушай меня: когда я говорю давить, дави. При напролом, ты это можешь. Расчищай путь остальным, и в первую очередь бери в расчёт Уилла — вы же вместе четверых снести можете. Так что нечего стесняться, покажите себя на поле и выкладывайтесь на все сто процентов. Тейт смотрит на кучерявого Грега, который только что смеялся: — А ты чего веселишься, принцесса? Думаешь, мне нечего тебе сказать? — Тейт кладёт руки на бёдра, упираясь в них. — Ты сегодня в решающий момент атаки два раза мяч не успел в другую руку переложить и прикрывающим тебя передать — у тебя его выбили. А это по сумме минимум четыре очка при реализации, и ты попробуй их компенсируй — вот тогда будет со-о-овсем не весело. — Но я не… — Оправдываться перед училкой своей будешь. Мне пофиг. Мне вообще без разницы выиграете ли вы — а вот твоим товарищам по команде нет, — говорит он, кивая в сторону остальных ребят. — Будь внимателен, замечай не только то, что впереди, но и сзади творится — если тебя взяли в захват, ищи способ передать мяч Йену или Мике, я вас не просто так свёл. Вы неплохо работаете вместе, но упражнения на принятия решений вам надо отрабатывать. Постоянно. Вы должны друг друга чувствовать, затылком видеть — кто куда в какую сторону, когда пас передать — и всё лишь на чуйке. Во время игры не будет времени на команды, разговоры и обсуждения, там принимаешь решение инстинктивно. И от того, насколько ты с другим сработался, будет зависеть всё, исход игры. Это ясно? — Ага, — вместе с Грегом кивает и Мика, ещё более раскрасневшийся, чем обычно. — Насчёт тебя, кстати, — Тейт обращается уже к нему: — Когда принимаешь пас, мягче руками, руки амортизируют, — он кивает Томасу, тот передаёт ему мяч и Тейт показывает на нём правильный хват. — И я уже говорил, повторяю для всех — в момент ловли мяча все пальцы смотрят вверх, не забывайте про правильное их положение, большие стремятся друг к другу. — Он кидает мяч мальчику с собранными в хвост волосами и тот принимает его, подражая Тейту: — Да, вот так, Гарри. Гарри покручивает в руках мяч, примеряется, а потом снова смотрит на Тейта. Который наставляет уже следующего игрока: — Ларс, а ты поработай не столько над скоростью, сколько над ловкостью. Шустрый у нас Томас — а ты бойкий. У тебя годные обманные финты — развивай их, не стопорись. Крутись, сбивай с толку, обманывай — используй свои сильные стороны, чтобы отобрать мяч у противника и донести его в зачётную зону. Белобрысый мальчик, короткие волосы которого мокры от пота настолько, что торчат вверх острыми сосульками, расплывается в шкодливой улыбке: — Понял. — Ну и напоследок Лука, отрада моего сердца, — Тейт выглядит фальшиво милым. — Дроп-гол у тебя почти сносный, так что имей в виду — пробивать по воротам, если что, будешь ты. Как и отвечать, если облажаешься — заменить тебя некому. Надеюсь, я не слишком на тебя давлю? Вместо ответа Лука изображает такое же фальшивое воодушевление и показывает большие пальцы. — По итогу, — Тейт возвышается над ними, упирая руки в боки, как заправская многодетная мамаша, оглядывающая свой выводок и притом недовольная. — Игра на следующей неделе, так что готовьтесь каждую свободную минуту. Ваши слабые места я вам указал — не благодарите — как и сильные. Учитывайте первое, работайте над последним. Выкладывайтесь на все сто и, возможно, в этот раз вам не наваляют, как сосункам. Все молчат, снизу вверх глядя на Тейта. Продолжают молчать, мнутся, неловко переглядываются, явно желая что-то сказать, и в конце концов делает это Мика: — А… — Что? — А вы… Тейт не собирается облегчать ему задачу, выглядит невовлечённым, скорей даже равнодушным. — Вы на матч придёте? — спрашивает Мика не совсем уверенно. — На матч, — повторяет за ним Тейт. — Ну да. Может… — он смешно дёргает плечами, — вы бы захотели. Тейт свысока осматривает стоящих перед ним мальчишек, прежде чем лениво выдаёт: — Посмотреть, как вас в очередной раз отпинают? Поначалу никто не говорит ни слова, вся команда просто пялится на него и кто его знает о чём там они сейчас думают, как вдруг заговаривает самый тихий и незаметный из них, вечно молчаливый Уилл с упрямым взглядом исподлобья: — Пусть попробуют. Тейт широко ухмыляется: — А вот это уже другой разговор. — Он кивает, прежде чем сказать: — В таком случае я приду. Ребята тут же выдыхают, а на их лицах появляются улыбки. — Всё, по домам, — командует Тейт. В приподнятом настроении мальчишки направляются в сторону трибуны, где лежат их вещи. Там они начинают переобуваться, прячут в сумки свои бутсы, перебрасываются бутылками с водой, вещами и Тейт со странным умиротворением наблюдает за их вознёй со стороны, пока медленно идёт к первому ряду трибун, садится на скамью и вытягивает вперёд длинные ноги, отдыхает — он чувствует себя приятно уставшим, как после самой настоящей тренировки, будто это он по полю только что мотался, а не ребятня. Солнце уже касается брюхом линии горизонта, наваливается на неё — и Тейту эта картина особенно нравится. Он любит наблюдать за закатом именно здесь, на поле — что-то особенное есть в сочетании места и момента. Что-то, что в Тейта очень попадает. — До послезавтра? — уточняет Мика. Он стоит позади остальных — все уже собрались и с сумками на плечах потихоньку направляются к выходу. Тейт кивает, откидываясь назад и опираясь о скамью выше. — И тренер… — Мика лучезарно улыбается, — спасибо за печенье! Вместо ответа Тейт пытается тоже улыбнуться, но кажется, лишь страдальчески кривится. Парнишка машет рукой на прощанье, разворачивается и припускает в сторону своих друзей — только подошвы кроссовок мелькают. Нагоняет, вливается в общую кучу и звонкоголосой стайкой они удаляются по проходу между трибунами в сторону улицы, на развилке которой разделяются и уже там расходятся в противоположные стороны, каждый своей дорогой. — Отличная тренировка была, — раздаётся рядом. Тейт оборачивается и только сейчас замечает пристроившегося в сторонке Луку. Тот набросил чёрную худи, сидит на ряд выше рядом с расстёгнутой сумкой, из которой торчит мяч, и держит бутылку с водой — но так, словно она нужна ему только для того, чтобы занять руки. — Нормальная, — не в привычках Тейта перехваливать. — Я думаю, у нас есть шанс выиграть. Тейту хочется привычно съязвить, но вместо этого он решает снять с себя маску вечного ехидства: — Знаешь, я тоже так думаю. — Серьёзно? Он кивает. — Вы проделали большую работу, — признаёт он, потому что ему кажется, что сейчас так правильно. — Если честно — я не припомню, чтобы кто-то ещё так старался, когда я его чему-либо учил. Вы вынесли всё — мои придирки, требования, жёсткое отношение. Выстояли под моим нажимом, а я умею на людей жать, и при этом старались изо всех сил, пахали до седьмого пота, чтобы добыть свой шанс на победу. Я ценю это. Я это уважаю. — Тейт подмигивает Луке: — но тебе я этого не говорил. — Не волнуйтесь, я вас не выдам, — усмехается тот краем губ. Тейт смотрит на Луку вполоборота, раздумывает, а потом спрашивает: — Ты сам-то хочешь выиграть? — Хочу, — отвечает он уверенно. — Верный настрой. Тейт кивает, беспечно забрасывая ногу на ногу, а вот Лука выглядит не в пример серьёзным. Кажется, он озабочен чем-то, какая-то мысль не даёт ему покоя и он долго сомневается сказать её ему или нет, но потом всё-таки решается. — Хотя… если честно, я даже не знаю зачем, — он сводит брови и сжимает губы. — Просто есть ощущение, будто что-то изменится, если я выиграю. Будто тогда… всё исправится и станет хорошо. — Он хмурится так, что на ровном лбу проступают складки: — Так ведь хорошо-то не станет. Тейт обычно не поклонник подобного толка разговоров, ни к чему ему все эти откровения, но… не с Лукой. И опять же, атмосфера эта расслабляющая — стадион, тёплый летний вечер, закатное солнце, теребящее душу… — Ты вообще как? — спрашивает он Луку. Смотрит вопросительно и так, чтобы тот знал — он не из праздного любопытства. — Я в курсе, что ты бои без правил в школе устраивал, — уточняет Тейт. Лука кривится, опуская взгляд на бутылку в своих руках: — Бывало. — А сейчас? Он крутит пластик в пальцах, продавливает его: — Уже меньше — тренировки выматывают, но всё равно… всё ещё злюсь. — На одноклассников? Парнишка замирает, а потом давит сильнее — так, что кончики пальцев белеют — и молчит, молчит, цепляется за тишину, будто она поможет ему избежать ответа… а потом говорит, как в воду прыгает: — На отца. Лука так и не поднимает взгляда, упорно смотрит себе на руки и кажется Тейту очень взрослым. — Почему? — задаёт он вопрос. — Да знаю я, что смысла в этом нету и глупо это всё, — бурчит Лука. — Отчего же глупо? Слова Тейта звучат спокойно, весомо. Так он показывает — можешь мне сказать, я не отвернусь. — Ну он же… Он ведь не специально ушёл, — Тейта на удивление трогает то, как Лука заменяет слово «умер». — Он же не хотел. Тейт берёт паузу, переводит взгляд на линию деревьев, сквозь которую пробивается золотистый свет, а потом говорит то, чего не может сказать сам Лука: — Но ушёл. И ты не можешь его за это простить. — Не могу, — вырывается из мальчика на удивление торопливо, будто он ждал этого момента, этой возможности. — И бешусь, оттого что не могу и в то же время понимаю, насколько это всё бредово и не имеет смысла. Мне просто… — поток его слов прерывается и он говорит уже с большей выдержкой: — плохо. А когда тебе плохо, становится вроде как чуточку легче, когда ты заставляешь так же чувствовать и других. Тейт не видит его лица, но отчего-то очень хорошо себе его представляет. — Когда дерёшься, боль словно отступает… — признаётся Лука с какой-то усталостью. — …становится не такой громкой, — чуть прищурившись, Тейт рассматривает румяный бок солнца сквозь листву. Вместе они смотрят на неминуемо меркнущий свет, слушая обступившую их тишину. — Ты научишься справляться, — обещает Тейт, нарушая её первым. — Пока я научился только делать вид. — Как по мне, это уже шаг вперёд. — Наверное, — соглашается Лука. — Я больше не срываюсь так часто. — Он досадливо выдыхает: — Например, я не дал в нос Рону Абертсону, когда он попытался что-то там вякнуть насчёт будущей игры и нашей «команды неудачников». Я вежливо попросил его заткнуться, пообещав иначе переломать руки. — Потрясающее самообладание. Я бы дал в нос, — повернувшись к нему, говорит Тейт на полном серьёзе. Лука улыбается, но веселье едва доходит до его глаз: — На самом деле и правда в команде мне легче. На поле то есть. Вот сейчас — даже уходить не хочется. — Согласен, — Тейт сильней щурится, рассматривая затухающее между деревьями солнце. — Здесь я другой. Будто забываю обо всём. Дома не так. Тейт смыкает веки, даже под ними видя огненный отпечаток, что меркнет постепенно, очень медленно. — Мама в порядке? — наконец, приоткрывает он один глаз. — Сейчас лучше, — кивает Лука. Поправляет рукав толстовки, теребит его, а потом всё же оставляет в покое, добавляя чуть тише: — А сначала плакала много, постоянно. Её будто не было — но это правильно. Было бы хуже, если бы она просто жила, как ни в чём не бывало — тогда бы это значило, что папа… что у них не настоящее было. И я тогда был бы ненастоящим, и мой брат. Тейт прочищает горло и всё равно голос его звучит более хрипло, чем он того ожидал: — А ты сам? Справляешься? — В основном да. — А не в основном? Лука резко поднимает на Тейта глаза — и той глубокой тоски, что в них, тот не припомнит, чтобы где-то видел — а потом вновь отводит их. Затихает. — Мне… одиноко иногда, — вдруг говорит он с различимой печалью. — В смысле, не потому что я один. Я постоянно с кем-то — дома с мамой, в школе с приятелями — но я не могу… говорить с ними. По-настоящему говорить. Про то, о чём на самом деле думаю. О чём мечтаю. Фантазирую иногда, прямо перед тем, как засыпаю. — Он замолкает, изумлённый собственной откровенностью, и всё же идёт до конца, признаваясь в тайном: — Иногда я придумываю истории, в которых всё так, как я хочу. В которых я могу быть кем угодно. Там всё так, как я навообразил. Идеально. Там всё хорошо. Лука сжимает упрямо губы, теребит зубами нижнюю, нервно кусая, и снова тянет манжет свитера: — Я только там успокаиваюсь. А в остальное время… — Ты зол. Постоянно. Мальчишка вместо ответа лишь медленно выдыхает. Солнце уже исчезло, и Тейт смотрит на оставленное им на небе зарево, прежде чем вновь обращается к Луке: — Ты говорил с кем-нибудь об этом? Тот вскидывается удивлённо: — Нет! Я не рассказывал никому — как такое расскажешь?.. — он коротко шмыгает носом и хмурится: — Это, наверно, очень странно — все эти вещи. Мне кажется, нельзя о таком говорить. — Почему? — Тогда ты будешь чудиком. Психом, — раздаётся тяжёлый вздох. Тейт наблюдает за ним с мягким прищуром: — Ты говоришь мне. — И уже жалею. — Чувствуешь себя психом? Лука мотает головой в отрицании: — Нет. Я чувствую себя… — он почти сразу находит слово: — свободным. Это страшно. — Отчего же? — Оттого, что это приятно. А когда ты чувствуешь приятное, тебе хочется это повторить. — Так в чём подвох? — Тейт поднимает вопросительно бровь. На этот раз Лука думает дольше, прежде чем сказать: — В том, что я почувствовал это, говоря с другим человеком. С вами. — Правда жалеешь? Лука ёжится, глубже прячется в свою худи и напоминает нахохлившегося воробья, когда произносит: — Боюсь. — Чего? — Того, что не смогу так больше. Что такое лишь раз и случится. — Не любишь привязываться к кому-то? — сразу ловит суть Тейт. Мальчик хмыкает и поднимает голову, свысока смотря на него, но в этом нет горделивости — он просто переводит взгляд дальше в небо, на окрашенные закатным маревом облака и мельтешащих под ними чёрных ласточек, между которыми иногда величаво проплывают большие чайки. — Не люблю, — произносит он устало-спокойно. — Потому что люди уходят, хотим мы того или нет. А когда они нас оставляют это очень больно — так что лучше не быть близко, остаться в стороне. Лучше ничего не чувствовать. Он смотрит вверх какое-то время, несколько раз моргает, словно в глаз что-то попало, а потом чистосердечно добавляет, глядя прямо на Тейта: — Ну, вы-то меня понимаете. Его зелёные глаза кажутся яркими и очень большими: — Вы такой же. Тейт смотрит на Луку, а самого словно в грудь бьёт — он видит сейчас не его, причём с поразительной чёткостью. — Да, Лука, — соглашается он. — Я такой же. Стоит Тейту сказать это, как ему становится странно тесно, слишком тягостно в собственном теле: трудно дышать, грудь стискивает — точнее, что-то в груди — и распирает, давит, растёт… Раздаётся звук телефона и Лука тянется, достаёт его из своего кармана. — Это мама. Он смотрит на экран, после чего говорит: — Мне надо идти. Бросив в сумку бутылку с водой, затолкав вглубь подальше мяч и набросив ремень на плечо, Лука спускается и останавливается перед Тейтом. — А вы идёте? — Да, мне тоже пора, — поднимается тот со своего места. На стадионе за их спинами постепенно темнеет. — Тебя подвезти? — предлагает Тейт уже у машины. — Нет, мне тут рядом, — указывает Лука куда-то в сторону. — Как скажешь. — Увидимся. Они кивают друг другу, Лука поднимается вверх по улице, а Тейт садится в машину. Достаёт ключи, но отчего-то не заводит мотор, держит их в руке, раздумывает — точней ни о чём не думает, в его голове сейчас странная мешанина и в то же время ясность. Он будто только что узрел вещь, очень простую вещь, которая всегда была с ним, прямо под его носом, но из-за каких-то непонятных трюков сознания он не мог её видеть — как того слона в комнате. А теперь увидел его и оглушён тем, насколько же тот огромен, как много места он занимал и насколько определял его жизнь… Рядом проезжает авто и Тейт словно в себя приходит. Он съезжает с обочины, выруливает на узкую, пустую в вечерний час улочку и по ней не торопясь едет вперёд, по направлению к пирсу. Мимо движутся стены домов — из старого камня, выкрашенные белым — где-то глухие, а где-то с окнами в ряд. Некоторые из окон темны, но большинство светятся, ещё и не занавешены, так что через них можно наблюдать находящихся внутри людей, моменты их обыденной жизни — кто-то готовит ужин, кто-то разговаривает, молодая девушка курит, опираясь о подоконник, по соседству звучит джаз, намечается вечеринка большой компанией, а в доме напротив пожилой мужчина сидит с книгой в кресле — он читал её, пока не заснул, уронив на кончик носа очки. Когда Тейт сворачивает к набережной, включаются фонари. Небо ещё не потемнело, по-прежнему синее с голубым — только оттенок стал гуще, насыщенней. На нём почти незаметны первые блёклые звёзды, зато половинка луны светит большим пятном и кажется ещё больше из-за окружающего её молочного сияния. Она не меркнет даже рядом с горящими золотом фонарями, что идут вдоль набережной, густо воткнуты в стены домов и около сделанных под старину вывесок — Тейт замечает первой «The bay hotel», у входа которого хозяин укрывает на ночь тентом прогулочный катер, потом вывеску рыбацкого магазина (подле него прямо на земле лежат перевёрнутые лодки с облупившимися краской днищами и прилипшим к ним песком) и уже дальше пару пабов и приметное название «Gunpowder». Возле причала он притормаживает, пропуская компанию подростков и пару мамочек с колясками, разглядывая во время этой вынужденной остановки растянутые вдоль пирса огоньки гирлянд и покачивающиеся возле него яхты, и на какое-то время это зрелище так его завораживает, что он пропускает момент, когда дорога перед ним оказывается чиста. Нажав на газ, Тейт трогается с места. Обратный путь оказывается непривычно долгим. Настолько, что Тейту иной раз кажется, будто он заплутал, забыл дорогу, ведь все они здесь почти одинаковые — лента асфальта, уводящая глубже в лес и окружённая рядами деревьев. Убеждается он, что на верном пути лишь тогда, когда выезжает на побережье — там ориентиры точнее, контур озера и разбросанные по нему дома с точками огней выглядят знакомыми, но стоит свернуть в темноту, как Тейт снова оказывается в неком безвременье. Застревает в нём — очередной поворот кажется уже пройденным, создаёт ощущение, что Тейт ездит по кругу, увяз в повторяющемся дежа-вю… Он испытывает настоящее облегчение, когда наконец-то фары освещают нужный ему поворот, под колёсами оказывается не асфальт, а знакомый гравий, а впереди маячит силуэт дома среди сосен и папоротника. Тейт глушит мотор, выбирается из машины и направляется к крыльцу с белеющим пятном входной двери. Поднимается, открывает её ключом и проходит внутрь, где непривычно темно и тихо — немного даже пугающе. Свет везде потушен, кухня погружена в темноту, как и гостиная — единственным его источником является горящий экран ноутбука на низком столике возле дивана, на котором лежит Лил. Кажется, она смотрела фильм (возле вазы со свеженарезанными цветами стоит чашка остывшего чая и блюдце с фантиками от конфет), но во время просмотра задремала и теперь спит, свернувшись калачиком и за неимением подушки подложив под щёку сложенные ладони. Тейт замер, смотрит на неё из темноты и словно не знает, что ему делать — что ему с этим делать, как теперь быть. Старая шкура треснула, пока ещё держится, но неминуемо должна свалиться, а когда нарастёт новая чёрт его знает. Да и неизвестно, какой будет — ведь в старой-то Тейт проходил всю жизнь… Лил шевелится, медленно открывает глаза и совсем не пугается, видя возвышающегося над ней Тейта. Лишь сонно смотрит на него и спрашивает: — Случилось что-то? Тейт наклоняется к ней и легко подхватывает на руки: — Нет. Спи. — Хорошо, — кивает она, обнимая его за шею. Устраивает на плече голову, снова закрывает глаза. — Хорошо, — повторяет она, мягко зарываясь в его волосы. Тейт не двигается, отчего-то сейчас не может, просто крепко прижимает её к себе, но ему кажется, будто не он её, а она его держит. Объяла своими руками, как теми ветками, уходящими глубоко в землю корнями — обездвижила, опутала, окружила. Этим своим теплом, золотистым сиянием — таким живительным, сотворяющим, полным созидания… И в этот самый момент с пронзающей всё его существо ясностью Тейт понимает удивительную в своей простоте вещь. Он в западне. Он любит. ***