Пленённый рыцарь.

*** Тейт нажимает кнопку лифта, ждёт, пока двери закроются и, когда кабина начинает движение вверх, потирает друг о друга озябшие без перчаток пальцы, разогревая их. Погода что-то не радует, снег валит вторые сутки и только с утра был просвет, однако после обеда небо снова заволокло, щедро высыпая из туч то клубы мелкой белой пыли, то роившиеся кругами крупные хлопья, которые стремились попасть почему-то именно в лицо. Возможно, ребятишкам оно и в радость, настоящая зима — лепить снеговиков и с горок кататься — а вот когда тебе ехать в такую погоду за город, да ещё и в пробки перед наступающими праздниками, тут уж не до веселья. Лифт останавливается, Тейт выходит на своём этаже и когда открывает дверь квартиры, то первое, что замечает — женскую обувь около порога. Ну вот опять… Тейт сбрасывает с себя пальто и шарф, проходит внутрь и слышит звуки в спальне. — Марта! — зовёт он. Никакого ответа. — Я предупреждал, что вернусь к четырём, — говорит он, оставляя на чисто вымытой столешнице телефон и ключи. Идёт по гостиной к спальне, и та встречает его пустотой — а ещё совершенно разворошённой постелью, на которую Тейт тоскливо смотрит. — Марта! Я же просил надолго не оставаться, — говорит он громче, перекрывая шум воды из ванной. Тейт зовёт так, что не услышать невозможно: — Марта!!! Звук льющейся воды прекращается, слышны торопливые шаги и в проёме двери показывается полноватая седая женщина лет шестидесяти в резиновых перчатках и с тряпкой в руках. — Мистер Донован, я буквально минуточку. Она пытается юркнуть обратно, но Тейт не оставляет ей даже шанса: — Прекращайте сейчас же — праздник на носу, а вы опять за своё! Всю квартиру мне перемыли, а я просил только пыль убрать перед отъездом. А вы… — он оглядывается, смотрит на распахнутые двери гардеробной и замечает в ней рассортированные, выложенные в стопки вещи: — Вы что, и в чемоданах всё перебрали? Господи, я с лета некоторые не трогал. — Да, переложила и перестирала, — отвечает Марта с гордостью, не преминув посетовать: — Ох уж эти мужчины — бросят всё и поди найди потом что-нибудь. Тейт устало вздыхает: — У меня всё в порядке… — О, мне мой муж то же самое говорит. А потом — «где мой инструмент, Марта?.. где мой паспорт?.. где мои штаны?», которые я года три как выкинула. Тейт не может сдержать улыбки. — Я благодарен, конечно, и всё же вы слишком увлеклись. — Но перед Сочельником обязательно нужно хорошенько почистить дом — примета такая, чтобы в него вошло новое счастье! — говорит Марта с ярым убеждением, от которого Тейту почему-то очень тепло. — Главное счастье тут я, и я уже здесь, — отвечает он в своей манере. Марта прыскает, совсем как девчонка, и машет в его сторону тряпкой, посмеиваясь: — Ох и шутник вы! — Так, бросайте всё и домой идите! — командует Тейт — это он умеет. — У вас там наверняка подготовка, заботы. — Да, хлопот много. Жду детей с внуками, — лицо Марты становится в этот момент очень светлым. — Вот и нечего вам тут делать. Она какое-то время колеблется, но потом уступает: — Ладно, я и правда почти закончила. Постель всё-таки застелю. — Да я сам… Марта… Бесполезно. Тейт уходит, чтобы не мешать. Он возвращается в гостиную, наливает в чашку заваренный Мартой чай и пьёт его, стоя у окна и смотря с высоты на белый снег — как он падает, неторопливо кружит над городом, бьётся о стекло с той стороны и тут же улетает — пока не слышит за спиной: — Я закончила. — Спасибо. Это вам, — Тейт протягивает купюры. Марта смотрит на них со смесью удивления и растерянности: — Но здесь же за целый месяц! — Правда?.. А я и не знал. Марта мягко и укоризненно улыбается. — Берите, купите подарки внукам, — вкладывает он деньги в её натруженную ладонь. — Благослови вас бог, мистер Донован, — говорит она не заискивающе, а от души. Она по-матерински касается его руки и Тейту приятно от этого жеста. Кивнув на дверь, он произносит: — Идите уже, идите. Он отвлекается на свой чай, снова смотрит в окно, пока прикидывает планы на выходные, предстоящую поездку, как вдруг слышит за спиной голос Марты: — Погодите, забыла совсем. Хотела отдать вам кое-что. Тейт оборачивается, видит, как она спешит к нему с чем-то в руках и отдаёт… — Нашла, когда вещи в чемодане перебирала. Вы забыли, наверное. Тейт смотрит на лежащий в ладони холщовый мешочек, перевязанный красной и зелёной нитью, расшитый бусинами, мелкими раковинами и осколками перламутра. — Спасибо, — отвечает он машинально. — Ну всё, теперь точно пошла. С наступающим вас! Марта скрывается в коридоре, затем слышится щелчок закрываемой двери и тишина восстанавливается. А Тейт продолжает оставаться в ней, вспоминать, окунаться в прошлое… Чёрт, он так и не отдал. Впрочем, более того — не звонил, не писал, просто сгинул — так было правильно. Так он поступал, рвя связи. У него всегда был этот рефлекс — отреза́ть. Эмоции в первую очередь и, конечно же, отношения. Он сравнивал себя в этом с альпинистом, который ползёт на гору, взбирается на неё, будучи при этом в людской цепочке, но как только чувствует хоть какую-то угрозу — намёк, хоть что-то, способное остановить его движение, утянуть вниз — первой его реакцией всегда было достать нож и отрезать тех, кто за ним. Без сомнений, без колебаний. Потому что своя шкура, своя цель и безопасность всего дороже. А здесь — здесь было по-другому. Не отреза́ть — то, чего он хотел больше всего. И всё же он это сделал, хоть было дико больно. И страшно. И уязвимо, бьюще прямо по его эго — ведь в этот раз он отре́зал не за собой, а перед собой. Спасал не себя, а другого — потому что лишним грузом был он. И всё, что теперь Тейту остаётся — верить, что это было сделано не зря. Что он действительно её спас. *** — Твою мать, ну куда тебя несёт?.. Тейт смачно ругается, давит на тормоз и одновременно на клаксон, отчего раздаётся длинный протяжный гудок. — Идиот хренов. Мерседес дёргает, он успевает остановиться, но его ещё немного протаскивает по мешанине льда — чёртов снегопад, всё не утихает, замёл все дороги. Улицы занесло, видимость просто отвратительная, да ещё все как с цепи сорвались перед праздниками: несутся как угорелые, везде хотят успеть, кто-то пытается заскочить в последний вагон и купить подарки, а кто-то (как Тейт) выехать из города — рабочие дни закончились и народ стремится из него прочь к своим семьям, встретить праздник в кругу близких. На дорогах выстраиваются целые вереницы машин, полно пробок, но у Тейта иного варианта нет — ему всё равно нужно ехать. Обязательно. Пару кварталов в самом центре он преодолевает почти пятнадцать минут и эта тягомотина кажется ему жуткой пыткой. Стоя на светофоре, Тейт откидывается назад, смотрит в окно, слушает звук поворотников и в какой-то момент словно отключается — падающий снег завораживает, от тепла салона клонит в сон и в голову приходят всякие мысли… Интересно, как там, на севере? Так же много снега? Или больше — хотя куда уж больше. Наверняка все готовятся к празднику — в домах начищено, полно еды (о, в этом можно не сомневаться), в гостиных стоят пушистые ёлки, под которые совсем скоро положат долгожданные подарки, а на двери белого дома среди корабельных сосен висит венок с золотом игрушек и алой лентой… В чувство его приводит громкий гудок позади. Долбаный живой улей, вечно все куда-то бегут. Ближе к окраинам поток машин мельчает. Да и снег понемногу стихает, так что в итоге Тейт выключает дворники. Сквозь лобовое стекло он смотрит на поток пешеходов, пересекающих улицу перед входом в подземку, они кажутся ему безликими, сливаются в одно — ей богу, пчёлы-труженики — как вдруг маленькая девочка, которую несёт на руках мать, поднимает голову с её плеча и смотрит прямо на Тейта. Улыбается ему, демонстрируя щербинку меж молочных зубов, и приветственно машет рукой в красной варежке. Мать, заметив это, покрепче перехватывает её, зовёт по имени… Тейт не столько его слышит, сколько угадывает по губам. Изображает ответную улыбку и рассеянно поднимает ладонь в ответ — ага, впору верить в знаки. Спустя пять секунд они скрываются в человеческом водовороте. Спустя десять свет переключается на зелёный… Оставшаяся дорога занимает около часа. Стоит выбраться из города на шоссе, как движение становится гораздо быстрее. Машина едет без остановок, не снижая скорости, не застревает ни на поворотах, ни на крупных развилках — пока на очередной из них Тейту не приходится свернуть направо, на уходящую в лесной массив дорогу. Мимо мелькает пара больших домов среди голых, щедро присыпанных снегом деревьев, но потом перед фарами в густых синих сумерках остаётся одна сплошная дорога, окружённая стеной леса. Тейт понимает, что близок к цели, когда лес сменяется старыми, высаженными в две ровные линии тисами — по этой аллее он и проезжает остаток пути. Сейчас вся листва облетела, ветки сплетаются над головой в наготе — и всё равно закрывают небо, прячут под собой всякого, кто сюда попал. Когда-то, очень давно, когда Тейт был совсем маленьким — до того, как его отдали в частную школу — он сбегал сюда, даже в полдень стоял в вечном сумраке и представлял, что это место волшебное. Что здесь живут феи или какие-нибудь другие лесные духи и если достаточно долго ждать, то можно их увидеть. Детям вечно приходят в голову всякие глупости. Вдали показываются огни дома. Тейт выруливает на подъездную дорожку, снижает скорость и в итоге останавливается у главного входа. Дверь открывается и его встречают. — Мистер Тейт! Разумеется — в этом доме может быть только один мистер Донован. — Здравствуй, Полли. Сухопарая женщина в тонких очках, по возрасту уже за семьдесят, с гладко собранными в узел седыми волосами и чопорно одетая, ждёт его у двери. С ума сойти, она всё ещё работает — старше отца ведь! Впрочем, иногда Тейту кажется, что она была здесь всегда и всегда будет — составляет с домом единое целое. Тейт иногда думает, что если бы и был главный претендент на то, чтобы стать тут призраком, так это Полли. — Вы вовремя. — Неужто от меня ожидали иного? — изображает Тейт удивление. Полли смотрит на него из-под очков — уж она о его выходках знает не понаслышке. — Хозяин пока занят. Само собой. — А мама? — Сейчас на кухне, — закрывает она за ним дверь. — Ясно. Тейт проходит внутрь. Оставляет в прихожей верхнюю одежду и попадает в холл, расходящийся в обе стороны. Сворачивает к кухне, идёт мимо больших, во всю стену фресок в рамках, высоких узких комодов и белого мрамора статуэток на них — в этом доме принято почитать античное искусство и эпоху классицизма — и уже через деревянную арку с цветным витражом попадает к широким дверям кухни, на которой вовсю идут приготовления к праздничному ужину, суетится обслуживающий персонал, а мама что-то страстно обсуждает с нанятым ею шеф-поваром. — Десерт ни в коем случае не должен быть ледяным — холодным, сохраняющим форму, но не подтаявшим, — настаивает она. — Но рецепт… — Я прекрасно знаю, как это готовится. Достаньте из холодильника ровно за десять минут до подачи. — А как я узнаю… — Не волнуйтесь, вам сообщат. И насчёт птицы: нужно запечь до корочки, мой муж любит, чтобы даже немного подгорело, но не пересушите — нет хуже мяса, которое как подошва. К гусю обязательно клюквенный сок и белое вино. И… милый, ты уже здесь? Последнее адресовано Тейту. — Как заказывали, — он демонстрирует одну из лучших своих улыбок. Его щёку мать целует аккуратно, чтобы не смазать помаду. — Замечательно, ты поможешь мне с гостями. Они начнут съезжаться где-то через час. — А отец? — Ты же знаешь его, явится в самом конце. Закрылся в кабинете и настраивается на то, чтобы пережить этот вечер. Один из поваров начинает раскладывать что-то на блюдо, и мама тут же останавливает его требовательным: — Delicatamente, per favore!.. — Я тебе нужен? — интересуется Тейт только ради приличия. — Н-нет, — произносит она, не отрывая глаз от работы прислуги. — Можешь подняться к себе, если хочешь. Там всё готово. — Ты о… — Милый, я знаю, у тебя хороший вкус — весь в меня — но, — она наконец-то отвлекается и мельком смотрит на него, точнее осматривает. — Для вечера нужен определённый образ и я не стала нагружать тебя выбором. Твои вещи лежат на кровати, — её снова отвлекает работа прислуги. — Там же подарок отцу. — Я сам могу… — Конечно можешь, amore mio, — не глядя, похлопывает она его по руке. — Я всего лишь стараюсь сделать, как лучше. — То есть, по-твоему. — Не придирайся к словам… Нет-нет, это вино сухое! Нужно сладкое… Она уже спешит исправить положение. Тейт отступает в сторону, оглядывается, хватает с тарелки какое-то канапе, пока его никто не видит — о, отлично, с креветками! — и, пожёвывая его, выходит обратно в холл. Уже оттуда по витой лестнице мимо обрамлённых в тяжёлое золото рам картин он поднимается на второй этаж, в свою бывшую-нынешнюю комнату, в которой мало что изменилось. Те же мебель (отец предпочитает антиквариат, он любит, так сказать, вещи с историей), тёмное дерево дверных проёмов, крашеные в благородный синий стены, а вот и здоровенная шкура кабана — по рассказам, убитого лично отцом. Тейт перешагивает через неё (в детстве постоянно об неё спотыкался), более благосклонно смотрит на бабочек и жуков под стеклом в тонкой раме, висящих на стене (откуда они взялись он так и не узнал, энтомологией у них никто не увлекался) а когда подходит к кровати, видит на ней приготовленную для него одежду. — И вот мне снова семь, — произносит он, рассматривая кашемировую водолазку пыльно-серого цвета и твидовые брюки с высоким поясом и идеально отглаженными складками. Рядом лежит красиво упакованная коробка. Тейт даже смотреть не хочет, что там. Как будто отец не в курсе, кто этот подарок ему подготавливал. Все всё понимают — на том и держатся. Посмотрев на часы, Тейт отмечает, что у него ещё сорок минут до того, как приглашённые начнут съезжаться. Вполне достаточно, так что он заваливается на постель с другой стороны от вещей. Поначалу просто бессмысленно пялится в потолок, не имея в голове ни единой мысли — стараясь их не иметь — а потом берёт телефон, заслышав очередное уведомление. Поздравления нынче сыпятся, как из рога изобилия и Тейт не отвечает на бо́льшую их часть, но от него и не требуется — почти половина из них рассылки. Он не любит послания, которые ничего не значат, так что просто смахивает их. Как ни странно, он не фанат цифровой реальности, хотя с нею работает — живое общение она никогда не заменит. Те, кому ты действительно дорог, найдут способ сказать тебе об этом лично. Пока, правда, на этом фронте у Тейта большой жирный ноль. Впрочем, у него нет привычки возмущаться на закономерные вещи. Он откидывается назад, устало вытягивается и в этот момент очень понимает отца — надо собраться с духом и как-то пережить этот вечер. Три года на таких собраниях не был, так что хватку потерял. Ничего, это как езда на велосипеде. Или скорее варварское обучение плаванию: кинут — выплывешь… Телефон вдруг начинает мелко вибрировать. Тейт смотрит на экран, на входящий видеозвонок и выражение его лица постепенно меняется. Опираясь о деревянное изголовье, он приподнимается и тогда уже принимает вызов. — Мистер Донован! На экране показывается довольная физиономия Луки. — Ну привет. Чего хотел? — бросает Тейт, закидывая ногу за ногу. Делать вид, что не так-то уж оно и нужно, их общение — их любимая игра. — Вас порадовать. Праздник, как-никак, — выдаёт Лука. — Это чем же ты собрался меня радовать? — Собой, разумеется, — Тейт мог бы сказать «нахватался», но вредность в Луке от природы. — Ну и одной приятной новостью… — Эй, ты чо не сказал, что звонишь уже! — слышится где-то за спиной Луки. Экран отодвигается и Тейт видит позади других мальчишек. Все они тусуются в гостиной Луки: Локлен с Уиллом рубятся в приставку, Ларс с Йеном и Томасом, представляя собой колоритное бело-чёрно-рыжее трио, колдуют над упаковочной бумагой со снеговиками, неловко пытаясь завернуть в неё что-то, им пытаются давать советы Мика с Гарри, одновременно разматывая скотч и растягивая уже порядком помятый бант, а последнюю реплику издаёт Грег — вот он, маячит за спиной Луки, закрывая обзор своими торчащими во все стороны кудряшками. — Мистер Донован, мы надрали Уилшир! — сообщает он без предисловий, забирая у Луки новость. Тот молча закатывает глаза. — Во-о-оу! — Тейт не изображает, он правда впечатлён. — Ага, разбили их. — Счёт какой? — наставник в нём не дремлет. — Да подчистую их сделали. — Молодцы. — Ещё две игры — и выйдем в лигу, — Грег сияет, как начищенная монета. — Круто, да? Лука пытается вставить слово, но ему не дают. — Мы, как вы говорили, так и тренируемся, — отчитывается Грег. — Сами? — А то ж, — мальчишка делает скорбную мину. — Тренера вы нашего видели — ему всё равно, а родители не понимают ничего в регби. Нам только вы помогали. — Рад, что помог, — усмехается Тейт. — Да, было здорово с вами тренироваться. Жаль, что вы уехали, — звучит чистосердечный вздох. — Мне тоже жаль. Грег возится за спиной Луки, поворачивается к другим ребятам, вроде как собираясь к ним вернуться, но спохватывается, вспоминая: — А, и это, главная ж новость — тренер Скотт увольняется. На пенсию выходит вроде. Будут искать нового, но такого как вы, конечно же, нам не видать. Его мордаха становится воплощением детской бесхитростности: — Вот было бы круто, если б вы… Лука толкает его локтем в бок и многозначительно смотрит «ну ты чё?». — Да я ж просто хотел сказать… — шепчет Грег так, что на всю комнату слышно. Ему достаётся ещё один тычок. — А вы где? Дома, что ли? — переводит он тему, разглядывая фон позади Тейта. — У родителей. — Бли-и-ин, а взрослым тоже надо с ними праздники встречать? — разочарованно тянет мальчик. — Я думал, вы на вечеринке классной где-нибудь будете. Вот я когда вырасту… — Ой, иди уже, — отпихивает его Лука. — Короче, вы лучший тренер, мистер Донован! — борется с ним Грег и проигрывает. — С наступающим! Не дожидаясь ответа, он убегает и вливается к остальным, занятым упаковкой подарка, чем вносит только смуту — Мика от его помощи лишь сильней путается в банте и ему приходится заново завязывать его. — Сам как? — спрашивает Тейт уже серьёзней. — Да норм, — кивает Лука. — С учёбой что? — Математику исправил. По географии на олимпиаду поеду через месяц. В остальном всё ровно. — А… Намёк понят слёту. Лицо Луки — смесь послушания с унынием: — Я всё ещё не дал в нос Рону Абертсону. И кому-либо другому. — Ну это явный прогресс. — Даже пинка не дал. А ведь он заслуживает, — приподнимаются многозначительно брови. — Кто б сомневался… — Пацаны, шухер! Лука быстро оборачивается, прислушиваясь к шуму перед входной дверью — застывает, как и все остальные в комнате. — Ой, там мама, — подрывается он, но прежде быстро проговаривает: — Я отключаюсь, а то она щас увидит вас и запоздравляет на полчаса, а вы этого не любите, я ж знаю. С праздником вас! — И тебя, — говорит Тейт, наблюдая, как начинает носиться по комнате детвора, пытаясь спрятать свёрток и скрыть следы своего «преступления» — ну точно суматошные муравьи — прежде чем связь прерывается. Он смотрит какое-то время на потемневший экран, а потом откидывается на подушку, постепенно расслабляется. Этот разговор случился очень вовремя, оказался тем, что ему сейчас нужно — дал ту толику устойчивости, которая Тейту необходима перед предстоящим погружением в бассейн с пираньями и он растекается по кровати, прикрывает глаза, выключает невольно подобравшееся в напряжении тело… Когда он снова их открывает, за окном полная темнота. Время вышло. Он переодевается (мама, кстати, права — вещи сидят идеально) и спускается вниз, где вовсю идёт предпраздничная суета. Мама блистает безукоризненно подобранным образом, отдаёт последние распоряжения и успевает добиться той безупречности, которая ей нужна, прежде чем появляются первые гости. — Чудесно выглядите! Как я вам рада!.. — целует она одно за другим подставляемые ей лица. Мама умеет выглядеть удивительно доброжелательной и радушной. Она много кем умеет казаться — это Тейт давно выяснил. Не раз он видел украдкой, как она плакала, содрогаясь плечами и пряча в ладонях лицо, в своей комнате или молча стояла, смотря в окно пустым холодным взглядом, но через минуты — спускаясь вниз, разговаривая с отцом или прислугой — она становилась совершенно другой. Незыблемой, уравновешенной. Такой она была и с Тейтом. Функциональной, практичной, деятельной. В её руках всё спорилось, все вопросы, чего бы они ни касались, решались, а все нужды Тейта удовлетворялись. Все, кроме одной — его нужды в настоящей близости. — Приятно, что нашли время к нам заглянуть, — меняется стандарт её приветствия на нечто более сдержанное. И ясно почему. В дом заходят Хью и Элинор Болтоны. — А нам приятно, что пригласили, — улыбается Элинор. Щеки для приветственного поцелуя она не подставляет. Она одета в белоснежный джемпер из мягкой шерсти с широким воротом, закрывающим её почти до подбородка, и узкие, оттенка бледной бирюзы брюки, делающие её ноги ещё стройнее. Её светло-льняные волосы уложены волнами, с тщательно продуманной небрежно рассыпаны по плечам, а лицо кажется естественным, почти без косметики, но Тейт знает цену этой непринуждённости — весьма высокую. — Тейт, ты здесь! — удивлённо обращает она на него своё внимание. Как будто не знает, что теперь это его место. Об этом все знают. — Рад снова вас видеть. Мать в этот момент кидает на него взгляд, который становится гораздо острее, сто́ит Элинор податься к Тейту, чтобы коснуться губами его щеки. — А я как рада, — её пальцы с жемчужным маникюром скользят по его плечу. — Прошлая наша встреча была так приятна, что оставила во мне совершенно особенный след. Чертовка — мстит матери. Однако не ему с этим разбираться. — Могу сказать ровно то же. Вас сложно забыть, — в отсутствии вежливости его никто не упрекнёт. — Льстец, — улыбается Элинор, сплетая свою руку с рукой Тейта и забывая про мужа. — Но мне нравится. Я как женщина в годах падка на комплименты, особенно от красивых широкоплечих мужчин. Она увлекает его за собой и вместе они направляются по холлу в гостиную. Хью следует позади, мама же остаётся принимать последних гостей. — И вот мы здесь, — тихо произносит Элинор. В гостиной около большого, в человеческий рост камина собрались все приглашённые — увлечённо болтают, отпивая из своих бокалов, что разносит по комнате прислуга. Длинный стол уже накрыт, готов принимать гостей, но пока пустует — ждёт финального штриха, который последует совсем скоро. — Плотоядные снова в сборе — это будет увлекательно, — добавляет Элинор. Отец объявляется спустя пять минут и в своей манере — привлекая максимум внимания. Благосклонно поприветствовав собравшихся, по традиции он берёт слово. — Вы знаете, я не мастер толкать речи, — на раздавшиеся отовсюду возгласы сомнения он поднимает примирительно руки. — И всё же скажу — я рад видеть всех вас. — Он берёт паузу, обводя взглядом зал, не забывая никого из присутствующих. — Для меня очередной год, проведённый в компании моих партнёров, моих дорогих друзей — настоящий подарок. Да что там — мы знаем друг друга не один десяток лет, так что я смело могу назвать вас семьёй. — Он улыбается, глядя на одобрительные кивки. — После стольких взлётов и падений — которых было, к слову, немало и которые мы все сообща преодолели — думаю, вы согласитесь, что мы давно перешли грань исключительно бизнеса. Мы и впрямь семья, которая делит вместе не столько прибыль, сколько радости и горести. Поддерживает друг друга, помогает, вместе строит будущее для наших детей. Создаёт то, что станет основой для следующих поколений. Отец приподнимает свой бокал, провозглашая: — За семью! — За семью! — подхватывают все. Бокалы пустеют и отец официально начинает вечер: — А теперь прошу за стол — и умоляю, ни в чём себе не отказывайте. Здесь всё для вас. Гости шумно рассаживаются по своим местам. Отец, разумеется, занимает место во главе стола. Тейт, а так же чета Болтонов, оказываются рядом с ним — правда, по разные стороны. Первое время среди присутствующих сохраняется благочестивый порядок, по очереди говорят тосты и хвалебные речи, но спустя где-то час и определённое количество выпитого атмосфера становится иной — менее официальной и более лениво-расслабленной. Гости пьют, болтают, разделяются на фракции по интересам за слишком большим столом, а когда первый голод удовлетворён, джентльмены позволяют себе покинуть зал: выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом или покурить. — Театральный сезон меня разочаровал. Я ожидал большего. — Согласен, «Король Лир» в этом году неприятно удивил… — Читали новый роман, который получил Букеровскую премию? — Лучше бы я этого не делала. Сплошь утомляющая пошлость… — Вы в этом году снова были в Испании? — Нет, мы нашли одно чудесное место на юге Франции. Там просто волшебно, настоящая сказка… Чужие разговоры доходят до Тейта обрывками. — Замечательно, что и ты здесь, — обращаются на этот раз к нему. — Тебя давно не было видно. Он поворачивается к сидящему в паре человек от него мужчине — с солидным брюшком, лысеющему, на вид безобидному. Владеющему самой большой конюшней в о́круге и таким количеством земли, что на ней можно расселить небольшой город. — Решил в этом году присоединиться, — Тейт изображает вежливую улыбку. — Замечательно, — кивает тот. — Ты теперь снова в семейном деле. — И мы очень этому рады, — напоминает мать, накалывая вилкой кусок дичи. — Ты и на стороне, как я слышал, карьеру сделал. — Да, моё продвижение было удачным. Однако, недостаточным по моим меркам, — уход из «Astra» объясняется всем именно так. — И ты в отличной форме, — оглядывает толстяк Тейта со смесью восхищения и вечной зависти дряхлеющей плоти молодости. — Нисколько не теряешь её после окончания спортивной карьеры. Ты, кстати, никогда не думал пробоваться в модели? — Нет, — он и правда не думал. — Отчего же? — Не считал это интересным. К тому же… — Бога ради, не будем о прозаичном, — вклинивается в разговор отец. — Скажем прямо — ну что такое этот модельный бизнес? Эскорт услуги под прикрытием. По сути девочки по вызову и такие же мальчики — та же проституция, только… — его речь прерывается так же резко, как и началась. — Ох, Элинор, ты не восприняла, надеюсь, на свой счёт? Тейт замирает, не вполне понимая о чём речь. Ситуацию тут же проясняет отец: — Ты же сама из модельного бизнеса — но это было так давно, что я и позабыл. К тебе мои слова совершенно не относятся. К тому же ты была… — отец делает паузу, будто роется в памяти, — прости, это всё происходило столько лет назад, что сразу не вспомню, но ты была настоящей звездой. Из разряда… супермоделей. Кажется, так было принято называть вас в то время. Он обхватывает сверху пальцами свой бокал: — По крайней мере некоторые журналы о тебе говорили подобным образом. Элинор ждёт, пока он отопьёт шампанское, а потом произносит: — Ты, конечно же, прав, Артур. Отец расплывается в не доходящей до глаз улыбке: — Люблю, когда женщины не спорят. Для меня это делает их особенно привлекательными. — Не имею привычки вступать в полемику, — Элинор тянется к своему бокалу. — Как предусмотрительно. Ведь для этого нужно иметь багаж знаний. А женщине, к её счастью, не нужно обладать интеллектом, лишь выглядеть обладающей им или, если уж выпала неудача его иметь, благоразумно его скрывать. — Лицо отца — маска вежливого высокомерия. — Дамы прекрасны прежде всего своей непосредственностью и лёгкостью, именно их ищут мужчины. Иначе какой от них прок? Он позволяет растечься вокруг молчаливому напряжению, прежде чем развеивает его: — Я шучу, разумеется. — О, я очень люблю шутки, — говорит Элинор, отпивая из своего бокала. — Хорошее чувство юмора я ценю больше всего. Она ставит шампанское обратно на стол и добавляет проникновенно: — К тому же мы все тут семья, не так ли? — Именно, Элинор. Отец скользит по её лицу отточенным взглядом, словно лезвием: — Рад, что ты не в обиде. И поверь, твой шарм не померк с годами. Вот его-то вполне можно сохранить, в отличие от увядающей со временем красоты. Пальцы с жемчужным маникюром гладят обод стекла: — Верю тебе безоговорочно. Уж кому я и могла бы доверять, так это тебе, Артур. Ты всегда был кристально честным человеком. Нельзя же обижаться на честность — это глупо. На губах отца улыбка, когда он обращается к своему старому партнёру, но смотрит на Элинор: — Хью, дружище, в такие моменты я понимаю, почему ты на ней женился. Когда помимо лица есть ещё и манеры, как тут устоять? Какое-то время они с Элинор пересекаются взглядами, но их молчаливый диалог прерывает мама: — Кажется, пора подавать десерт. Нужно отдать распоряжения на кухню. Она начинает оглядываться, искать Полли, отвлекать разговором других соседей и под этот шумок Тейт понимает — он может ненадолго уйти. Что он и делает. Он встаёт из-за стола, просачивается между обсуждающим политику трио и дамами, рассказывающими о своих впечатлениях о последних поездках, выходит в коридор. В холле около картины, изображающей что-то из древнегреческих трагедий, он останавливается, прикидывает, куда бы ему лучше скрыться от чужих глаз и ответ приходит почти сразу же. Библиотека всегда была для него любимым местом — не потому, что тут было красиво и загадочно, много дерева, звенящего хрусталя и пахло чем-то особенным, не потому, что здесь можно было залезть по лестнице на второй этаж и рыскать там или сидеть, читая очередную книгу и представляя себя её героем, а потому что место это отличалось от остальных комнат дома. Чувствовалось особенным — сильным, живым — наполненным настолько, что наполняло и Тейта. Оно было убежищем, куда можно было в любой момент прийти и где он ощущал себя реальным, настоящим — да, среди сотен выдуманных историй, в чужих мирах и фантазиях. Именно там он находил себя. Приближался к тому, от чего остальную часть времени его тянули совсем в другую сторону. — А, вот ты где, — раздаётся позади. Обернувшись, Тейт видит в дверях отца. Да уж, знает его, как облупленного. — Решил побыть в одиночестве. Как и ты, видимо, — угадывает он. Отец прикрывает дверь, неторопливо проходит внутрь, идёт в сторону Тейта — точнее, низкого столика, служащего здесь мини-баром — и останавливается рядом, подле высокого окна. Смотрит в него, на вереницу выстроенных на подъездной дорожке машин и падающий тихо снег, прежде чем устало выдать: — Грёбаные прилипалы. Не могу их долго выносить. А терпеть ещё до конца вечера. Он наклоняется к столику, чтобы налить себе выпить. — И всё же каждый год они здесь, — замечает Тейт. — Они нужны. Ну ты сам знаешь, как всё устроено. — Знаю. Раздаётся плеск виски и звон стекла, когда крышка вновь закрывает графин. — А со стороны и не скажешь, что тебе в тягость. — Эту способность я оттачивал годами, — хмыкает отец. — Тебе это тоже неплохо даётся. — Не так, как тебе. — Ничего, ещё научишься. Есть время. Он подносит стакан к лицу, ловит исходящий из него аромат тридцатилетней выдержки, затем медленно отпивает. А Тейт смотрит на янтарную жидкость, как она покачивается, переливается золотом в хрустале, и в голову его приходит нелепая мысль — а ведь в этом стакане в пересчёте лет больше, чем ему. Занятый своим наблюдением, он задумчиво повторяет: — Время… Отец переводит на него взгляд с толикой любопытства. — …мы всегда думаем, что оно у нас есть. Что мы можем им распоряжаться. А оно в этот момент нас поглощает. Любопытство сменяется усталостью: — Опять… — Что? Отец вновь отпивает из стакана и нехотя поясняет: — Иногда, когда ты был ребёнком, ты приходил ко мне со всякими странными мыслями. Вопросами. — Правда? — вскидывается Тейт. — Не помню. — Значит, ничего важного. Тейт хмурится, роясь в памяти, но она абсолютно чиста — никаких разговоров подобного толка. — Я правда ничего такого не помню. О чём я спрашивал? — Разную ерунду, — отмахивается отец. — Ну, что там могут придумать маленькие дети… Почему всё так, а не иначе? Почему взрослые правы и их нужно слушаться? Почему тебе нужно постоянно уезжать из дома? — он шумно выдыхает, водя по воздуху рукой с зажатым в ней стаканом. — Почему мы с мамой не можем быть всё время с тобой? — А почему вы не могли? Тейт сам удивлён, что из него это вырывается. — Потому что мы давали тебе то, что нужно, — поясняет отец так, будто Тейт вновь неразумный ребёнок. — Лучшее. Он правда в этом убеждён. Тейт смотрит сквозь окно на искусственный круглый пруд с фонтаном посередине — как в него медленно падает белый снег, собирается по краям на тонкой корке, постепенно тонет — засовывает руки в карманы, будто их деть некуда, и произносит: — А может, мне нужно было другое? — Другое? — в отце полно искреннего недоумения. — Посмотри, где ты в итоге. Да, усмехается Тейт, где он в итоге… Это рождает ожесточение (вызывать эмоции отцу всегда удавалось на отлично) и так хочется ему поддаться, но Тейт всё ж не поддаётся. Ждёт, когда оно притихает и постепенно гаснет, словно укрытое одеялом пламя. Последнее время это у него всё лучше получается — контроль не из подавления, а из чувствования себя, как она его учила… — Ты оправдываешь себя этим? — Тейту правда интересно, он больше не злится. — Оправдываю? — отец смотрит с непониманием. — Я этим горжусь. Не каждый способен дать такое своему ребёнку. — Да. Не каждый, — ухмыляется Тейт, поглубже засовывая в карманы руки. Голос отца становится холодней на десяток градусов: — На что ты намекаешь? Тейт сам не знает, зачем он ворошит старое, задаёт все эти вопросы — они возникают сами, будто рот произносит их быстрее, чем мозг обдумал. Наверное, это глупо — ввязываться в разговор с отцом на подобную тему, особенно сейчас, в момент праздника и вроде как общего единения — но Тейт так устал… Когда-то ведь придётся, так почему не сегодня? — Ты действительно считаешь, что всё сработало? Что то, где я сейчас, делает меня счастливым? — А разве нет? В тоне отца столь незамутнённое удивление, что Тейт понимает, почему так долго обманывался. — А ты когда-нибудь меня об этом спрашивал? — наконец-то отрывает он взгляд от тёмной воды. Отец вскидывает голову, презрительно щурясь. — Пфф… Счастье, — говорит он, как о чём-то грошовом и, вследствие, неприличном. Вновь отпивает виски, оглядывая свои владения. — Счастьем сыт не будешь. — Как я понимаю, это не то в моей жизни, что тебя интересует, — произносит Тейт после паузы, внимательно изучая его профиль. Отец даже не поворачивается, лишь кривит в знакомый серп губы: — Вот она, неблагодарность капризного дитя. Избалованного — впрочем, тут я сам виноват. Я давал тебе слишком много. — Слишком много? В этот момент в Тейте поднимается волна чего-то похожего на гнев, но на деле искреннего изумления. От него не бросает привычно в агрессию, наоборот — удивительно успокаивает, проясняет мысли. Делает некоторые вещи очевидными. Очищает их, смахивая с них налёт искажений и яда убеждения, который подливался в Тейта, сколько он себя помнит. — А разве нет? — сводит отец седые брови. — У тебя было всё — вещи, няньки, развлечения… И деньги, чтобы прикрывать то дерьмо, которое ты вечно творил. Тейт снова спрашивает, хотя знает, что бессмысленно: — А ты не думал, почему я это делал? Он прекрасно понимает, что от отца ответа он не дождётся. Впрочем, он его и так знает — причину, по которой бунтовал. У отца в процессе воспитания ведь было только два метода: либо наказывать своим отсутствием, либо вовсе не замечать. А ещё возлагать на Тейта слишком много надежд и при этом не спрашивать — а чего ты сам хочешь? Что тебе интересно?.. И в итоге родился протест, как попытка сказать — хотя бы заметь меня. Спроси меня, кто я? Как я узнаю, кто я, если ты меня не спрашиваешь? Как я узнаю, какой я, если ты на меня не смотришь? Ведь родитель — это единственное зеркало, которое есть у ребёнка… — Я тебе не психоаналитик, — отсекает отец одним махом. — Впрочем, если нужно, я оплачу тебе и его. Тейт усмехается, медленно кивая: — Ты прав — ты всегда помогал мне, это правда. Но и требовал в ответ. — А ты думал, бывает как-то иначе? — уголок губ отца коротко дёргается. — Мир, в котором мы живём, просто так ничего не даёт, за всё нужно платить. — Мир — наверное, — вновь кивает Тейт, — но ты мой отец. Родитель ведь должен любить. На этот раз он сомневается, дольше думает — и всё же произносит, вытаскивает на свет то, что так долго прятал в самой тёмной комнате и на что сам себе не разрешал смотреть: — Пап… а почему ты не можешь меня просто любить? И слышит ожидаемое, предсказуемое: — Не понимаю о чём ты. — Почему я всегда должен для этого что-то делать? Странно — Тейт думал, что в этот момент, когда истина обнажится, мир рухнет. А этого не случилось. Говорить больно, но и освобождающе: — Знаешь, я всё никак не мог понять: с одной стороны, тебе на меня было плевать, а с другой ты всегда поощрял во мне желание быть первым, будто будь я первым — и ты меня полюбишь… Но не полюбишь, ведь так? Каким бы я ни был, сколько бы наград ни выиграл. Именно сейчас Тейт с удивительной чёткостью видит, как оно всё было. Выстраивалось в его жизни. Да, его и пальцем никто не тронул, он не знает каково это, когда тебя бьют или когда на тебя кричат, но он точно знает — каково это, когда тебя давят и тебе нужно выкручиваться, потому что ты мал, слаб и зависим. А когда ты в зависимом положении и на тебя давят разными методами ты должен выбирать внутри себя между тем, чего ты действительно хочешь и тем, чему должен соответствовать — элементарно, чтобы выжить. Порадовать папу. И ты радуешь, превращаешься в то, что ему потребно. Даже если его запрос — «стань чудовищем, чтобы я использовал тебя на охоте и демонстрировал своей свите, как личное достижение». Тейт точно знает, каково это — попытка угодить родителю, который никогда не может быть тобой доволен. По одной просто причине — он не видит собственного ребёнка, он на него не смотрит. Впрочем, он и на себя-то никогда не смотрел. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — бросает отец более раздражённо. — Я хочу того же, что и тогда, маленьким — хочу понять, как всё должно быть, — Тейт сам поражается тому спокойствию, которое его наполняет. — Между нами. Отец выглядит так, будто крайне утомлён этим разговором: — Ты вечно склонен всё усложнять. А всё просто: я говорю, а ты делаешь. — Почему? — Потому что я знаю, как всё работает. И этому тебя учу. — А мои чувства? Отец кривится, будто Тейт сказал нечто непристойное: — Чувства… Это — самое дешёвое, что могут дать люди. Они переменчивы, они пусты, они делают тебя уязвимым. Ты хочешь быть уязвимым? — А если да? — Тогда ты проиграешь. Тогда тебя выпотрошат первым. Господи, Тейт воочию видит сейчас то, что направляло его все эти годы. — А если нет? Если я найду того, кому смогу доверять? Выражение гадливости на лице отца проступает чётче. — Надежда — это утешение слабого, — чеканит он. — Именно с ней он остаётся, когда его кладут на разделочный стол. Он берёт паузу, допивая остатки виски в своём бокале. — Так что прекрати все эти метания и делай то, что до́лжно. Так ты получишь всё. Прогнёшь этот мир и поимеешь, — аккуратным движением стакан ставят обратно на стол. — Я знаю — это то, что тебе на самом деле нужно. Ты же мой наследник. Тейт всё понимает, и всё равно его бьёт это наследник. Не сын. — Это то, что тебя устроит? Таким я тебе нужен? — Тейт спрашивает, понимая, что сейчас решается всё. — Да. Отец говорит это ровно, с полным осознанием. — Что ж — спасибо, что ответил на мой вопрос, — произносит Тейт, а внутри прорастает знакомая колкая изморозь. — Пожалуйста, — с отцовским льдом она даже не сравнится. — И запомни этот момент хорошенько, больше мы об этом говорить не будем. Давай без патетики. Отец полным достоинства жестом одёргивает лацканы своего пиджака и поправляет уголок шёлкового платка в кармане. Удовлетворённый результатом, он произносит: — Никак не могу понять, чем ты вечно недоволен. Ведь у тебя есть то, о чём многие и не мечтали. И я сейчас не о вещах или привилегиях. — Отец смотрит на него в — неужели? — истинном одобрении: — Зубы, вот твой истинный дар. Настоящие клыки, которыми ты можешь вырвать из этой жизни всё, что угодно. Да, этому тебя учил я, я это в тебе поощрял, но оно в тебе было — иначе так хорошо бы не прижилось. Не забывай об этом. Это твоя натура. — Узкие губы складываются в мягкую ухмылку, а глаза буравят Тейта насквозь: — А ты что, хотел бы избавиться от неё, вырвать зубы?.. Кем ты после этого станешь, ты не задумывался? А стоит. Да уж, в искусстве выискивания слабых мест в человеческих душах отец всегда был мастер. — Я никогда тебе не говорил, но твои выходки… — он смягчается и выглядит так, будто ему можно верить, что фатальная ошибка. — Они мне чем-то даже нравились. Они говорили о том, какой ты породы, выдавали твои инстинкты. Показывали, что у тебя есть яйца. А нынче это преимущество — в мире холёных кастрированных самцов и несостоятельных моральных импотентов. Отец демонстрирует Тейту то, чего тот так долго искал — одобрение: — Говорят «природа на детях отдыхает», но не в твоём случае. Ты взял от меня лучшее. Так не будь идиотом, цени это. Тейт не покупается — это очередная ловушка. Хотя раньше… За входной дверью раздаётся шум, она открывается и на пороге возникает мама: — Артур, гости ждут. Отец молчит, держит Тейта взглядом, а потом отвечает, на неё не глядя: — Конечно, дорогая. Иду. Ещё раз огладив лацканы пиджака и проверив запонку на левой руке, он разворачивается к ожидающей его матери, но перед тем, как идти, невозмутимо бросает Тейту: — Мне нужно обработать Хью, а ты займи Элинор. Кажется, этой суке ты нравишься. Дверь за ним тихо закрывается. Тейт остаётся один… Странное чувство — разрешения, исхода. Завершения. Он не может пока всего понять, полностью осознать последствий, но сейчас свершилось то важное, к чему Тейт шёл очень и очень долго. Этот разговор — неожиданный, но такой необходимый — был самой честной вещью между ним и его отцом за всю жизнь. Именно в нём Тейт смог преодолеть свою слепоту, наконец-то открыть глаза и увидеть отца. Только спустя все эти годы Тейт по-настоящему с ним познакомился и это открытие, несмотря на его вроде как очевидность, было сокрушительным. А ещё… Отец в очень многом прав насчёт Тейта. У него и впрямь есть зубы — всегда будут, в этом он на свой счёт не обманывается. За все эти годы Тейт вырастил их, отточил и… что? Вот они у него — отлаженный как часы механизм — но ему от них нет радости. Да, он умеет их использовать (даже любит, так приучен), но что его с ними ждёт, какая жизнь?.. Вечно быть на охоте? Постоянно выискивать очередную жертву, идти вперёд, завоёвывать, отбирать? Быть в поиске, в гонке — до тех пор, пока не объявится более сильный и не завалит его, став новым вожаком? Или ещё хуже: произвести на свет своё подобие, чтоб воспитать его по своей вере, сделать тем, что надобно и всё ради одного — чтобы передать бразды правления и потом наблюдать, как уже он сражается, ломает, убивает во имя великой цели, которая на самом деле даже не его… Тейт медленно прикрывает глаза. Он устал. Устал быть в этом, бесконечно расплачиваться с отцом за всё. Когда его долг будет выплачен, когда он освободится? Ответ прост — никогда. У него не будет своей жизни, своей воли — он всегда будет исполнять чужую. Быть тем, чем нужно, брать то, на что укажут, отрезать при этом чувства, отрезать от себя. И только она не стремилась его менять, принимала любым. Рядом с ней он мог быть тем, кем его сотворили — «сыном Вельзевула» — оставаться им и не стыдиться этого. Ради неё ему хотелось… меняться? Нет — узнавать себя. И на самом-то деле он уже сделал это, пока был с ней. Тоска в нём снова оживает, разевает пасть, подраненно скулит — как же он скучает. Как же ему хочется перегрызть прутья и вырваться… Он стоит какое-то время в полутьме, а потом пьяной походкой — хоть ни капли не пил — идёт к выходу. В холле слышит взрывы смеха, разговоры, звон бокалов из гостиной и понимает, что не может туда вернуться. Сворачивает в прихожую, чтобы взять пальто, накидывает его на плечи и выходит на улицу, в темноту парка. Укрывшись под навесом арки, он приваливается к её каменному боку и в какой-то странной отрешённости застывает, наблюдая, как снег падает всё сильнее, заметает дорожки, фигурно выстриженные кусты парка, постепенно превращается в настоящую метель. Хочется остаться в этом на ближайшую сотню лет. Вот так стоять, наблюдая за порхающим белоснежным роем, и не думать ни о чём. Просто выключить мозг, ничего не делать, не принимать никаких решений… В кармане вновь подрагивает телефон и на этот раз это не уведомление, а входящий звонок. Тейт отвечает, хоть сейчас ему не хочется ни с кем говорить — но это тот, кто является исключением. — Здарова, — звучит в трубке задорное. — И тебе привет, — голос Тейта в противовес усталый. — Хотел проверить, как ты. Жив ещё там? — Едва. — Крепись, дружище, — настраивает друга Флип. — Семейные ужины — та ещё канитель. Он даже не представляет, насколько. — Ничего, вот вернёшься обратно и мы с тобой оторвёмся, — обещает он. — Ты в городе остаёшься? — удивляется Тейт. — Разве не едешь... — Домой? Я собирался, но на праздники полный загруз, одному клиенту всё надо прямо сейчас, — бурчит недовольно Флип. — Так что вряд ли вырвусь. Зато заработаю хорошо и спокойно после нового года поеду. Обещали дать несколько дней, хоть отпуска мне до лета не видать. Точно же, новая работа. — Не жалеешь, что ушёл из «Astra»? Ты не обязан был… — Пфф… Да пошли они! — Флип издаёт забавный звук, похожий на чиханье мопса. — Я ж тебе говорил — Атертон мне всю плешь проел на последнем проекте, я и так слишком там задержался. А здесь мне нравится, свободы больше и ребята классные — никаких вредных старпёров, ничерта не понимающих, но мотающих тебе нервы. Мы правильно оттуда вместе свалили. — Ну, у меня-то других вариантов не было. Флип замолкает, пыхтит в трубку, а потом говорит уже серьёзней: — Слушай, ты там точно в порядке? Я знаю, ты не особо любишь говорить о предках, но я ж соображаю, вижу, что с ними напряг и… переживаю за тебя, короче. Ох уж эта фамильная забота Райтов. — Сейчас лучше, — говорит Тейт, что Флипа крайне приободряет. — Блин, ну я рад, — шуршит он трубкой. — Ты, если что, звони в любой момент. Если поговорить надо и всё такое. — Позвоню. — А как вернёшься, давай ко мне — я поесть чего-нибудь офигенного сварганю, кино посмотрим, — его голос становится призывно-интимным. — Я тебя даже в кроватку спать положу и сказку на ночь почитаю. — Дурила. Тейт тихо смеётся — Флип вот реально человек-солнце. Есть в кого. — А как… Слабак, идиот и слабак, но он не может ничего с собой поделать: — …мама? — Нормально, — отвечает Флип как ни в чём не бывало. — Она не спрашивала… — боже, как же жалко даже в его голове это «обо мне». Тейт благоразумно заменяет: — почему ты ушёл с работы? — Да я сам ей рассказал. Она одобрила — ты ж её знаешь, она не критикует, а сразу поддерживает. — Знаю. В груди больно щемит. Это такая глупость, полное безумие, но коснувшись её в разговоре, Тейт не может отпустить, пойман в момент слабости и его будто прорывает: он совершает ещё одну глупейшую вещь — впрочем, он оправдывает себя тем, что просто хочет знать, что она в порядке, что у неё всё хорошо: — А она… по-прежнему одна? — В смысле — в доме? Ну да. Тейт аж зажмуривается, очень стараясь не думать, насколько странными могут показаться эти его расспросы. — В смысле — встречается с кем-то? — он пинает носком брендовых дерби выпавший снег и говорит с максимальной непринуждённостью, на которую только способен: — За ней вроде ухаживал один друг детства, мы как-то пересекались с ним после регаты. Флип сразу понимает о ком речь: — Генри?.. Не-е. Она с ним встречаться не будет — он уехал же. Со шведкой какой-то или датчанкой — ты бы видел её, такая шикарная фифа — у них роман вроде как. К тому же мама что-то там говорила про чувства, которые у неё не прошли. К отцу, наверное. Хотя даже я понимаю, что пора отпустить, нужно жить дальше… Чёрт! Последнее Флип произносит торопливо. — Так, тот клиент чего-то звонит. Я наберу тебе завтра. С Сочельником, дружище!.. В трубке слышатся короткие гудки. А Тейт замер, всё не может её отключить, держит телефон подрагивающей рукой, пока в голове, как на карусели, крутится одно и то же. Чувства, которые не прошли… Не может же быть, чтобы она… А он? Он по-прежнему только о ней и думает. — Прячешься? — звучит за его спиной. Тейт резко оборачивается. — Очень тебя понимаю, — издаёт Элинор тихий смешок. Неспешной походкой, заметая высокими каблуками пушистый снег, она подходит ближе и тоже укрывается под навесом. Достаёт из кармана белого соболиного манто пачку сигарет — не тонких, а самых обычных — вытряхивает из неё одну, матёрым жестом вкладывает её между губами и начинает искать в кармане ещё что-то, очевидно зажигалку. — Вот решила тоже ненадолго выйти из преисподней, чтоб глотнуть свежего воздуха, — продолжает она шарить в кармане. Тейт наблюдает за её действиями в молчании. — Проклятье, куда она делась? — сетует Элинор. — Надеюсь, вы не расстроились из-за отца, — почему-то говорит Тейт, хоть и понимает, ей его поддержка не нужна. — Он… — Ты же не собирался сказать «ненарочно»? — поднимает Элинор брови и выглядит немного комично с зажатой между губами сигаретой. — В его мире случайностей не бывает. Наконец-то она извлекает зажигалку. — Конечно не расстроилась. Я бы удивилась, если бы было по-другому. — Привыкли? — Будто у самого иначе. Тейт протягивает руку и когда в неё кладут зажигалку, галантно щёлкает ей, подпаливая чужую сигарету. — Ну и как тебе? — будто бы увлечённо рассматривает Элинор её тлеющий кончик. — Что? — Жизнь после возвращения. — Разве это жизнь? На её лице возникает понимающая усмешка: — Согласна. И всё же мы здесь. Она непринуждённо, бесспорно красиво вкладывает сигарету в обведённый карминно-красным рот, глубоко затягивается и выдыхает терпкий дым. Её рука застывает в воздухе, рафинированным жестом удерживая тлеющую сигарету, пока глаза с цепкостью прикидывающего добычу взломщика рыскают по силуэту горящего огнями дома. В обоюдном молчании она делает одну затяжку, другую, каждый раз выпуская в воздух густой дым, смешанный с паром дыхания. — Спасибо, кстати, — вдруг говорит она и тут же поясняет: — Я о той сделке. Кажется, я так тебя и не поблагодарила. Элинор стряхивает пепел куда-то в снег: — Отличное вложение. А ведь ты мог бы отдать его отцу. — Нет. — Что так? — смотрит она удивлённо, а потом произносит с мягким прищуром. — Да ладно, мы же семья, мне ты можешь сказать. Тейт хмыкает — шутку оценил. — Я бы не смог пойти ни к кому другому. — Почему же? — Вы… — удивительно, но это правда: — Только вам я мог доверять. — Как опрометчиво, — прищур становится тоньше. — Возможно. Но вы всё же сохранили фирму и соблюли все условия. — Не имею привычки отступать от своего слова, — говорит Элинор обыденно, даже скучающе. — Слава всевышнему, что Артур был занят возвращением блудного сына и плевать хотел на то, что тот с собой принёс и какую сделку протащил через совет директоров. Она его совершенно не интересовала, чем он избавил меня, как одного из акционеров, от лишних юридических хлопот. Элинор кидает на Тейта колкий взгляд, выжидает, а потом протягивает ему пачку. Тот долго не раздумывает и забирает из неё сигарету. На вкус она оказывается крепкой, совсем не женской и поначалу ему обжигает дыхалку, но потом он привыкает. Вместе они стоят, курят и смотрят на падающий у их ног снег… — Как думаешь, в этом году ты был хорошим мальчиком? — внезапно спрашивает Элинор. Тейт поспешно выдыхает дым, которым перед этим затянулся и смотрит на неё в недоумении, в то время как она — само спокойствие. — Насколько я помню, так всегда спрашивает Санта, прежде чем вручить подарок, — она строит забавную мину: — Я, конечно, не он, но подарок для тебя у меня есть. Элинор лезет во внутренний карман манто, достаёт оттуда скрученный листок и передаёт его Тейту. Тот берёт его с опаской, разворачивает, читает… — Тут всё в общих чертах, полную версию я оставила для официальной передачи документов, но суть ясна. На лице Тейта проступает растерянность: — Я не… понимаю. — Да ладно. Он поднимает на неё изумлённый взгляд: — Я владею половиной фирмы? Элинор делает вид, что заглядывает в листок: — А, да — там так и написано. — С правом выкупа вашей доли за… — он вновь смотрит на цифры на бумаге, удерживает её враз ставшими скованными пальцами, отчего сигарета с тихим шипеньем падает в снег: — ту же сумму, что и приобреталась? Элинор беспечно пожимает плечом: — Я не против быть с тобой партнёрами — финансировать твои проекты, возможно, привести новых клиентов — но если захочешь быть единоличным владельцем, то препятствовать не стану. Тейт вновь вскидывает на неё взгляд, полный непонимания: — Но она теперь стоит гораздо больше, а после заключения спонсорских контрактов и оформления королевского попечительства… Вы понимаете, какие это деньги? Элинор смеётся и этот смех, несмотря на мягкость, кажется зловещим, ведьминским: — А ты понимаешь? У Тейта от него мурашки по загривку ползут. — Зачем вы это делаете? Вы готовы отдать мне всё? — Я даю тебе шанс. — С чего бы? — С того, что эта фирма и этот городок для тебя не пустой звук. — Доверяете мне? Элинор ухмыляется: — Не тебе. А тому, что тебе там так дорого. — И что же… — Милый, есть только одна причина, по которой мужчина так меняется, — произносит Элинор, эффектно удерживая сигарету. А потом беспечно машет ею, совершая в воздухе круг: — А, впрочем, считай, что я охренительно щедрая твоя фея-крёстная. Тейт крепче сжимает в руках договор, пристально смотрит на неё, застыл в опасливом молчании. Как вдруг говорит: — Расскажите мне. — Что? — Вашу историю. Мне нужно её знать. Элинор враз меняется. Она наблюдает за Тейтом — долго, потяжелевшим стылым взглядом, — а потом отводит его, оглядывая укрытый снегом парк: — Почему нет? И всё-таки сохраняет тишину — столько, что часть сигареты истлевает в пепел. — Твой отец верно сказал — я была в молодости моделью, — начинает она резко. — Это помогало мне оплачивать учёбу, а стоила она прилично. Родители были небогаты — отец преподавал историю в школе, а мама литературу — так что кроме достойного воспитания они мало чем могли меня обеспечить, а я хотела выбиться в люди. Очень. И как-то в одном кафе, пока задания делала, меня заметил один агент и предложил работу — я сразу согласилась. Это были живые деньги. Она вновь прикладывается к сигарете, проветривая лёгкие терпким дымом. — Поначалу мелкая работенка, потом посерьёзней, а потом… Элинор не меняет выражения лица и всё же очевидно, насколько глубже она уходит в свои воспоминания. — У меня было кое-что помимо пухлых губ, худобы, модных блондинистых волос и желания выбраться в большой мир — мозги. И их я использовала, — тронувшая её рот улыбка почти горделива. — Артур, как ни мерзко признавать, в чём-то прав — модельный бизнес и впрямь во многом грязный бизнес, продажа себя. Причём иногда буквально. Многие девочки делали это, получали кратковременную выгоду, часто к этому примешивались алкоголь и наркотики, но я была умнее. Потому что искала добычу покрупней. Усердно вкалывала, выросла в плане гонораров, приобрела репутацию, попала в любимчики к модельерам. Работала с Вивьен, Ральфом и Тьерри — на показе последнего я и познакомилась с Хьюго. Она замолкает, покручивая наманикюренными пальцами жёлтый фильтр. — Знаешь, я ведь правда в него влюбилась, — говорит она меланхолично. — Он был умный, красивый. Утончённый, с чувством прекрасного, смешной — совсем не такой, как сейчас. Головокружительно ухаживал — мы объездили с ним все музеи Европы и замки Франции. И он тоже меня любил. Пока… Тейт внутренне подбирается: — Что произошло? — Что и обычно — жизнь. Элинор выпускает тонкую струю дыма в стылый воздух. — Когда мы начали пытаться завести ребёнка выяснилось, что у нас с этим проблемы — какая-то несовместимость. О донорстве не было и речи, Хью стать отцом очень хотел — думаю, он соревновался тогда в этом с Артуром, ты как раз недавно родился и Хью грезил о сыне. Что тот сдружится с тобой, как он с Артуром, и вы станете новым поколением правителей. Я тоже хотела ребёнка и для этого пришлось проходить разные процедуры, исследования, лежать в клиниках, — а потом чудо свершилось и я забеременела. Как ты понимаешь, Хью был на седьмом небе. Он всегда чувствуется — трагичный поворот истории. — Но… — Но. Элинор медленно вздыхает: — Мужчины с трудом выносят, когда внимание переключается с них на что-то другое. Они сами как дети — должны чувствовать себя любимыми, важными, особенными. Оказаться на заднем плане для них невыносимо. Она мягко стряхивает пепел: — Артур всегда умел влиять на людей — этого у него не отнять. А меня он невзлюбил сразу же, я не попадала под тот типаж, который бы он одобрил. К тому же у меня было влияние на Хью, а Артуру тот нужен был целиком — его доля, голос, акции и отдавать это какой-то пришлой девке он не собирался. И пока я лежала по клиникам или под присмотром домашнего врача, твой отец начал обрабатывать моего мужа. Я Хью не оправдываю, нужно было своей головой думать, но он Артуру во всём доверял, подражал, хотел быть, как он. Чем тот и пользовался. Про вторую жизнь твоего отца ты знаешь, как и все вокруг, он всегда считал свои романы на стороне нормой, но для меня… Её лицо застывает резной маской. — Когда я всё узнала, до родов оставался буквально месяц. Было так больно, что чуть с ума не сошла. В помутнении я собралась и поехала в тот проклятый отель. Устроила сцену, грозилась убить их, себя, требовала развода — плохо помню, что тогда было… Кроме единственной вещи — Артура, когда он удивительно быстро явился по звонку Хью. — И он… Элинор вновь глубоко затягивается и медленно выдыхает смешанные дым и пар: — Ты знаешь своего отца— он умеет уничтожать, не повышая голоса. Он вывел меня из номера и всё доходчиво объяснил — кто я, что я, и где моё место. Сказал, как оно всё будет — лучшее, на что я могу рассчитывать, это подачка перед тем, как меня выкинут, потому что я никто, просто красивая сука. Ребенка у меня, само собой, заберут. Лишат всего. Так что если я хочу продолжать носить «Chanel», пить «Cristal» и быть рядом со своим ребёнком, мне следует успокоиться, принять то, что здесь случилось, и в будущем быть посговорчивей, уметь вовремя не замечать определённые слабости моего мужа. Потом он вызвал мне такси и оправил восвояси — разобранную на куски, едва живую. Тейт уже всё понимает. Элинор говорит много тише, пока смотрит куда-то перед собой в темноту парка и дальше, в сплошь чёрную стену леса за ним: — Иногда я думаю, что это было мне предначертано потерять его. Что у него попросту не было шанса родиться, потому что всё было изначально кем-то определено, — её губы трогает горькая улыбка. — Женщины много чего себе придумывают, чтобы оправдать то, что им пришлось вынести. Всё давно пережито, но Тейт её чувствует — боль. — Я потеряла столько крови, что еле выжила. Когда Хью увидел меня после всего в больнице, он рыдал. Раскаивался, умолял простить, готов был для этого на что угодно — лишь бы я дала ему второй шанс, лишь бы мы снова попробовали стать настоящей семьёй. Я поначалу прогоняла его, но потом уступила, согласилась — с условием, что он подпишет брачный контракт и сделает это немедленно. Я думала, Артур влезет, отговорит его, но горе, желание всё исправить и чувство вины оказались сильнее — из них, особенно из последнего, Хью сделал то, что я потребовала. Голос Элинор звучит удивительно ровно: — А потом выяснилось, что я больше не могу иметь детей. Тейт колеблется, и всё ж озвучивает то, что для него очевидно — ему кажется, что для самой Элинор это необходимо: — Но когда вы заставили подписать Хью контракт, вы уже об этом знали. Он смотрит на Элинор… Да, в восхищении. В том самом, которое вызывает сила — по природе своей чудовищная, ужасающая явленным бессердечием. — Вы вернули ему то, что хотели сделать с вами — привязали, чтоб терзался, а уйти не смог. Элинор медленно переводит на него свои ярко-голубые глаза. — Какой умный мальчик, — в них тоже лёд, но не как у отца. — Ты знал, что интеллект передаётся по женской линии?.. Это говорит о том, что твоя мать отнюдь не дура. Серьёзно, я даже в чём-то её уважаю. Жить столько лет с твоим отцом и выдерживать его прихоти — должно быть, она из породы цельнометаллических стерв. Впрочем, другие здесь не живут. Её карминно-красные губы постепенно растягиваются в улыбке, в которой нет веселья. — Когда ты полностью уничтожен, когда ты на самом дне, у тебя есть два пути: либо поддаться боли, жалеть себя и потерять всё, действительно стать никем, либо взять себя в руки и использовать ситуацию в свою пользу. Улыбка постепенно меркнет: — И вот так мы с Хью пришли к тому, где мы сейчас. Элинор скользит глазами по чертам Тейта, рассматривает их в любопытстве, смешанном с глубоко запрятанной грустью, а потом медленно поднимает руку — другую, не ту, в которой зажата тлеющая сигарета — и касается его щеки. — Моя девочка сейчас была бы ненамного младше тебя, — кожу гладят самые кончики пальцев. — Возможно, вы бы и вправду сдружились. А возможно, ты женился бы на ней и у вас были бы чудесные дети, которых я бы баловала и качала на руках — но этого никогда не будет. Восхищение ею почему-то сменяется тем чувством, от которого ладони покрываются липкой испариной. — Не понимаю, как после всего этого вы можете… — Милый, я всё могу, — пальцы теперь касаются властно, весомо. — Это то прекрасное, что ты выносишь после полного сокрушения, — острые края переливающихся перламутром ногтей слегка царапают кожу. — В конце концов ты научаешься этому — подавлять свою боль до тех пор, пока не превратишься в камень. Метель усиливается, заметает снег даже сюда, пытается бросать его в лицо и Элинор заботливо поправляет воротник пальто Тейта, а потом и свой, кутаясь в серебристый под искусственным светом мех до самого подбородка. Она смотрит прямиком на Тейта и только сейчас он замечает, что в чёрной дроби её зрачков не темнота, а отражённое сияние висящего над аркой фонаря, от которого глаза Элинор кажутся светящимися, не вполне человеческими. — Ты спросил меня, зачем я это делаю? — Ответ простой. Ветер срывает с остатков сигареты последний пепел и раздувает её жёлтое око. — Нет худшей боли, чем лишиться ребёнка. Нет лучшей мести твоему отцу, чем отобрать у него его наследника. Такой резон тебе годится? Тейт не ошарашен подобным откровением — правду он всегда ценил. — Вы используете меня. — Использую. — Но и помогаете. — И помогаю. Женщины думает про себя Тейт. Только они могут разрушать, всё равно при этом созидая. — Но почему вы не сказали мне об этом сразу, зачем ждали? Догадка приходит тут же: — Ну конечно — отец должен был сначала получить то, что у него заберут. Почувствовать вкус победы, прежде чем познать поражение. Элинор уважительно приподнимает бровь. — Я же говорю — умный мальчик, — она кивает на листок в его руке, — потому даю эту возможность, хоть она и не нужна тебе, это просто предлог. Ведь не цепи же нас держат, а то, что у нас в голове. Она говорит плавно, как–то даже умиротворённо: — Я осталась, потому что сама так решила. Потому что во имя благословенной мести я готова отре́зать часть от себя — для меня это приемлемая цена. Так что не жалей меня — я вот себя не жалею. Я там, где выбрала быть. А ты… Её голос становится тише, но таким, что бьёт каждым словом: — Выходи. Беги из этого нахрен. Потому что в итоге оно тебя сожрёт. Он сожрёт. Элинор кивает в сторону освещённой золотом гостиной: — Ты хочешь быть им?.. А ты станешь им. Тейт молчит, замирает, пропускает через себя её слова… Она права: он может выйти, мог в любой момент — это клетка без замка, замок лишь в его голове… Он оборачивается и смотрит на тяжёлую входную дверь сияющего огнями дома: — Не хочу туда возвращаться. А ведь там всё — не только ключи, банковские карты и наличные в пухлом бумажнике. — Эй! Элинор кидает в его сторону брелок управления с характерной звериной символикой, который Тейт ловит одной рукой. — Думаю, с моим «Ягуаром» ты управишься. Да уж — охренительно щедрая фея-крёстная. — Удачи, малыш, — она коротко ему подмигивает. — А теперь прости, мне нужно сообщить новость твоему отцу. Она разворачивается, отчего её пепельные волосы красиво взметаются, и эффектной походкой, которой когда-то покоряла подиумы, идёт в сторону дома. Несмотря на годы, она всё ещё королева — Тейт сказал бы, Снежная. Он провожает её взглядом, запоминает этот поворотный, на самом деле, для них обоих момент, а после отворачивается и идёт совсем в другую сторону, к выстроенным в ряд машинам. Для него всё просто: есть место, где тебя приучают к тому, что любить нужно за что-то и место, где ты знаешь — тебя можно любить за тебя. Выбор очевиден. *** Аэропорт встречает Тейта яркими огнями, закрытой парковкой, на которой спорят какие-то водители, и опущенным на пути шлагбаумом. Полная неразбериха. Впрочем, чего ещё он хотел от кануна Рождества? Тейт пытается подъехать с другой стороны, едва не застревает в мешанине снега, так что ему приходится сдать назад. Он снова кружит, тычется по всей округе в поисках места и в итоге бросает машину на первом попавшемся — он надеется, что успеет вернуться, прежде чем её обнаружат и утащит куда-нибудь эвакуатор. Внутри светло, тепло и пусто — таких сумасшедших, как он, желающих улететь куда-то именно сегодня, единицы. — К сожалению, часть полётов отменена из-за снегопада — оповещение было сделано ещё утром, — отвечает ему девушка в форме. — На остальные билеты раскуплены. Ожидаемо, но он ведь мог надеяться? — Может, есть варианты? Бизнес-класс, какой-нибудь частный рейс? Девушка смотрит что-то на экране, ищет, а потом произносит: — Ничего. — А возврат? — Сожалею, — машет она головой в отрицании. — В любом случае в вашем направлении прямых рейсов нет. — Она вновь обращается к компьютеру. — Можно было бы улететь в Хартфилд, но последний на сегодня рейс закрыт. Остаётся ещё Уилшир, но мест на него нет. В крайнем случае можно было бы вылететь в Галстоун, но опять же — всё скуплено подчистую и вряд ли кто-то откажется от билета. К тому же он в ста километрах и оттуда нет прямого транспорта. Если только вы наймёте машину, но сейчас найти авто… Честно говоря, Тейт в таком состоянии, что готов добираться на попутках или на своих двоих. — Вы, конечно, можете остаться здесь на ночь, но вряд ли случится чудо. Она пожимает плечами: — Простите, ничем не могу помочь. Девушка сочувствующе смотрит на него, а потом говорит: — Если вам нужно срочно, то советую попробовать сесть на поезд. Это единственный вариант, как можно уехать в ближайшие сутки. — Спасибо, — кивает Тейт. Он издаёт обречённый вздох, мнётся, смотря на табло, на котором пустые поля чередуются с надписью «отменён», а потом спохватывается, вспоминая о брошенной им машине, и идёт к выходу, чтоб вернуться на парковку. Лавирует между густо наставленными авто, ныряет под закрытый шлагбаум… И видит, что «Ягуар» уже собираются эвакуировать. — Эй! Стойте! Тейт подбегает к машине. — Вы превысили лимит ожидания, — говорит работник службы аэропорта. Он записывает что-то, фиксирует, а потом даёт знак водителю эвакуатора, отчего Тейта бросает в холодный пот, а потом в жар — нет, только не это! Только не застрять здесь именно сейчас!.. В нём ещё теплится надежда, что он успеет хоть на какой-нибудь поезд — о том, чтобы ехать на машине в такой снегопад не может быть и речи. — Я понимаю, но мне срочно нужно попасть на вокзал, — пытается он всё остановить. Работник аэропорта, коренастый крупный мужчина с окладистой бородой и достаточно добродушный на вид, тяжело вздыхает — намечающийся скандал его вовсе не радует: — Я тоже понимаю, но вы нарушили условия парковки. — Возможно, но у меня крайняя необходимость, — настаивает Тейт. — Я бы хотел помочь, только штраф вам уже выписан. Я не могу обойти систему. — Я заплачу, сколько нужно… Твою мать, у него же в карманах абсолютно пусто! — Я переведу деньги… Работник смотрит на гламурный прикид Тейта, на хищные глазницы фар чёрного с серебром «Ягуара» и как-то меняется. Приосанивается, крепче сжимает в руках планшет и спокойно произносит: — Конечно заплатите, в муниципалитет. А если вы думали, что мне, то я денег за попустительство правилам не беру. Тейт на это подкидывается: — К чёрту правила! Их всегда можно обойти… — он сам понимает, что всё портит, но эмоции берут верх. — Верните машину! — К сожалению, это невозможно. — Но мне нужно… Я должен ехать!.. — напирает он, распалившись не на шутку — неужели этот бюрократ не понимает, что обрекает его на то, чтобы застрять тут как минимум до утра? — Не на этой машине. Эвакуатор уже увозит «Ягуар». — Сука! — рвётся из Тейта и он бросает в лицо напротив: — Обязательно быть таким уродом? — Уродом? — приподнимаются густые брови. Добродушие сменяется на тяжёлый прищур и холодную вежливость: — Я просто делаю свою работу. Мужчина разворачивается, машет рукой водителю и удаляется прочь. Из Тейта ему вслед выплёскивается злое: — Мудила. Его наверняка слышат, но это вряд ли уже имеет значение. Какой-либо транспорт Тейт сейчас вряд ли найдёт, в такую пургу на такси вообще не стоит рассчитывать, так что он скорбно смотрит вслед отъезжающему «Ягуару», медленно поворачивается и бредёт обратно к огням аэропорта. Зайдя сквозь автоматически отъезжающие двери под его стеклянный купол, Тейт потерянно стоит около табло, уставившись на единственный открытый на нём вылет, а потом садится в одно из кресел неподалёку. Ночка предстоит длинная. Мыслей в голове — ноль. Точнее, идей. Хотя его поездка сюда была изначально дурацкой затеей — на что вообще он рассчитывал? Как полоумный бросился в аэропорт (тоже мне, герой кино), пытался выцыганить билеты, качал права с работником парковки… Блин, вот это было особенно позорно — сейчас, когда эмоции схлынули, Тейт это понимает. Ему самому неприятно, как он вёл себя — как мажор, которому всё позволено. Знал же, что проштрафился, и всё равно устроил сцену в лучших традициях своего прошлого, от которого надо б избавляться. Что ж, раз мозгов нет, придётся огребать последствия. Тейт готовится к тому, что сидеть ему здесь ещё долго. Спустя минут пятнадцать он с грустью слышит, как объявляется регистрация на рейс до Уилшира — было бы и впрямь чудом попасть на него — но чудес не бывает, они только в сказках и выдуманных историях. И случаются они с теми, кто их заслуживает… Тейт устало выдыхает, прикрывая глаза. Ему немного зябко. Надо бы найти где-то кофе. Он бредёт по пустеющему аэропорту, оглядывается, и вывеска с дымящейся чашкой и разбросанными вокруг зёрнами говорит ему о том, что цель близка. Купив себе ванильный капучино без сахара, он устраивается неподалёку и начинает его без особого желания пить, пока смотрит на кучку людей, постепенно проходящих регистрацию и растворяющихся в недрах коридора на посадку — вот он, заветный рейс. Обидно до соплей. Тейт бы втридорога, да в десять раз больше бы заплатил, чтоб попасть туда, но кто ж отдаст ему билет… — Как обычно? — Да. Тейт слышит знакомый голос и замечает около стойки кофейни того самого парковщика. — До конца смены ещё сколько? — Шесть часов, — хмыкает мужчина, потирая как-то по-детски указательным пальцем глаза. — А я уже готов отрубиться. — Тогда покрепче сделаю. — Спасибо. Он ждёт, пару раз устало зевает, покручивая массивной короткой шеей, прежде чем забирает свой кофе. Пьёт его там же у стойки долгими длинными глотками, затем выбрасывает в урну стаканчик и походкой вразвалочку вновь отправляется на улицу. Тейт к тому моменту уже прикончил свой капучино, успел подумать кое о чём и мысль о том, что он должен сделать, не сулит ничего приятного, но чего уж там, Тейт заслужил. — Погодите! Он окликает того парковщика, догоняет и выдаёт: — Можно с вами поговорить? Тот вздыхает протяжно-устало: — Если хотите написать жалобу, то это ваше право. — Нет, я хочу… извиниться. Брови мужчины ползут вверх, а взгляд выражает «правда, что ли?», однако Тейта его скепсис не останавливает. — Сегодня праздник, а вы работаете, хотя наверняка хотели бы быть с семьёй. А я… — он мнётся и всё-таки признаёт: — сорвался на вас. Я ведь рассчитывал, что мне всё сойдёт с рук, но не прокатило. Отчего взбесился, оскорбил ни за что, ни про что — вы действительно просто делали свою работу. А приятное это всё-таки чувство — поступать правильно. — Мне жаль, что я наговорил вам гадостей, — Тейт действительно сожалеет. — Вы ничем их не заслужили. Объяснить, конечно, он ничего не сможет, да и не нужно оно, но Тейт пытается: — Вы ни при чём, просто я… Молчание длится не так уж долго, когда черты мужчины смягчаются, вновь приобретая характерное для него добродушие, и он не спрашивает, а скорей утверждает: — В отчаянии? — Типа того, — вздыхает Тейт. Широкое, почти круглое лицо становится отражением миролюбия: — Да ладно, со всеми бывает. Из-за отмены сегодня люди с ума посходили — все планы к чёрту полетели. Глаза из-под кустистых бровей смотрят проницательно: — У вас так же? Тейт согласно кивает, а потом тяжело произносит, смотря на остатки очереди на последний на сегодня рейс: — Так же. Мужчина следит за его взглядом и понимающе усмехается: — Домой хотели попасть? Тейт вздрагивает, смотрит на него растерянно, а потом произносит: — Да. Домой. Внутри вспыхивает и разливается незнакомое, обжигающе-горячее чувство. Мужчина какое-то время наблюдает за ним, будто чего-то прикидывает, а потом разворачивается и просто уходит. Ему вслед Тейт глядит всё с той же растерянностью и ещё больше недоумевает, когда тот подходит к стойке регистрации, за которой остался последний пассажир, и начинает говорить что-то стоящей за ней работнице аэропорта. Она быстро отвечает, хмурится, а потом отмахивается — мол, погоди. Отпускает пассажира и теперь выслушивает более внимательно. Поначалу вроде возражает, выглядит сомневающейся, но в итоге кивает. Мужчина оборачивается и делает Тейту знак рукой, подзывая. — Так вам куда? На этот рейс? — с ходу начинают его допрашивать. — Д-да, — Тейт от такой решительности и напора даже запинается. — Короче… Женщина кидает взгляд по сторонам, будто проверяет, не смотрит ли кто, будто у них тут сговор и они совершают нечто незаконное. — Я смогу провести вас, как работника компании. У нас есть одно зарезервированное место. Оно, правда, в самом хвосте и не вполне удобное, — женщина осматривает его немалый рост, — вам придётся ютиться, но уж потерпите. Тейт ничего не отвечает — попросту не верит в серьёзность происходящего. — Еды не будет, напитков тоже. Лететь недолго, около часа — и ни с кем за это время не говорите. Я нарушаю ради вас правила, — женщина смотрит на него со всей строгостью. Ему только и остаётся, что открыть рот и снова его закрыть. — Багажа у вас нет? — Нет, — Тейт для верности в отрицании машет головой. — Отлично. Женщина что-то профессионально быстро печатает на клавиатуре, сверяется с документами, а затем выдаёт посадочный талон: — Удачи. Тейт смотрит на него и правда не верит. — Спасибо… — выдаёт он заторможенно. — Хорошего вам полёта. Он продолжает стоять на месте и смотреть на заветную бумажку в своей руке. — То есть… Вы серьёзно? — кажется, только сейчас до него начинает доходить, что произошло. Он вскидывает на работников аэропорта взгляд и произносит со всей горячностью, на которую только способен: — Не знаю, как и… Ему приходится глубоко вдохнуть, горло перехватило: — Господи, я безумно вам благодарен! Женщина складывает на груди руки и выглядит немного грозной, но и довольной одновременно: — Люди должны помогать людям. Так говорит мой сердобольный брат и иногда я его слушаю, — кидает она взгляд на бородача рядом. — Вы… — Тейт по очереди смотрит на них. — Вы просто спасли меня. Те переглядываются, заговорщицки улыбаясь. — Идите уже быстрей, — кивает женщина в сторону выхода. — Посадка скоро закончится. Тейт кидается вперёд, на полпути замирает, чтобы обернуться и бросить счастливое «спасибо!», а потом бежит в заветный коридор. Похоже, он всё-таки из тех, с кем случаются чудеса. *** Тейт зябко кутается в пальто, поднимает воротник выше и продолжает идти по дороге. Не думал он, что попадёт в такую передрягу, но — если честно — ни о чём не жалеет… В Уилшире, само собой, ни о какой машине в аренду не могло быть и речи — все магазины и конторы закрылись на ближайшие два дня, так что пришлось мыкаться в поисках общественного транспорта. Кое-как Тейт успел на последний автобус до ближайшей деревеньки в нужном ему направлении, там по какому-то невероятному везению и душевной щедрости его подобрал водитель продуктового фургона и подбросил ещё километров на пятнадцать, но тут их пути разошлись — считай, посреди леса. Тейта благоразумно попытались отговорить от этого шага, оставить хотя бы на ближайшей заправке, но он оказался твёрд. До цели совсем чуть-чуть осталось — нельзя сдаваться. Не для того он проделал такой путь, чтобы в конце пойти на попятный. И теперь он бредёт по дороге, надеясь, что кто-нибудь его подберёт и он не помрёт в снегу. Было бы обидно. Снега, кстати, не так уж много. На севере бури не было, так что лежит он ровным покровом, мерцает серебром в свете луны и всё это было бы очень красиво, если бы не было так, падла, холодно. Одно дело побыть на улице несколько минут и совсем другое — шагать куда-то по морозу. И ни одной попутки, как назло. Где-то за деревьями озеро и мерцающие огни города — так близко и невероятно далеко. Тейту нужно добраться до них, и он сделает это во что бы то ни стало — так что он не останавливается, упрямо идёт вперёд. Проходит очередной поворот и видит за ним в стороне от обочины какое-то здание. Спешит к нему, но оно погружено в темноту, явно пустует, так что надежда найти людей тут же гаснет. С разочарованным видом Тейт стоит около большого каменного дома, окружённого высокими деревьями, пялится на крыльцо с терракотового оттенка колоннами, подпирающими навес, собирается с силами, чтоб идти дальше… В кармане оживает телефон — на удивление в нём ещё остался какой-то заряд и связь в этой глуши работает, притом на отлично. Тейт достаёт его немного онемевшей рукой, отвечает. Весь экран сразу же занимает улыбчивая Элис, пока на заднем фоне раздаются голоса, музыка — кажется, там какая-то вечеринка. — Мистер Донован, с наступа… — её настрой с радостного резко сменяется на настороженный. — А где это вы? Тейту отчего-то неловко и он отвечает: — Да прогуливаюсь. — Темно, не видать ничего совсем. Вы не в городе? — Я… — Вы в лесу? Элис щурит глаза и морщит нос, внимательно присматриваясь. — Батюшки святы, скажите, что вы не около старого дома Хаттонов! — её глаза округляются, а брови ползут вверх. Тейт оглядывается на крыльцо с колоннами, а потом сдаётся: — Я не знаю, если честно, где я. — Зато я знаю! — уверенно говорит Элис. — Вы приехали, что ли? — Да, приехал, — признаётся Тейт. — А бродите чего по округе?.. Ага — на попутках решили в праздники добраться, — говорит она, осуждающе хмурясь и, если б могла, точно упёрла бы руки в боки. Изображение начинает двигаться — она уже куда-то идёт. — Я буду через десять минут. — Ты куда? — слышится голос Стивена. — За мистером Донованом, — камера мелькает, пока Элис надевает куртку. — Тейт? Он здесь? — сразу же подкидывается Стивен. — Я поеду… — Какой поеду? Ты уже выпил пунша, — пресекает Элис эту его попытку на корню. А потом строго смотрит на Тейта и командует: — А вы стойте на месте. И никуда не ходите. Она отключается. Тейт озирается, видит около дома какую-то скамью, приближается к ней и опускается на потрескавшееся дерево в ожидании. Тянет выше воротник водолазки, поправляет пальто в попытке хоть как-то в него укутаться (вот сейчас он жалеет, что выбрал посадку точь-в-точь по фигуре), выдыхает белым паром в промёрзший воздух и прячет руки в карманы, надеясь их согреть. Пока не очень получается, но знание того, что совсем скоро ты окажешься в тёплой машине само по себе согревает. Огоньки на дороге видны издали и спустя обещанные десять минут жёлтый «Мини Купер» тормозит прямо напротив Тейта. Как только он забирается в машину, на него тут же напяливают вязаную красно-синюю шапку с бубоном, а в руки суют термос. — Шапка Стивена, но она чистая, — поясняет Элис и тут же сетует: — Господи Иисусе, да у вас нос как у снеговика, а уши просто лёд! Надеюсь не отморозили, — говорит она, а вид выражает «а вот надо бы, чтоб не повадно было». — Ну что на вас нашло, в такую холодину идти непонятно куда? Почему сразу не позвонили? Если б я сама не… Ой, даже думать не хочу. Тейт тем временем наливает себе из термоса, отпивает… — Это не кофе? Элис смотрит на него возмущённо: — Какой кофе? Пунш. И я туда рома побольше плеснула. Она поправляет на шее полосатый шарф, отбрасывает его хвост куда-то за спину и трогается с места. Тейт может только обессиленно откинуться на сиденье. Поглощая с горьковато-травяным вкусом пунш, он постепенно отогревается в тёплом салоне, пока наблюдает за мелькающим за окном тёмным лесом, освещённым лишь светом фар. Только сейчас он замечает, как хорошо Элис водит — машина идёт плавно, её ни разу не заносит на крутых поворотах, а рука уверенно держит руль… Тейт вдруг видит на ней (точнее на безымянном пальце) то, чего раньше не было. — Секундочку… Это что? — поднимает он брови, разглядывая кольцо. — Это то, что я думаю? Элис бросает на него бесхитростно счастливый взгляд и признаётся, кивая: — Стивен сделал мне предложение. Вот только что. — Да ладно… Вспыхнувшее приятное чувство смешивается в нём с виной: — Чё-ё-ёрт. Получается, я вас прямо с помолвки вытащил? Простите, если б знал, то… — Что, стояли бы на обочине в сугробе? — Элис мигом возвращается к поучительному тону. — Ей богу, мистер Донован, вот прям иногда стукнуть вас хочется. Тейт смотрит на неё и только сейчас понимает, как сильно он привязался к ней и какой удивительный она всё-таки человек. — Поздравляю, — говорит он, не отводя взгляда от её профиля. — Я очень рад за вас со Стивеном. — Я тоже, — по-женски гордо и довольно смотрит на кольцо Элис. — Так быстро всё получилось… В смысле, мы друг друга столько времени знали, а сблизились только, как вы приехали. Стивен говорил, что вы его… ну, надоумили маленько. И слава богу — я лично считала, что он так и не решится. Так что вы наша сваха вроде как получается, — она широко улыбается Тейту и смешно морщит нос. Она вдруг замолкает, мнётся как-то и делает вид, что очень занята дорогой, но надолго ж её не хватит, Тейт знает. Так и есть. — Вообще по-хорошему, — Элис чуть крепче сжимает руль, что выдаёт в ней волнение, — я бы хотела… Мы оба со Стивеном хотели — то есть, мы это не обсуждали, но это было бы справедливо, если бы вы у нас на свадьбе были… — она делает паузу, вроде как на дорожный знак отвлекается. — Гостем. Шафером, конечно, лучше, но я ж понимаю, вы заняты… — Элис, я сочту за честь быть свидетелем на вашей свадьбе. Она сияет, когда поворачивается к нему: — Вы серьёзно? — И когда Тейт кивает, строит страшно довольную моську: — Скажу Стивену — вот он обрадуется! Она крутит руль, и машина выезжает к озеру, оставляя позади тёмную стену леса. Перед ними возникают огни окраин, первых улиц, затем набережной и пирса — заснеженным Гленфорт оказывается не менее впечатляющим. На открытой воде покачиваются лодки, некоторые укрыты тентами (как катер отеля, отогнанный на его стоянку хозяином), викторианские фонари на кованных ножках, установленные по всей набережной, украшены разноцветными мерцающими гирляндами, а двери домов — изумрудными венками с красными лентами. Тейт уже отогрелся, от пунша его разморило, он откровенно любуется городом в рождественском наряде, так что пропускает тот момент, когда они снова выезжают на его окраину. Едут вроде бы не к Элис… Точно, он же ей не сказал ничего. — Вы не спросили, куда мне нужно. Элис улыбается. Поворачивается к нему и смотрит, как на ребёнка: — Вы ж к ней приехали. Тейт совсем не удивляется. Лишь отвечает: — К ней. Элис больше не произносит ни слова, но весь её вид выражает «я же говорила». Гленфорт остаётся позади. С этого момента Тейтом овладевает волнение, которое всё нарастает по мере того, как они приближаются к заветной цели. С каждым поворотом дороги внутри него в единый распирающий нутро нервный ком скручиваются предвкушение, ожидание и, конечно же, страх. Наблюдая за начавшимся мелким снежком, который постепенно усиливается (по ходу, он привёз погоду с собой) он только и может думать, что о предстоящей встрече — и только сейчас осознаёт реальность происходящего. Что он скажет? Как оправдается? Как вообще можно оправдать то, что он бросил всё, что было между ними и ушёл? Сбежал, если честно… Машина замедляет ход, плавно останавливается и поначалу Тейт остаётся в ней, не может выйти, хотя летел сюда на всех парах. Элис его не торопит, она всё понимает и тихо сидит рядом — и, если честно, от этой молчаливой поддержки ему легче. Наконец он решается и с колотящимся сердцем выбирается из машины. Несколько неуверенных шагов по скрипучему снегу — и ноги ступают на знакомую дорожку. Однако дальше он двигаться не может. Впереди манящие уютом огни, земля с заснувшим под белым покровом папоротником, тёмные громадины корабельных сосен, припорошенные мерцающим серебром зимнего инея, светлые стены с треугольником упирающейся в молочный серп луны крыши, деревянные ступени крыльца и заветная дверь с круглым еловым венком на ней, в котором даже отсюда различимы золото игрушек и шёлк алой ленты. Вот оно — то самое место, куда Тейт так стремился, куда он шёл очень долго. Домой. Он приехал домой… Позади слышится урчанье мотора — Элис уезжает, оставляя этот момент только ему — а впереди… Венок чуть подрагивает, когда входная дверь отворяется и распахивается, выпуская в окружающую темноту тёплый свет, в золоте которого показывается маленькая женская фигурка. Лил. Она в домашних ботах, простых трикотажных штанах и закутана во что-то шерстяное, типа кардигана. Его края она удерживает где-то ближе к плечам, ей зябко, зимний ветер ворошит её волосы, вплетая в них морозный воздух и белый пух снега, и всё же она продолжает стоять под его порывами. Она словно ненастоящая — всего лишь его фантазия, которые он позволял себе в разлуке, чтобы жить дальше — слишком хрупкая, такая зыбкая… Тейт не в силах отвести от неё глаз. Его будто по рукам и ногам связало — он только и может, что стоять столбом в своём пальто от «Prada» и лыжной шапке Стивена, тяжело дышать и смотреть на Лил — но тут его словно пробивает. Тейт делает шаг, другой и вот уже нестерпимо медленно он идёт по узкой дорожке, всё ближе к золотистому прямоугольнику света, который постепенно заметает снегом. Время будто останавливается. Каждая ступень кажется непреодолимой, каждый шаг даётся с трудом, но когда Тейт замирает рядом с Лил, запрокинувшей к нему своё лицо, и касается холодными пальцами её щеки… Всё правильно, наконец-то завершается, становится на свои места. — Я скучал… Его голос срывается. — Я вернулся. Она — такая тёплая, живая — не сторонится его холода, прижимается к его пальцам: — Я ждала тебя. Я знала, что ты придёшь. И вот так запросто вкладывает обратно в грудь его сердце… То, что происходит потом, Тейт плохо помнит. С того самого момента он будто проваливается во что-то ненастоящее, им загаданное, иную реальность. Где есть только он и Лил, её тепло, её запах, её руки, стаскивающие с него чужую шапку, горячечность поцелуев и жар кожи, от которого Тейт не просто оживает, а буквально плавится. — Детка, можно? — он тычется ртом в тёплую шею, уже стягивает с плеч тяжёлый кардиган. — Пожалуйста, скажи, что можно. Он не слышит ответ — наверно, его не было — но слышит их общие вздохи и стоны, когда сгребает Лил, сдирает с неё оставшуюся одежду, а с себя влажное от снега пальто и водолазку — вещи летят в разные стороны и их судьба Тейта мало заботит. Думает он только об одном: когда же они с Лил окажутся вместе. Не в страсти вопрос, не в похоти — просто он так тосковал, что ему мало слов, взглядов, касаний. Он должен быть с ней по-настоящему. Впрочем, по-настоящему это так, как было прежде, те месяцы… В момент, когда это случается, Тейт вспоминает всё. *** — Прости, я повёл себя, как животное, — винится он, упираясь носом в её ключицу. Лил сидит на столешнице в одной майке, обнимает талию Тейта голыми ногами, а на плечи укладывает руки — и совершенно смиряется с тем, что он не может оставить её в покое ни на секунду. Она очаровательно растрёпана, её глаза лихорадочно блестят, а линия губ будто стёрлась от бесконечных поцелуев, которыми ещё полчаса назад донимал её Тейт (и всё ещё донимает время от времени), но выглядит она при этом божественно прекрасной и абсолютно счастливой. — Не то, чтобы я была недовольна, — подтверждает она. И лучезарно улыбается. — Просто я так скучал… — он смотрит на неё с обожанием, а потом прикрывает глаза и снова ведёт кончиком носа по её ключице, трётся об неё нашкодившим псом. — Боже, как я скучал. Он касается Лил так снова и снова, а потом целует, обнимая бёдра, подтаскивая к себе. Когда они сжимаются сильней, Тейт ощущает… — Постой, забыл, — тут же вспоминает он. — У меня же есть для тебя кое-что. Тейт лезет в карман кое-как застёгнутых брюк, достаётся оттуда холщовый мешочек (он не расставался с ним с того самого момента, как Марта отдала его ему) и протягивает его Лил. Наблюдает, как она с любопытством распускает завязанные узлом красную и зелёную нити и видит скользнувший на её ладонь кулон. — Не бриллианты, но… — Очень красиво, — бережно касается она заключённых в серебро гранатов. — Где ты нашёл такую вещь? Тейту приятно, с какой любовью Лил гладит красные камни-зёрна. — Здесь. — И когда же? — Лил недоумевает. — В день регаты, когда мы ездили вместе на гонку. — И всё это время он был у тебя? — её удивление возрастает ещё больше. Тейт пожимает голыми плечами, пока мягко поглаживает колени Лил: — Что сказать — я умею выждать удачное время для подарка. Она смеётся, благодарно его целует и обнимает, устраивая ладони сзади на шее. Гладит её, спускается ими на плечи, а потом снова поднимается вверх, ныряя пальцами в его тёмные волосы. Нежно трогает их, перебирает — Тейт знает, что ей нравится это делать — и её взгляд становится чуть затуманенным, когда она произносит: — До сих пор в подробностях помню тот день. Тейт тоже помнит его, до мельчайших деталей — вплоть до того, как Лил была одета и что он заказывал в ресторане. — Его сложно забыть, — говорит он, а потом хмыкает: — Особенно тот момент, когда я свалился с гриппом, как подкошенный. Его взгляд меняется, тяжелеет: — В ту ночь я первый раз до тебя дотронулся так, как хотел. Пальцы, что гладят колени Лил, сползают под них, обхватывают, приподнимают. — Мне даже показалось, что ты ответила. Её руки теперь на его обнажённой груди, обводят напряжённые мышцы, а лицо напротив, совсем близко — и Тейт ловит жаркое дыхание Лил, когда она опускает взгляд на его губы и смущённо-тихо признаётся: — Тебе не показалось. — О, значит ты уже тогда… В нём расплывается сладкое чувство победы. — Постой, — вдруг спохватывается Лил, выныривая из очарования, которым он её окутал, — но ты же сказал наутро, что ничего не помнишь. Тейт позволяет себе самый наглый оскал: — Так я никогда и не скрывал, что умею врать. — Ах ты… Она пытается его оттолкнуть, смеётся, брыкается, но для него её протесты, что слону дробина. Тейт легко удерживает её, бодает лохматой головой, а потом затихает, когда Лил прижимает её к себе. Склоняется ниже, касается губами тёмных волос на затылке и замирает. Тейт растворяется в этой нежности, она растапливает его — тот лёд, которого в нём осталось немало и который будет выходить осколками ещё очень долго — а потом позволяет себе разорвать её, но лишь для того, чтобы в ответной нежности прижаться губами к плечу Лил, выцеловывая его со всем чувством, на которое он только способен… — Что за… Тейт резко оборачивается на раздавшийся позади голос. На пороге гостиной стоит Флип. В объёмной шапке, из-под которой торчат во все стороны припорошенные снегом кудри, пуховой куртке и с дорожной сумкой на плече он с полностью обалделым видом пялится на открывшуюся ему картину. Лил полураздета, на Тейте из одежды лишь штаны, по всей комнате раскиданы их вещи и они весьма красноречиво говорят о том, чем тут занимались, да и само положение, в котором Флип застал их, отметает любую двусмысленность, так что сказать классическое «это не то, что ты думаешь» не выйдет. Впрочем, Тейт и не собирается. Флип всё равно узнал бы правду — жаль, конечно, что таким образом — но свершённого не воротишь. Так что Тейт собирается принять последствия, какими бы они ни были, и разобраться с ними сам. — Милый, откуда ты… — Лил подаёт голос первой, хоть и огорошена больше Тейта. Флип медленно снимает с плеча сумку и ставит её на пол. — Сюрприз решил сделать, — говорит он совсем тихо. — А сделали мне. А потом как-то очень сосредоточено вынимает из кармана телефон, ключи, снимает с запястья часы и кладёт всё это на ближайшую поверхность. В комнате по-прежнему тихо, когда он наклоняется к разбросанным вещам, подбирает с пола водолазку и кидает её полуголому Тейту: — Прикройся. И пока тот надевает её, коротко командует: — Выйдем. — Филип… — пытается что-то сказать Лил. — Я с ним говорить буду, — он не груб, просто ставит её перед фактом. Тейт останавливает Лил, когда она пытается ещё что-то сказать, набрасывает на плечи пальто и обещает: — Детка, не волнуйся. Я разберусь. Он коротко её целует, прежде чем отправляется на улицу вслед за Флипом. Тот выходит на веранду, идёт по ступеням вниз в заснеженный сад, спускается по тропинке всё ниже. Тейт шагает за ним меж облетевших кустов, сосен, а затем и скал до тех пор, пока они оба не оказываются на берегу озера почти у самой кромки воды. На границе с землёй она мёрзлая, застыла коркой льда, но дальше тёмные воды выиграли себе свободу и мягко колышутся в блёклом лунном свете. Тейт готовится объясняться, всё рассказать, принять удар, если нужно, но Флип молчит, смотря перед собой на воду и засунув в карманы куртки руки — и это как-то особенно тревожит Тейта. Выдержав тишину ещё какое-то время, он безжалостно её рвёт: — Старик, не молчи. Хочешь, по роже дай, я заслужил. Скажи хоть что-нибудь. Флип не смотрит на него, продолжает упрямо глядеть вперёд — но наконец-то реагирует. Всё так же тихо задаёт вопрос: — Это началось, когда ты был тут летом? — Да. Продолжая буравить поверхность воды сосредоточенным взглядом, он снова спрашивает: — Когда я приезжал вы уже… — Нет. Ничего не было. Это правда, однако не вся: — Но я хотел. Флип коротко морщится и это отнюдь не одна из его забавных гримас: — Так потому ты ту девицу продинамил и так бесился? — Потому и бесился. Руки Флипа по-прежнему в карманах и Тейт не видит, сжимаются ли они в кулаки, не может просчитать его реакцию — впрочем, даже знай он, сопротивляться предстоящей взбучке он не станет. У Флипа на это есть полное право. И всё же он по-прежнему недвижим, что крайне озадачивает Тейта. — Ты не хочешь меня убить? — интересуется он вроде как обыденно. Флип шумно выдыхает, явно собирается сказать что-то резкое, даже желваки на челюсти ходят, но заканчивает удивительно ровным: — Хочу, само собой. Но толку то. И в этот момент Тейт понимает, что они это точно преодолеют, оставшись теми, кем всегда были — друзьями. Он говорит много тише: — Я не хотел, чтобы так случилось, клянусь, но она… Такая, что у него попросту не было шанса не попасть к ней в плен. — Я буду с ней, — говорит Тейт и каждое его слово тяжеловесней камня. Вот сейчас Флип поворачивается к нему: — Вы так решили? — Я так решил. Она пока не в курсе, — Тейт выдерживает взгляд друга, произносит спокойно: — Это не интрижка, не прихоть, как было раньше. У меня к ней серьёзно. Флип какое-то время упрямо смотрит на него из-под кудрей, сжимает в напряжении губы… А потом меняется, расслабляет их линию и как-то утомлённо выдыхает: — Вижу. Кажется, Флип наконец-то смиряется с произошедшим — по крайней мере, выглядит он уже не тихо взбешённым, а скорей усталым: — Ты как отсюда вернулся, как щенок брошенный ходишь — рявкаешь, злобишься по мелочам, а сам несчастный, глаза как у пса тоскующего. Я всё думал — с чего бы? А ведь всё очевидно — ты же сам говорил, что встретил здесь кого-то и я сразу понял, что это серьёзно. А потом мама со своим «чувства, которые не прошли» — а я, идиот, не сопоставил два и два, надо ж было так лохануться… Он смотрит на Тейта нахохлившись: — Я потому тебе морду и не набил за твоё… изысканное предательство. Тейт винится: — Прости. Флип вроде как принимает его извинения, но тем не менее всё ещё сердится. — Прости, — передразнивает он его и зыркает с последней надеждой пристыдить: — Ты вообще хоть немного подумал... Тейт вздыхает, разводя руками: — Старик, я не думал. У меня тогда просто крышу снесло, — он усмехается и добавляет: — Впрочем, и сейчас тоже. Тейт смотрит на друга уже серьёзней, с абсолютной серьёзностью: — В общем, чтобы ты знал — обратно я уже не вернусь. Я здесь останусь. Флип от этих слов становится острым и в то же время уязвимым каким-то, ранимым. Он слишком быстро опускает взгляд, ещё глубже засовывает руки в карманы куртки, топчет ботинком талый лёд по краю воды и Тейт очень хорошо знает, о чём он сейчас думает. Говорить — одно, а вот отпускать на самом деле — совсем другое. Идти дальше всегда тяжело, даже если кажется, что ты к этому был готов. — Думаешь, она тебя… любит? — спрашивает Флип, продолжая ковырять ботинком лёд. Тейт усмехается, наблюдая за его действиями: — Если ты о том, есть ли у меня гарантии — то нет, я ни в чём не уверен. Но смысл же не в этом. — А в чём? Взгляд Флипа резко возвращается к Тейту, но он под ним не тушуется — у него есть ответ, он уже давно его для себя вывел. — В том, чтобы совершить свой прыжок веры. Стать тем, кого ты в себе рассмотрел не для другого, не ради выигрыша или победы, а для себя. Тейт очень много об этом думал, так что говорит с осознанием: — Мне нравится быть тем, кого она во мне видит. Между ними устанавливается тишина, в которой они стоят друг напротив друга, пока вокруг беззвучно падает снег… А потом Флип улыбается — так, как он всегда это делает — открыто, бесхитростно, солнечно. — Кто бы мог подумать, что Тейт Донован в душе рыцарь? У Тейта и на это есть ответ: — Она. Она знала. И показала мне, что я могу им быть. Он виновато пригибает голову, ведёт плечами и обращается к другу с явно просительной интонацией: — Так что, надеюсь, ты не будешь долго ненавидеть меня за то, что я сделал. Флип закатывает глаза, реагируя уже в своей манере: — Чёрт, я не могу тебя ненавидеть, — после чего наконец-то вытаскивает из кармана руку, чтобы играючи ткнуть ею Тейта. — Я слишком тебя люблю, козлина ты похотливая. Мужчины никогда не перестают быть мальчишками, а уж эти двое так и подавно: Тейт отвечает, Флип снова его толкает и между ними завязывается шуточная потасовка, в которой выигрывает Тейт — просто, потому что имеет преимущество в виде роста. Именно он обнимает шею Флипа локтем, берёт в захват, привлекает к себе. Бодает лбом в лоб, пока тот смеётся, и только потом отпускает. Уже спокойней он кладёт руку на плечо Флипа, свысока поглядывает на его раскрасневшееся лицо и говорит: — Разделяю твои чувства, но прости, вынужден разочаровать — наша мечта счастливо зажить вместе в пригороде теперь не осуществится. Флип скашивает на него глаза и крайне скептически выдаёт: — Я постараюсь пережить это. Тейт приподнимает одну бровь: — Только не плачь на моей свадьбе. — Ну, это уже неосуществимо, — выдаёт Флип возмущённо. Они так и стоят, обнявшись, когда Флип вдруг спохватывается и тычет пальцем в его сторону: — И кстати, учти — папочкой я звать тебя не буду. Тейт громко хохочет, подняв лицо вверх, пока стоит рядом со своим лучшим другом и смотрит куда-то над собой, в по-зимнему светлое небо, в высоте которого где-то там далеко рождается весь этот бесконечный рой снежинок. Ему хочется поймать одну из них языком, что Тейт и делает, зажмурившись. Наконец он знает, каково это — чувствовать покой. ***

Конец