Пленённый рыцарь.

*** На стадионе в этот знойный день не так уж много народу. Никакого ажиотажа, заполненных трибун и группы поддержки с плакатами — лишь с одной стороны на скамьях сидят кучками люди. Скорее всего зеваки, но основная часть — это семьи: родители, братья, сёстры. Гораздо меньше здесь приятелей и одноклассников, которые либо заодно с командой, либо которым заняться нечем во время летних каникул и от безделья они притащились на очередной школьный матч, причём (судя по скучающему виду) не ожидая от него чего-то особенного. Тейт обходит край поля около одной из стоек ворот, оглядывает скопившийся народ и принимает решение устроиться поодаль — массовые сборища вызывают у него что-то типа аллергии. Не утруждаясь подъёмом наверх, он усаживается на самом первом ряду, откидывается на спинку и свободно вытягивает вперёд ноги. Здесь удобно, жгучее солнце светит в спину, потому Тейт снимает тёмные очки, прищуривается, но поле и ворота видит отлично — а вот ребятам будет несподручно. Впрочем, погода — меньшая неприятность, с которой они сегодня столкнутся. Тейт видит команду, все уже здесь, но пока рассредоточены — он выхватывает между рядами трибун то одного, то другого парнишку. Они пока с родителями, Лука уж точно: стоит перед матерью, которая заботливо приглаживает его волосы и поправляет на шее воротник полосатой формы, попутно что-то втолковывая. Рядом на скамье сидит мальчик лет пяти — как можно догадаться, брат Луки. Мило, что они пришли его поддержать. Впрочем, от Дорис Тейт иного и не ожидал. Скользнув взглядом дальше, он выцепляет отдельно от толпы грузного и медлительного по повадкам мужчину с щёткой седых усов, надвинутой на лоб кепкой и болтающимся на внушительном животе свистком. Тейт смотрит на него снисходительно — а вот, по ходу, и тренер Скотт. Теперь понятно, почему ребята с ним контакта так и не нашли — этому почти старику явно пофиг, он просто отбывает положенное ему время и его заинтересованность в игре ровно та же, что у дряхлого, лежащего у тепла камина пса, которому кинули мячик. Н-да, с таким шансы на победу не сильно выше нуля. Тейт вспоминает своего тренера — уж что и было хорошего во времена учёбы в частной школе, так это уровень преподавания. Кого попало туда не нанимали и их тренер был из разряда высшей лиги, учил на совесть. Именно он привил Тейту любовь к регби. После того, правда, как тот прошёл стадию ненависти — и к игре, и к самому тренеру. Ненавидеть было за что — мелкому пацану требовательность взрослого отдавала унижением, моральным издевательством и только потом, спустя время пришло понимание разницы между настоящим насилием и дисциплиной, формирующей характер. За последнее Тейт был благодарен. Как и за то первое посвящение, которое он прошёл вместе со своими одноклассниками: именно в регби они возмужали, перестали быть зелёными мальчишками. Хотя… Они ведь даже не знали, зачем играли. В смысле — дети же обычно такое не понимают, их просто пристраивают куда-то родители, чтобы были заняты, чтоб расходовать ту кипучую энергию, что варится в них. А вот Тейт — он понимал. Будучи совсем мелким он знал, зачем одним из первых записался в команду — это был самый верный способ приспособиться, вписаться в ту систему, куда определили его родители. Спорт позволял занять своё место (а его нужно было занять), определить свою принадлежность и правила, которым ты сам следовал и которым обязывал следовать других. А ещё спорт давал возможность побеждать. И радовать папу. Впрочем, с последним… Так, а где же команда Хартфилда? Она должна уже быть здесь, матч через десять минут. Только Тейт об этом думает, как они объявляются. Нарочито спокойно, со своим тренером во главе красно-чёрной шеренгой они выходят с другой стороны поля, прямо напротив. Устраиваются там же, в оппозиции с командой Гленфорта и не приближаются, тем самым выражая своё к ней презрительное отношение (Тейт такие штуки за версту чует, он мастер невербальных оскорблений). Когда же приходит время игры, хартфилдцы выстраиваются в ряд и ровной линией в одном темпе выбегают на поле, напоминая слаженностью действий отработанный механизм, отчего даже у Тейта скребёт по нервам и возникает неприятное ощущение — чёрт, они и правда хороши, тут не поспоришь. Причём, похоже, это ощущение не только у него — его подопечные переглядываются, хмурятся и с явно напряжённым видом выходят на поле (этот старый хрен Скотт даже и пальцем при этом не пошевелил), постепенно выстраиваясь напротив. Разделяет их с командой противника только судья, который что-то говорит, выразительно размахивая рукой. Раздаётся свисток, означающий начало игры. В этот момент хартфилдцы как один склоняются и издают громкое «у-х-х!», резко подаваясь вперёд. Спартанцы хреновы — запугивают, давят морально — кажется, игра будет жёсткой. Ладно, его парни тоже не пальцем деланы. Тейт сидит всё так же на вид расслабленно, а сам присобирается, когда замечает направленные на него взгляды мальчишек — находят его, сидящего на трибуне. Они явно на взводе, волнуются, их тревожность легко считать, но она понятна — по сути, сейчас парни одни против своего извечного врага, родители не в счёт, а их официальному наставнику на них плевать — но что-то меняется в них, когда они смотрят на Тейта. Будто видят что-то, за что они могут держаться в той болтанке, в которой они сейчас. Тейт знает, каково это — искать твёрдую землю, нуждаться в ней. Он просто не думал, что станет ею для кого-то. Тейт уверенно, как он это умеет, ухмыляется и откидывается в кресле — типа «порядок, ребята. На одном месте вертели мы этот Хартфилд». Мальчишки первые секунды растеряны, но потом на их лицах появляется иное выражение — упрямой решительности. Неплохое начало. Судья снова свистит, указывает в сторону рукой и все расходятся. Мяч по жеребьёвке оказывается у одного из хартфилдцев и он долго примеряется, откуда б и как его кинуть на чужую половину поля. Слишком долго — он осматривает поле, будто сканирует, что-то громко говорит товарищам и даже делает им знак отступить… а потом резко бьёт ногой по мячу, отчего по высокой траектории тот летит к противоположным воротам. Тут же начинается месиво. Все несутся за ним и сбивается куча мала, в которой мяч перехватывают гленфортцы, но ненадолго — его отбирают, пытаются унести, но он снова коварно меняет сторону, перекочевав к хозяевам поля. Его хватает Мика, передаёт назад Йену, но того блокируют наглухо и в итоге мяч достаётся высоченному хартфилдцу (который вполне может посоперничать размерами со здоровяком Локленом). Он стоит, чуть пригибаясь, будто вкапывается ногами в землю, смотрит на своих и кивает головой вниз и в сторону, явно сигналит. После чего делает отвратительно удачный пас — тут же разыгрывается комбинация, реализации которой пытаются помешать Грег, Йен и Мика (а они и правда неплохо сработались), но безрезультатно. По отработанной схеме Гленфорту влепляют первые пять очков проигрыша. Досадно — но это лишь начало игры. Зато ребят это весьма злит. В следующую минуту они устраивают за обладание мячом такую свару, что в кучу сваливается почти вся команда их соперников, причём с таким ожесточением, что судье приходится подать сигнал, призывая всех разойтись, но как только это происходит, один из красно-чёрных пружинисто подхватывается с земли, в отвлекающем манёвре подбрасывает доставшийся ему мяч и тут же передаёт своему игроку — а ловко работают, этого у них не отнять. Мяч перелетает к одному, потом к другому, проходит так половину поля, но тут хартфилдца настигает низкорослый Уилл: выбивает у него мяч и блокирует, отдавая возможность Локлену, который немедленно хватается за неё. Бежит вперёд, пытается пронести свой трофей и передать своим, но на него уже навалились трое противников, причём буквально — один из них обхватил кольцом плечи и повис сзади, взобрался, как обезьяна, и Локлен какое-то время даже проносит его на себе, но падает, когда остальные двое присоединяются к нему… Поздно — мяч уже у Грега и его каштановые кучеряшки взметаются, когда он в прыжке ныряет в сторону, а потом буквально вместе с собой, прижимая мяч к себе, проносит его за белую линию, животом проезжая по территории противника. Болельщики тут же торжествующе кричат. Локлен всё ещё погребён под красно-чёрной троицей, пытается выбраться из-под неё и в этот момент раздаётся судейский свисток. Парнишку неохотно отпускают, все расходятся, но Тейт раздражён дальнейшим бездействием судьи. Какого хрена, здесь же штрафной! Захваты выше уровня плеч запрещены, а мелкий засранец в какой-то момент попросту душил Локлена… — Разуй глаза, — цедит Тейт, адресуя это судье, который, конечно же, его не слышит. Возмущается не только он — болельщики Гленфорта свистят, гудят (похоже, кто-то пронёс на матч фанатские дудки, издающие характерный протяжный звук) машут руками и громко кричат, призывая к справедливости. Само собой, рефери на это не ведётся. Зато он назначает «схватку» и нападающие каждой из команд выстраиваются друг напротив друга, пригибаются и на манер молодых бычков, словно бодаются, со всех сил давят вперёд навстречу противнику, пытаясь его потеснить в борьбе за мяч. В итоге тот оказывается у хартфилдцев — передавая его один другому, они несутся в сторону зачётной зоны на противоположной стороне поля и, как ни пытаются Мика с Йеном их остановить, приземляют мяч в ней. Зараза, только вроде сравняли и снова пять очков проигрыша!.. Изображать невовлечённость уже не выходит — азарт берёт своё и Тейта включает в происходящее. Заставляет включиться и тело, знакомо напрягаясь мышцами, которые отлично помнят каково это — выполнять то или иное движение. Уворачиваться, рваться вперёд, давить, отбирать преимущество… Хартфилд вновь бьёт по мячу, назначают сватку, только в этот раз обманный финт не получается — Лука блокирует соперника так резко, что буквально кидает на землю, лишая мяча. Забирает его, мчится вперёд, а когда двое соперников налетают на него и сбивают с ног, то уже в падении, но ещё не на земле умудряется передать его Мике, который пасует рыжему Томасу и тот пулей, не иначе, перебирая ногами так быстро, как тот самый Дорожный бегун из мультика, летит на чужую сторону поля и в гордом одиночестве приземляет мяч за белой линией. Счёт равный. Чё-ё-рт, это было красиво! На трибунах свистят и гудят, а Тейт аж привстаёт, но принуждает себя снова сесть на сиденье, однако устраивается на самом краешке, невольно подаётся вперёд, ближе к полю. Его ноги с усилием давят землю, а локти упираются в колени, которые не могут никак устоять на месте, беспрестанно нервно подрагивают, будто мотор на холостом ходу. Игру Тейт чувствует буквально нутром. Лучшее ощущение на свете. Мяч тем временем выбивают в аут, он приземляется слишком далеко и все бегут к нему, тут уж кто успеет — и успевают красно-чёрные. С отвратительной точностью они пробивают по воротам Гленфорта. — Падла! — цедит Тейт, сжимая челюсти. Хартфилд выходит по очкам перёд. Тейта начинает конкретно так припекать — как обычно, когда на горизонте маячит проигрыш. Он пытается прикрутить эмоции, не идти туда, куда его так тянет, но ничего не может с собой поделать: реальность постепенно размывается, воспринимается будто сквозь завесу и плавно подступает то самое состояние, которое он всегда сравнивал с обращением — ты не можешь управлять этим, как-либо контролировать, как не может человек-оборотень избавиться от второй, звериной своей натуры, подчинить её себе. От тебя это словно не зависит — вот она, чёртова луна на небосводе, и ты снова животное — готов выть на неё в заложенном на уровне крови в тебя инстинкте, готов влазить в косматую шкуру и отращивать когти, потому что только так ты и можешь выжить. Только это отделяет тебя от того, чтобы не быть загнанным в угол и забитым камнями… Странное, доселе незнакомое чувство — Тейт не в игре и в то же время в ней, на поле. Проживает её, пропускает через себя. Вновь ловит на себе детские взгляды. Он всё понимает — сам так делал. Поначалу тоже смотрел, ждал реакции, отклика. Вот только отец не имел привычки выражать эмоции, да и на матчи не особо любил ходить. А Тейт поначалу ждал, хотел его присутствия, старался — хоть регби и не любил, оно было для него лишь инструментом, чтобы привлечь внимание, угодить, заставить собой гордиться. Тейт очень хорошо помнит, когда дал отцу для этого повод — они взяли Большой кубок в своей лиге, заняли первое место. Тогда Тейт выложился на полную, наизнанку вывернулся: от полученного сотрясения тошнило долго, вывих плеча вправили, но с повязкой на руке потом пришлось ходить неделю — однако в момент, когда объявили их победу, это казалось неважным, ведь отец улыбался, был таким довольным… А когда директор школы поздравил его, похвалив Тейта, произнёс с незыблемой уверенностью и таким же безразличием: — Конечно он победил — он же Донован. Всё исчезло в одну секунду — будто и не было этой победы. Зато Тейт перестал ждать. Он и в регби попутно как-то сразу разочаровался, больше не парился по поводу игры, забил на неё — думал даже уйти, но прикинул последствия и понял, что ему это не выгодно. Плюнул на всё, стал заниматься спортом уже без напряга, просто проводил время. И, что забавно, вот тогда-то регби ему начало по-настоящему нравиться. Именно тогда Тейт стал смотреть на него, не как на способ достижения, а как на что-то своё, для себя. Но что ещё забавней — в тот же самый момент он понял, что больше и правда не хочет, чтобы отец приезжал. Чтобы знал, что Тейту регби нравится. Потому что отчего-то пришло стойкое ощущение — узнай он, что Тейт что-то любит, и тут же отберёт это у него, не вернёт. Так что с тех пор его отсутствие воспринималось как благословение, а не проклятье… Громкий протяжный свисток заставляет сбросить с себя воспоминания, вновь возвращает в реальность. Мяч снова в игре — кажется, было какое-то нарушение, которое Тейт по рассеянности пропустил. Судья что-то долго объясняет, а потом делает знак рукой. В этот раз подаёт Хартфилд. Игрок в красно-чёрном долго крутит мяч в руках, а затем резко выбрасывает в сторону, отдаёт своим. Те идут по чёткой схеме — режут связь Мики с Йеном, Грега пинают так, что тот улетает в сторону, только кудряшки мелькают, мимо массивного, но не быстрого Локлена ведут мяч и просто издевательски заносят его за линию ворот. Ещё пять очков проигрыша. — Твою мать, — низко рычит Тейт, но бесит его почему-то не проигрыш, а вид лежащего на земле Грега, которому больно. Он морщится, хватается за коленку, а когда с трудом и помощью длинноволосого Гарри поднимается, то прихрамывает. Проходящий мимо парнишка в красно-чёрном, который его толкнул, ехидно ухмыляется. — Ах ты ж гнида, — тянет Тейт, сужая глаза. Мелкого сучонка хочется взгреть и повозить мордой об асфальт. А вот Грег, умничка такая, незаметно от судьи показывает своему обидчику средний палец и возвращается в игру с видом «не дождёшься». Тейт удовлетворённо скалится — его школа. И смысл тут не в том, чтобы преодолеть боль, чтобы игнорировать её, не чувствовать: смысл в преодолении себя. В нужный момент сделать выбор, не сдаться тому, что на тебя давит, пытается сломать. Выстоять, чтобы знать — я так умею, я могу. Пусть здесь и сейчас ради игры, зато потом ради себя. Главное почувствовать свою силу, понять, что она у тебя есть, и когда ты поймёшь, уже никто не сможет отобрать у тебя это знание. Напряжение велико, все это чувствуют — даже болельщики притихли. Гленфорту достаётся штрафной удар. В этот раз мяч у Луки — тот стоит, явно просчитывает, выверяет траекторию, потом с силой подаёт… но подача его достаётся высоченному хартфилдцу. Тот забирает предназначенный Ларсу мяч, отталкивает того с лёгкостью, отпинывает бросившегося ему наперерез Мику и влепляет Гленфорту ещё пять очков проигрыша. Дерьмо. Это не просто хреново — это яма. Из которой выбираться придётся, сдирая кожу в мясо. Лука замирает — видно, что дико зол от своей осечки, — но когда оборачивается к трибуне, его взгляд растерян, полон робости. Он ищет и находит глазами Тейта. «Прости, не справился» словно говорит он. Тейт знает, чего в таких случаях следует ожидать — литую непроницаемость глаз, изогнутую вниз линию рта с опущенными уголками и молчание, которое хуже любого порицания. Которое смешивается с ледяной отстранённостью, лишает даже намёка на тепло и вынуждает тебя ждать, ждать, ждать… стараться, пытаться выплыть, не захлебнуться… но, самое мерзкое — оно привычно, хорошо знакомо и оттого хочется повторить, инстинктивно зайти на новый круг. Ведь так просто всё, изведано, отработано… Тейт закрывает на миг глаза, очень крепко. Зажмуривается до белых слепящих следов, медленно выдыхает, а потом вновь их открывает. Смотрит на Луку и легонько ему улыбается — мол, нормально, всё в порядке, ничего страшного. Я здесь. Странно, от этого становится невыразимо легче — самому Тейту. Лука уже бежит к своим и они о чём-то тихо переговариваются. Игроки снова разбегаются по полю, но с этого момента игра будто бы замирает — мяч перескакивает из владения одной команды к другой, но безрезультатно, забить пока не может никто. Что ещё хуже — время идёт, а счёт не в пользу Гленфорта и сравнять его уже проблема, а превзойти по очкам так вообще из разряда недостижимого. Вязнуть в этом нельзя, нужно сломать игру, сдвинуть с мёртвой точки в свою пользу… Делает это вечно тихий Уилл — его явно не берут особо в расчёт и когда внимание отвлекают на себя Ларс со своими финтами и шустрый рыжик Томас, внезапно мяч оказывается у Уилла, который, прикрываемый здоровенным (и явно злющим) Локленом, проносит мяч в зону соперника, прибавив своим пять очков. Ах ты ж молодец! Сами сообразили комбинацию, без его подсказки. Ну вот как пацанам не поаплодировать?.. Тейт действительно это делает — чем вызывает внимание всей команды. Они смотрят на него в этот короткий миг затишья, замечают его реакцию и один за другим начинают улыбаться. Переглядываются, приободряются и, кажется, у них открывается второе дыхание. С этого момента матч переходит в формат настоящего сражения. Борьба за территорию становится крайне ожесточённой и с той и с другой стороны. Хартфиллдцы явно удивлены подобным отпором, но навыков своих не растеряли — противостоять им ой как трудно, да ещё и с перевесом по очкам — но гленфортцы стараются изо всех сил, выкладываются по полной. Полосатые фигурки мотаются по полю с предельной скоростью, то сливаются с красно-чёрными в борьбе за мяч, то снова рассыпаются по зелени поля. Идут в атаку, напирают, рискуют и риск этот оправдывается — Лука с удивительной точностью пробивает один, затем второй раз дроп-гол, эффектно отправляя с отскоком от земли мяч прямо по воротам. Ну шикарно же!.. — Давай-давай, пошёл, — подначивает Тейт, напряжённо подаваясь вперёд, упираясь подбородком в сцепленные замком руки. Мика с горящими щеками и абсолютно мокрыми волосами едва уворачивается от чужого захвата, но передачу выполняет. Её берёт Йен… Перехватывает Гарри… Умудряется отдать Ларсу, хотя самого уже заблокировали… А тот вертится, петляет, как заяц, юрким пройдохой протискивается между стоящими на пути соперниками. — Не наклоняй голову, не наклоняй голову, иначе цель не увидишь, — заклинанием повторяет про себя Тейт, пока наблюдает за ним. И Ларс словно его слышит — ещё пять очков в пользу Гленфорта. Если они добудут столько же, то выиграют. Последние минуты решат всё. Начинается уже форменное побоище: судья то и дело свистит, кричит и разнимает игроков, те снова сталкиваются с яростью и ожесточением — в ход идут плечи, локти, кулаки — никто уступать не собирается. Хартфилдцы не могут допустить такого для себя позора, а Гленфорт наконец-то приблизился к победе, почувствовал её вкус и отделяют её от него какие-то пара очков — нужно лишь ещё немного постараться, последнее усилие и всё будет кончено… Словно в замедленной съёмке мяч вдруг выпадает из центра свары и преспокойно катится в сторону. Куда изо всех сил устремляется Лука. Хватая свой трофей, он замирает — вперёд ходу нет, ни одну годную связку не выполнить, проход на чужую половину поля перекрыт — и тут он переводит взгляд на Томаса. Полсекунды они смотрят друг на друга в абсолютном понимании, а потом ударом ноги Лука отправляет мяч в его сторону. Какого?.. Это же бессмысленно!.. Тейт с недоумением наблюдает, как хартфилдцы всей красно-чёрной массой бросаются к быстроногому Томасу, перекрывая ему путь, и дело-то сделано — но подвох не в этом. Пока они все кидаются в одну сторону, проход на их сторону поля открывается — в него-то со всех ног мчит Лука. И тут до Тейта доходит. Тво-ю-ж-мать. В каком-то оцепенении, молчаливом трансе он наблюдает, как милый рыжик Томас встречает надвигающуюся на него красно-чёрную массу довольной, почти торжествующей улыбкой — а потом высоким ударом, который никто не ожидает от этого вечного бегуна, отправляет мяч далеко вперёд. Тот падает, подпрыгивает раз, второй. И попадает прямо в руки Луки. Который в гордом одиночестве добегает последние метры и попросту укладывает его в зачётную зону соперника… Долю секунды и четверть вздоха над стадионом повисает звенящая мёртвая тишина, которая тут же взрывается такими криками вперемешку с гудками дудок, что впору оглохнуть. Впрочем, Тейт сейчас сам орёт — вскакивает с места и рявкает что есть мочи: — Да!.. Да!.. Его распирает от горячего яркого чувства, от радости, гордости и чего-то такого, что он не может назвать… — Выкуси, сраный Хартфилд! — довольно щерится он. А в груди тепло от какой-то справедливости. Болельщики кричат, родители торопятся вниз, пытаются спуститься к своим детям — а те, тем временем, бегут совсем в другую сторону. К Тейту. — Мистер Донован! Мистер Донован!.. Первым добегает до него Лука — грязный, взъерошенный, но абсолютно счастливый. — Вы видели? Вы же видели? — еле выговаривает он, задыхаясь. Тейт высоченный и Луке приходится задрать вверх голову, когда он смотрит на него. — Да, Лука, я видел. — Я… — Ты прав — ты иногда просто гений, — улыбается ему Тейт. Лука долю секунды колеблется, а потом порывисто-резко прижимается к Тейту, неловко его обнимает и тот теряется от этих проявлений чувств. Застывает, стоит столбом — только руку кладёт на мокрую голову — но тут подбегают другие ребята. — Мистер Донован, вы видели, как я ударил? Меня Лука научил! — горделиво кричит Томас. — Тренер, мы уделали их! — Это было круто… — Охренеть как круто! — Мы им зад надрали… — Точняк надрали! Они хватаются за него, теребят, говорят все скопом. Прыгают вокруг, скачут, обнимаются, носятся ватагой дурковатых щенков и снова к нему подбегают. А он среди них — матёрый волк, что смотрит, как они загнали свою первую добычу — стоит в какой-то растерянности и не знает, что с этой обрушившейся на него наивной благодарностью делать. И, чёрт возьми, испытывает при этом первый раз в жизни удивительное, необыкновенно острое чувство — победы, которая вроде как не твоя, а ощущается почему-то ярче собственной. Тейт вновь надевает чёрные очки — всё потому, что солнце глаза слепит. И ощущает на своих руках доверчиво раскрытые детские ладони. ***