mama's boy.

      Свет фонарей бликует на покрытом влажным слоем асфальте и играет по маленьким лужам. Побитые кеды ступают выборочно, широко перешагивая большие скопления воды, иначе дырки в подошве сыграют свою плохую роль. Тэхён еле нащупывает в заднем кармане джинсов ключ, разблокирует ниссан и дёргает ручку, залезая корпусом внутрь. По крыше машины ещё совсем легонько, почти неслышно прыгают капли. Не найдя ничего в полутьме, Винс щелкает кнопкой и прищуро оглядывает салон уже с освещением. Вот она: синяя шапка валяется прямо под пассажирским сиденьем. Как Чонгук мог её забыть, так ещё и уронить — мало понятно. Но главное, что нашёл. Отряхнув её от песка с коврика, он закрывает машину обратно и неспешно шагает в сторону лестницы.       С крыши мотеля капает, вода разбивается об машины, стоящие прямо под ней, и об сколотый бордюр. Прямо на крыше красуется неоновая вывеска, рассказывающая про круглосуточную работу и крепкий сон внутри. Мотель не так уж и плох на самом деле. Тэхён ожидал худшего, а тут — и полный автомат с закусками, и горячая вода (к сожалению, за дополнительную плату), и разрешение на содержание в номере животных (опять же не бесплатно). Обаяние Чонгука даже помогло получить бесплатные напитки в минибаре. В общем, всё отлично, если сравнивать с мотелями, в которых они успели заночевать за эти пять дней.       Добраться до Вашингтона из их штата так-то занимает не больше двадцати часов. Но Тэхён ведь обещал прокатить Гу: показать море, Нью-Йорк, Техас и ещё много всего, если не все Соединённые Штаты. Денег у него теперь хватит, а если нет — заработает. В конце концов, уж что-что, а работать умеет.       — Шапку нашёл! — громко информирует Тэхён, хлопнув дверью номера. Он быстро расстёгивает замок кофты, скидывает с ног кеды в угол и бросает ключи на поцарапанный комод рядом. — По поводу горячей воды я договорился. Включат через десять минут на пару часов. Подумал, что ты захочешь отогреться подольше, поэтому взял сразу максимум.       — Хорошо, — Чонгук расплывается в улыбке и переходит от поглаживаний к почёсываниям за ушком Консервы, сидя на кровати перед подвешенным на полке старым телевизором, на котором крутят новости уже двадцать минут.       — Устал? — оставив на чонгуковой макушке поцелуй, он падает на кровать и подкладывает под голову локоть.       Гу тихонько машет головой, засматриваясь в экран, а потом блаженно прикрывает веки, ощущая, как по спине ласково проходится ладонь и по позвонкам пальцы невесомо постукивают вниз-вверх. Уголки губ сами собой тянутся ввысь. Под каждым прикосновением пятном расплывается тепло. Консерва в руках еле слышно мурчит, легонько выпуская коготки в чонгуково колено. Кто бы мог подумать, что будет так хорошо в задрипанном номере отеля на окраине очередного штата. Но на самом деле важно здесь только то, что рядом Тэхён. Только с ним Чонгук с недавних пор ощущает себя в безопасности, в спокойствии, в любви. От этого чувства хочется спать. Оно настолько убаюкивающее, шепчущее и обволакивающее, что в нём хочется лишь утонуть, сжаться в клубок и уснуть. Разве не это самое ценное?       Чонгук аккуратно приподнимает размякшую Консерву, укладывается поудобнее на подушку рядом с Тэхёном и кладёт кошку в середину, а та сразу сонно цепляет лапами тэхёнову футболку.       — А ты? Устал? — поднимая взгляд на лицо повыше, Гу снова неосознанно улыбается, поймав опустившиеся на него глаза. — Весь день за рулём, наверное, очень спина болит, да?       — Посплю — пройдёт, — он гладит довольную Консерву по макушке. — Но в душ ты всё равно первый. Я милым мальчикам уступаю.       — Это всё ещё звучит оскорбительно, — буркает Гу, поднимаясь с постели.       — Но теперь-то я искренне. И вообще, уже увлекаюсь, — Чонгук только скрылся за углом, оттуда послышался щелчок открывшейся двери, но после последней фразы он быстро вылезает из-за стены. — Что? Мне не называть тебя милым мальчиком?       — Ты тогда сказал, что не увлекаешься милыми мальчиками, а это значит, что теперь увлекаешься нами всеми?       — Чего? — искренне непонятливо дёргает бровями Винс, но уже через пару секунд серьёзных переглядок откровенно смеётся, бессовестно разбудив Консерву под боком. — Ты что, серьёзно, малыш?       — Ты сказал, что интересуешься другими, прямо мне в лицо, — шутливо закатывает глаза мелкий, хлопнув дверью ванной.       — Да я не то имел в виду! — утирая из-под глаз слёзы, выступившие от смеха, выкрикивает Винс. — Меня интересуешь только ты, Гу! Вот мелочь.       Клацанье упакованного в пластиковый пакет пульта звучало в комнате ещё десять минут, ровно до момента, пока из ванной не донёсся голос Чонгука. Тэхён, постаравшись подняться и не разбудить кошку, сразу подскакивает к двери. Консерва, к слову, подобной выходкой возмущена, потому с гордо поднятым хвостом уходит спать на кресло в углу.       — Тебе что-то подать? — уперевшись плечом в косяк, чуть погромче обычного спрашивает Винс, сразу хмурясь и навостряя слух, чтобы расслышать что-то на фоне падающей воды.       Уже минуту ответа нет.       — Чонгук? Всё нормально? — он прислоняется к двери, постучав весьма настойчиво костяшками. Снова никто не отвечает. Тэхён уже сжимает ладонь на ручке и напоследок предупреждает: — Я вхожу.

Black Sea — Natasha Blume.

      Дверь распахивается, и Тэхён влетает в ванную, готовый увидеть всё, но не то, что увидел. Стеклянная дверца душа приоткрыта, а внутри Чонгук. Он в абсолютном порядке. И стоит он спиной: своей аккуратной, нежной, по которой сейчас стекают капли горячей воды, порой точно попадая по раскинутым вразброс родинкам. Ниже взгляду спуститься Винс не позволяет. Тут же закрывает себе глаза ладонью, чтобы даже мысли не было.       — Прости, ты не отвечал, вот я и… — Тэхён уже делает шаг назад, стараясь найти другой рукой дверь и не удариться затылком об косяк.       Чонгук оборачивается, едва ли решаясь поднять взгляд с пола, но быстро роняет обратно, поняв, что чужие глаза закрыты. Как же сглупил. Как же сильно. Он обнимает себя за плечи, оставляет попытку развернуться корпусом и нервно поджимает губы.       — Я таким тебе не нравлюсь? — робко, с трудом слышно из-за воды.       — Что? — он тут же оставляет попытку выйти, но ладонь всё не убирает, хотя даже так видно, что лицо морщит в непонимании. — О чём ты?       — Ты закрыл глаза, — ещё тише. — Не нравится?       — Не нравится? Мне?       Как будто обвинили в самом возмутительном, сказали самое лживое. Ладонь с лица падает. Тэхён сглатывает, неторопливо взглядом из точки в точку ведёт, глазами буквально гладит чужой силуэт, аккуратный, махонький, драгоценный. Он такой, словно бриллиант хрупкий. Никого мягче, милее, красивее нет. Как не нравиться может? Как? Он даже сейчас, когда смущается, сжимается весь, боится, спиной только показывается, всё ещё прекрасный, самый-самый.       — Мне нравится. Мне очень нравится, — Тэхён как вкопанный застыл. Всей душой, всем нутром к нему тянется, дотронуться мечтает, грезит поцеловать, каждый сантиметр губами коснуться. Но не может, не позволит себе, пока Чонгук сам не разрешит. — Я подумал, смутишься. Ты прекрасен, Гу, прекрасен, честно.       Чонгук жмётся, пытается сердце взбесившееся успокоить, которое всё сопротивляется. Оно от волнения, от смущения выпрыгнуть норовит, упасть прямо на мокрый пол под ноги. Страшно. Но как же хочется прочувствовать весь спектр тепла его рук, как же хочется утонуть в этом, позволить себе раскрыться в его глазах. Это что-то до боли личное, такое слёзно закрытое от чужих рук, что доверить кому-то тяжело, но Тэхёну — готов. Уверен, что готов, но страха оттого не меньше.       — Подойди, — просит Гу, — пожалуйста.       Да. Да. Да. Да.       Тэхён, словно ужаленный, на ходу стягивает с себя футболку, носки, джинсы, трусы, бросая прямо на пол и подбираясь всё ближе. Когда вот он, уже прямо тут, на расстоянии вытянутой руки, Тэхён улыбается, будто ждал этого всю жизнь, и руку тянет так, словно не он вовсе. Аккуратно, как пугливому котёнку. Того напора в нём нет, хотя совсем недавно был. Чонгук сам руку перехватывает, тянет на себя, шаг назад делает, чтобы запустить внутрь, ладонь чужую себе на плечо кладёт, буквально подписывая согласие в уме Винса.       И Винс шанс не упускает. Он под падающими каплями обеими ладонями плечи худые обводит, до локтей ведёт, чуть на сгибы давит, чтобы прикрываться прекратил. Прикрывать такое нельзя. Это искусство. Это красота, самая настоящая, ничем не испорченная, не фальшивая. Чонгук прикрывает глаза, голову запрокидывает, макушкой плотно в чужую ключицу упираясь, ловя веками воду. Он ему доверяет. Он ему, если надо, всего себя доверит, отдаст без остатка. Тэхён его ценит, любит, оберегает, как самое дорогое.       — Ты самый красивый человек, — тихим басом у уха слышится. Тэхён ладонями тонкую шею обводит, пальцами тяжелый глоток ощущает и прижимается к чужой спине, касаясь уже еле заметным возбуждением разогретой кожи. — Самый красивый из всех, кто по Земле ходит, веришь?       — Верю, — одними губами. Чонгук ладонями в мелкую плитку перед собой упирается, ведь всё кругом идёт, тут упасть недалеко.       Тэхён длинными пальцами вниз по бокам гладит, чуть выпирающие тазовые косточки обводит, до уже раскрасневшейся плоти между ног доходит и смешок тихий бросает. Опять он, опять эта хрипотца прямо на ухо. Чонгук губу кусает, вздрагивает, ощутив прикосновение, которое волной мурашек по телу отдаёт. Тэхён его за плечо слегка тянет, разворачивает к себе лицом и на бока давит, вжимая в угол. В глазах Чонгука лишь восхищение читается, желание всё отдать. И Винсу это нравится, его это с ума сводит. Он запястья чужие берёт и себе на плечи кладёт. Чонгук разбирается дальше сам: оглаживает широкие плечи, сильные руки, в глазах отражая свою любовь к каждому миллиметру тела, и шею ладонями накрывает, пальцами до скул добираясь.       — Прости, — вдруг с невинным выражением произносит.       — За что? — Тэхён останавливается прямо в сантиметре от губ, застывает так, наблюдая за словами прямо на выходе.       — Тогда, у Криса, только ты сделал мне приятно, — он и сам на губы глядит, воздух своими ловит, как бы торопясь прикоснуться, но и желая договорить, — а я тебе не смог, испугался. Прости.       — Ты не обязан. Мы сделаем это тогда, когда ты будешь готов. Я буду ждать столько, сколько тебе нужно, — и этим словам Чонгук беспрекословно верит, но он уже готов. Думает, что готов, по крайней мере. Что нужно чувствовать, чтобы быть готовым? Ему неизвестно, да и спросить не у кого, потому только на Тэхёна и надеется.       — Я думаю… — Гу подушечкой большого пальца наконец зажившую нижнюю губу гладит, а Тэхёна от этого смертельно мажет, особенно с этим лицом перед глазами, по которому капли всё текут вниз, к подбородку, — вернее, я много думал об этом. Я хочу сделать это. Сделать это с тобой. Ты ведь?...       — Да, — даже не дослушав, — да, я хочу. Я всего тебя хочу. Ты меня своим существованием с ума сводишь, Гу. Как я могу не хотеть? Я много раз представлял, мечту лелеял, но как я могу тебе сказать об этом? — он лбом в чужой ласково упирается, веки прикрывает, его присутствием, близостью упивается, ладони на боках легонько сжимает, пальцами мягкую кожу перебирает. — Ведь если скажу, то словно бы тебя принуждаю. Я хотел, чтоб и ты о том же мечтал, хотел, чтоб наш первый раз был таким, каким ты его с теплом вспоминать будешь, а я в этих воспоминаниях был таким, каким ты себе тех самых принцев представлял. Я так хочу, чтобы тебе хорошо было, малыш, — губами об губы мажет, невесомо целует, едва ли ладонями за талию не приподнимая, — так сильно хочу, чтобы мой маленький Гу всегда себя любимым чувствовал и в безопасности был, чтобы ни одна грязная тварь тебя ни словом, ни кожей не коснулась. Я тебя с собой счастливым видеть хочу. Блять, я люблю тебя той любовью, которой всегда будет мало, которая всегда через край выливаться будет. Я тебе эти слова хочу говорить каждый день, каждую ночь, когда смотрю на тебя очаровательного, каждый раз, когда ты смущаешься и улыбаешься. Ты — моё спасение. Я буквально только из-за тебя жив всё ещё.       — Ты мой герой, — всё пряча глаза в губах от смущения, себе под нос мямлит Чонгук, — и всегда им будешь. Я тебя люблю, Тэ. Всем своим сердцем.       — Меня даже твой голос сейчас возбуждает, — жмурится Тэхен, упираясь лбом в плитку от уже болезненного возбуждения, ударившего вниз. — А слова…       Чонгук вдруг выключает воду, выскальзывает из кабинки, тянет послушного Винса за собой и подталкивает к раковине. Сам от себя в шоке, глазами боязливо прыгает, но волю в кулак собирает.              В уши, кажется, ушла вся кровь. Ни в ногах, ни в руках её почти не осталось. Кончики пальцев покалывает от волнения, а в животе, спускаясь всё ниже, щекочет игриво желание и страх. Этот страх приятный, больше похожий на обыкновенное волнение перед важным событием, когда мысли про провал сковывают до боли в костях.       — Тебе будет приятно, если я?.. — Гу замолкает, не решается сказать это вслух. Слишком пошло, отвратительно звучит. Он такого никогда не говорил, да и слышал лишь раз, в основном читал, а сейчас, слегка подвернув под верхние зубы губу, лишь опускает взгляд вниз, на пах, надеясь, что договаривать не придётся и Тэхён поймёт всё сам, ответит и не посмеётся.       — Хочешь? — без лишних подробностей, чтобы уберечь чужие уши. Тэхен убирает с чонгукового лба прилипшие пряди, заглядывая в раскрасневшееся лицо.       — Хочу… попытаться, — выходит унизительно неуверенно. Чонгуку самому не нравится, что он лично проявил инициативу, убедил в готовности, а теперь стоит и мямлит, но ничего поделать с собой не может.       — Ты не обязан, — вторит ему Тэхен, слишком уж страшась стать плохим воспоминанием и причинить своей маленькой радости неприятность.       — Знаю.       Чонгук неторопливо скользит ладонями по влажной коже, опускаясь на корточки. Тэхен упирается бёдрами в глянцевую раковину и тяжко, вязко сглатывает, следя за медленно опускающейся макушкой. Когда Гук оказывается уже почти наравне с пахом и поднимает эти большие глаза, всё тело пробивает разрядом. Из-под густых ресниц и выгнутых бровей на него Чонгук смотрит этим жалким, беспомощным взглядом, от которого всё внутри переворачивается. И это описание не означает, что тот правда такой, но само ощущение бьёт плёткой по затылку, почти лишая возможности здраво мыслить и цепляться когтями за последнюю нить, связывающую с Землёй.       — Я не умею, ты… говори, если я делаю что-то не так, — глухо. Гук едва ли голос из себя выдавливает. В животе узел один за другим заворачиваются, каждый раз при последней потуге отдавая вниз.       — Не бойся, — на мгновение тянет лёгкую, успокаивающую улыбку Ким, хотя на самом деле внутри всё словно синим пламенем горит. Никогда ещё не было так. Даже в самый первый раз. Было все равно, лишь задумывался, как побольше приятных ощущений выудить, а здесь — всё, обрыв, конец. Ничего, кроме своего маленького Гу, не видит, ничего, кроме него, не хочет, ни о чем не задумывается. Но, стоит тому аккуратно обхватить твёрдый член, дыхание спирает. Это правда. Всё правда. Чонгук здесь, перед ним, борется с природной невинностью, противостоит абсолютному смущению, позволяет ему взять свою чистоту, буквально вверяет в его руки своё хрупкое восприятие, искренне желает ублажить. От одного осознания ведёт. Никогда он не был столь слаб, как перед ним.       Чонгук обхватывает худыми пальцами ствол, облизывает вмиг пересохшие губы и словно в поисках одобрения снова глядит наверх. Там Тэхён всё понимает: понимает, что Гу боится неверно начать, боится перешагнуть черту от слов к делу в целом. Никаких объяснений и просьб не надо. Ким накрывает чужие пальцы на своём же члене, гладит чонгукову макушку и начинает сопровождать пальцы в движении вдоль ствола. Это, блять, ощущается лучше всего на свете. А дело лишь в его ладони. Винс уже сейчас готов был бы кончить, потому что всё это видит и прикосновения его чувствует.       Через пару десятков секунд Гук берёт инициативу на себя: перебирает пальцами, сбрасывая лежащую сверху ладонь, словно бы утверждая, что всё понял и сделает сам, а потом и правда окольцовывающими движениями водит, подушечками пальцев мягко венки обводит. Ким сверху громко вбирает в раскрытый рот воздух, и Чонгук на него заглядывается, пытается понять, хорошо ли это, а потом по одному опущенному взгляду понимает, что и правда хорошо. Еле заметно улыбается, гордый собой, и чуть увереннее ладонь по твердеющей плоти мажет, касания дальше растягивает.       — Коснись головки, — как в бреду шепчет Тэхен, — прошу тебя.       — Так? — Чонгук большим пальцем размашистый мазок на распухшей головке оставляет, а потом, как в видео видел, слегка давит, проводит ладонью вдоль и заново повторяет.       — Да-да, блять, так, — Винс цепляется за раковину, словно вниз падает, словно ещё немного — и она в его руках рассыплется.       В голову импульсом отдаёт. Никаких предупреждений не было. Гук просто взял и сделал: лизнул языком, кончиком его в уздечку ударил. И это убийство. Тэхён от неожиданности комком воздух из лёгких плюёт, а Чонгук языком по всей длине ведёт, глаз с чужого лица не сводит.       — Тебе нравится? — горячим шепотом в чувствительную плоть спрашивает.       — Ты умница, — сбитым быстро дыханием доносит, — мне всё нравится, малыш, абсолютно всё. Прошу тебя, продолжай.       Гу пальцами поджавшиеся яички перебирает, а на члене, прямо на головке, губы смыкает, сначала промазав по ним слюной. Эмоции сверху уверенности внушают, а это самое «Ты умница» землю из-под ног выбивает. Чонгук падает на колени, ноги на корточках уже совсем не держат. Теперь тянуться надо выше. Неудобно совсем. Тэхён ноги пошире ставит, волосы снова со лба убирает, собравшиеся на бровях капли смахивает. Чонгук пухлыми губами головку обрамляет, внутри острым кончиком языка водит. Сверху громкое шипение слышно, а уже скоро — полноценный стон: глубокий, хриплый такой. Он до костей пробирает.       Чонгуков член от разрывающего желания дёргается, бьётся прямо об кафель между ног. Он на это брови выгибает, еле ощутимо зубами плоти касается, но Тэхён игнорирует, хотя Чонгука от чувства вины уже повело. Губы по стволу скользят дальше, головка в щёку упирается. Он взял всего ничего, совсем немного, но уже распахивает от слез глаза. Дальше не сможет. Больно. Пытается, глаза жмурит, хочет доказать, что готов, что может. Но Тэхён тут же наклоняется и за подбородок хватает несильно, заставляя отпустить губы. Он его на ноги с трудом поднимает. Колени уже трясутся, всё от желания болит даже, воет вместе с ним.       — Прости, — дрожащим голосом произносит Гу.       — Не заставляй себя, — Тэхен вытирает выступившие слёзы под глазами, губы от слюны, — мне не нужно то, на что ты сквозь боль и нежелание идёшь. Ты умница, Гу.       — Но… я всё ещё хочу сделать это, — скрещивая на чужой шее руки, словно с молебной просьбой глядит на него Чонгук. Он и правда хочет, несмотря на то, как сильно от стыда краснеет.       — Мы сделаем.       Руки так быстро подхватывают, что и понять с трудом успевает, лишь хватаясь за шею крепче. Он взял так легко, поднял легче, чем перо. Оттого так хорошо, оттого таким аккуратным себя чувствует, красивым и любимым. Тэхён кладёт того на мягкую постель, коленом упираясь меж его худощавых бёдер, поцелуями сыпет от самой щеки до живота. Там губы касаются так горячо, что, кажется, ожоги останутся. Чонгук колени поджимает, в чужое бедро между ними упирается, пальцами в мокрые волосы зарывается. От переизбытка чувств и не замечает, как сильно их сжимает, на себя тянет, как игривый котёнок. Тэхён спускается ниже, подбородком жестковатых волос касается, бёдра оглаживает, внутреннюю их часть целуют, мокро, сладко.       Чонгук глаза с тревогой распахивает, когда вдруг лишается тепла сверху. Винс возвращается уже через мгновенье, прошарив дорожную сумку у дверей. Он, как бы извиняясь, чужие губы сминает: нежно каждый миллиметр языком увлажняет, в уголках отпечатывает.       — Ты уверен? — прогладив большим пальцем розовую щеку, шепотом спрашивает Тэ.       — Д-да, — часто-часто кивает. Его всего от нетерпения будоражит, а от одного лишь случайного касания чужой кожи изнывающей головки дёргает.       Тэхён аккуратно подкладывает тому под копчик подушку, слегка покрасневшие от кафеля коленки целует и выдавливает из полного тюбика немного на пальцы.       — Малыш, положи ноги мне на плечи, пожалуйста.       Чонгук его слушается, боясь весь вес на него уронить, но Тэхён лодыжку так нежно целует, что уже сил никаких нет. Как же он ласков, как же он любовно всё это делает, говорит. Чонгук именно так в своей голове представлял, но никогда бы не подумал, что Тэхён может быть именно таким: настолько мягким, уязвимым, заботливым. Наверное, нужно было спасти в прошлой жизни планету, чтобы получить такое взамен. Он запрокидывает голову, вглядываясь в потолок со следами воды, губы поджимает, хотя ничего ещё не случилось.       На члене ладонь оказывается одновременно с коснувшейся тонкой кожи смазкой: прохладной, мягкой. У Гука дыхание спирает, вздох застревает в лёгких, царапаясь изнутри, а пальцы в постель вцепляются, страшно сминая её. Тэхён одними глазами то вниз, то вверх следит, в руке легонько возбуждённый ствол сжимает. Из чонгуковых губ выскакивает стон: жалостливый, почти на скулёж переходящий. От этого крышу сносит, и Винс из последних сил держится, сглатывает, зубы друг об друга стирает. Палец по колечку проходится, с каждой секундой давит сильнее и входит: медленно, ненавязчиво. У Чонгука пальцы ног сводит. Он инстинктивно почти потянулся вниз, но ещё одно прикосновение к сочащейся головке — прибит к постели.       — Всё хорошо? Может быть немного больно, — оставляя след уже горящих губ на напряженной икре, ласково спрашивает Тэхён, не прекращая проглаживать горячие стенки подушечкой пальца и распределять по ним смазку.       — Да, — прерывисто вдыхает воздух Гу, — всё хорошо. Ты можешь… — кадык заметно дёргается, — можешь зайти дальше.       — Так? — он тянет ухмылку, плавно вводя второй палец и сгибая их для яркости ощущений, а уже мокрой ладонью гладит упавший на живот член, с которого маленькими бусинками на бледную кожу стекает природная смазка.       Чонгук громко выпускает сделанный с трудом вдох, неосознанно голос в него пропускает. Выходит стон. Безумно милый, высокий. Тэхён сам себе в зубы матерится, но торопиться себе не позволяет, растягивает тщательно, на чонгукову реакцию смотрит, про боль спрашивает. Чонгук того уверяет, что всё в порядке. И всё вправду в порядке. Он думал, будет в разы больнее, а боли почти нет. Она была лишь в первые секунды, но сейчас — он готов, он лужицей по постели расплывается от ласк, он где-то в собственных мечтах как будто.       Чонгук от новых ощущений у мышц сжимается, как-то неосознанно совсем. Тэхён ладонью бока проглаживает, легонько сжимает и свою руку дать просит. Пальцы сплетая, он Чонгуку прямо в глаза смотрит, улыбается легонько так.       — Не бойся, ладно?       — Я не боюсь. Совсем нет.       — Тогда, малыш, расслабься, — он наклоняется, целует сжатую в своей ладонь и в ослабевшее нутро попадает, хрипло выдыхает на чужой стон и пальцы в ответ сильнее сжимает.       Это ощущение Чонгука окончательно рубит. Винс без спешки входит глубоко, до конца, пока кожа с другой не соприкоснется. Секунда. Ещё одна. Обоим надо привыкнуть, понять, осознать настоящее. И, когда две пары уверенных глаз встречаются, движение возобновляется. Тэхён выходит тоже медленно, повторяет, шепчет комплименты, которые Чонгук от любви, заполонившей всё, не слышит, но всем сердцем чувствует. Каждое внутри касание мурашками проходится, дрожать вынуждает.       Чонгук уже через пару минут спину сильно выгибает, ртом воздух ловит, а Тэхён темп замедляет, позволяя тому насладиться. По животу, тонкой, белой струйкой прямо на постель изливается. Хорошо. До невозможного хорошо. Он ещё минуту дыхание восстанавливает, лежит просто с закрытыми глазами, ощущая на бёдрах ласковые поглаживания, едва ли не проваливаясь куда-то в дыру наслаждения под собой, а потом одобрительно кивает, дотягиваясь пальчиками до слегка видного пресса и щекочуще пробегая ими вниз. Хорошо должно быть не только ему. Он понимает, хочет того же ему.       Долго ждать не пришлось. Тэхён щекой в чонгукову лодыжку впечатывается, шумно вдыхает сквозь сомкнутые зубы. У Гука уголки губ сами собой приподнимаются, пока он наблюдает за напрягающимся раз за разом в оргазме прессом и наливающейся спермой чужой ладонью.       Чонгук опускает ступни на постель, подушку из-под себя вытаскивает и к застывшему Тэхёну приподнимается. Ладони на грудь кладёт, плечи гладит, к щеке льнёт, ластится, пальцем складочку меж бровей разглаживает.       — Это было совсем не страшно, — со смущенным хихиканьем шепчет Гу.       — Я с тобой так с ума сойду, — хрипит Тэхён, не открывая век и нежно-нежно целуя того в раскрасневшиеся губы. — Ты в порядке? Тебе не больно?       — В порядке, даже лучше, Тэ.       — У нас всё ещё есть горячая вода, а вот за постельным бельём придётся идти вниз, — усмехается тот, вызывая на чонгуковых губах широкую улыбку.

***

             Красный пикап останавливается у бескрайнего поля, усыпанного не цветами и весело порхающими бабочками, а однотонными монолитами. Тэхён глушит двигатель и роняет плечи, уставившись в одну точку на руле. Почему-то вдруг не готов. Кончится ли это чем-то хорошим? Зачем приехал вообще? Столько лет не было, а здесь заявился. Разве так оно делается? Стыдно. Сомнения маленькими лапками, словно тараканы, разбегаются по разуму, вселяя панику. Но Чонгук завершить им своё дело не даёт. Он открывает дверь со стороны водителя, поддерживает одной рукой Консерву, рассматривающую окружение за его спиной, и другой накрывает тэхёново плечо, вглядываясь в глаза с молчаливым успокоением. Этого оказывается достаточно: одного прикосновения и взгляда.       Блуждали по рядам они недолго. Тэхён в прострации будто, потому Чонгук его за руку вёл, на даты смотрел, имена нужные сам искал, ведь тот ему каждую ночь перед сном рассказывал вплоть до самой мелкой детали из детства, что помнил.       Одно лишь надгробие на застеленной зеленью земле и два имени, выбитые бок о бок. Тэхён с пышным букетом белых роз прямо здесь в эту землю и врос. В этом месте он был лишь раз. Один чёртов раз за всю свою жизнь, если не считать этот. Столько всего сказать хочется и ни на что одновременно не способен. Ни грусти, ни злости. Наверное, только тоска, упавшая тяжелой тканью на голову.       Они — это лишь кусок камня и фотографии в старом альбоме. Всё, что у него осталось. Этого слишком мало.       Чонгук уже несколько минут наблюдает за чужим ступором, всё понимает и желает помочь, потому меняет содержимое их рук местами: Тэхёну отдаёт смирно повинующуюся Консерву, а сам цветы забирает. И тот совсем не сопротивляется, как завороженный ладонью мягкую шерсть только гладит теперь. Гук опускается перед надгробием, кладёт свежие розы рядом и засматривается на выбитые в камне буквы. Они грязные, слегка покрытые зеленоватым слоем. Ухаживать было попросту некому. Вероятно, работники кладбища стараются, но на каждый не хватит.       Чонгук достаёт из заднего кармана коротких джинсовых шортов пачку влажных салфеток и, аккуратно сложив в квадратик одну, бережно проходится по буквам. Ещё одна и ещё. Грязные салфетки он убирает в другой карман, где завалялась клубничная жвачка Тэхёна, которой тот пользуется во время вождения и на заправке, чтобы ничего лишнего с аппетита не купить. Напоследок протерев слегка грязной салфеткой носы красных кед, Чонгук поднимает на ноги и забирает у Тэхёна кошку, которая, как обычно, шевелит ушами, всё разглядывая окружение.       Ни единого слова Тэхён так и не скажет. Он только обнимет Чонгука, который макушкой в своей любимой синей шапке упрётся тому в плечо и ласково погладит Консерву, мысленно обещая двум ушедшим душам сохранить их рождённую, что в руках своих держит.       Раз и навсегда обещая. Раз и навсегда утверждая. Раз и навсегда любовью называя.