Моралист II. Публичные зрелища.

      За пару дней до конца года устанавливаются совершенно особые погоды, без ветров, зима стоит хрустально-стеклянная, заботливо обложенная со всех сторон сахарной ватой снега. Морозно, холод щиплет за щеки, как троюродная старомодная тетушка, проявляя внимание в непременном сопровождении легкой боли. В доме у темнейшего лэрта Стаха уютно и тепло и из его окон зима кажется доброй сказкой. Комнаты щедро протапливаются, вечерами в личных покоях раксаша разжигают камины. Тонкокожий лал мерзнет всегда, в его теле теплу задержаться просто негде, никакой прослойки между собой и миром он так и не сформировал. Он культивированное растение, терпеливо взращенное в особых условиях, не способное жить самостоятельно, полагаться только на себя.       Несмотря на зимнюю пору, у Стаха полно работы, он прослеживает и правит династии подчинённых ему симбионтов, генетический код которых вписан в его браслет. Захватив очередную расу разумных, не имеет смысла оделять каждую особь алгоритмом. Неблагодарное и бессмысленное занятие, потому что разумные постоянно рождаются и умирают. И, хотя власть в этом случае совершенна, раксаш потратит жизнь, приказывая одновременно нескольким миллиардам, входя в нюансы их положения. Контроль за популяцией обеспечивают выбранные чипированные династии власть предержащих. Алгоритм передается детям вместе с другими внешними и внутренними особенностями. Конечно, подчинено несколько десятков семей, некоторые постоянно находятся в тени и получают ведущую роль только в случае экстренной необходимости. Стах внимательно следит, чтобы династии не зачахли, оставались у кормила власти, производили достаточное количество потомков, вели народ по выгодному раксашам пути. Большинство населения и не догадывается, что давно колонизированы. Информация – оружие высочайшего качества.       И все-таки, Стах не проводит дни в разъездах, покидая кабинеты, возвращается к лалу, отдыхает в его присутствии, набираясь сил для грядущего сезона. Нижний не так пуглив, как раньше, молодой, любопытный, игривый. Чистое удовольствие. Прислуга готовит дом к празднику, в убранстве появляются некоторые элементы, свойственные людкам. В личной гостиной Стаха устанавливают небольшую елку, украшенную настоящими восковыми свечами, прикрепленными к ветвям замысловато повязанными бантами из золотой огнеупорной фольги, и грецкими орехами с высеребренной скорлупой. Шейл постоянно крутится возле нее, глаза блестят.       Перед праздничным ужином лала одевают особенно тщательно. Узкие черные брючки, рубашка тонкого полотна с широкими рукавами, собранными к манжетам, и мягким отложным воротничком. Неизменная жемчужная нить обвивает шею, сегодня скреплена прищепкой с сапфирами. Косы заплетены очень просто, обычными шелковыми лентами. На само празднование Стах никого не звал. Садится за стол только со своим любовником. Стах велел заменить привычные стулья на кресло с широким сиденьем для двоих. Он знает, что, выводя лала в общество, ему иногда придется есть и пить вместе на кушетках с двумя оголовьями, лучше начать привыкать теперь.       Каждое поданное блюдо произведение искусства. Традиционное раксашское новогоднее кушанье – целый поднос поджаристых птичьих тушек, размером примерно с ладонь, обставленных по кругу небольшими пиалами с соусами. Они приготовлены полностью, потому что сыроватые сильно горчат. Наложник пристально смотрит на редкое лакомство, настолько долго, что темный собирается приказать убрать его со стола. Лал вполне способен пожалеть невинно убиенных птичек. Расстраивать мальчика в такой вечер он не намеревался. Но лал скорее интересуется, чем жалеет.       - Хочешь попробовать? – сильно рискует раксаш.       Невольник сразу же соглашается, в его рационе ощутимо не хватает мяса. Стах при помощи длинной двузубой вилки, сам перекладывает на блюдо перед ним золотистую тушку. Темный ест птицу руками, выламывая части по суставам и отправляя в рот. Крепкие и острые зубы с легкостью перемалывают тонкие косточки. Шейл так не может, ему удается отломить ножку, но справиться с костями он и не пытается, аккуратно обгладывает каждую, возвращая на край тарелки. К битой зажаренной птице поданы овощи и зелень, посыпанные крупной солью. Раксаш практически не уделяет им внимания, но лалу нравится. Он чередует, спелый бочок помидора, хрусткий кругляш огурца, пару тройку стрелок зелени и снова кусочек мяса, тянется к одному из соусов.       - Нет, - решительно останавливает его Стах. – Губки обожжешь.       Переставляет пиалы, пододвигая три к нему поближе.       - Вот эти можно.       Идеально отзывающийся на едва заметные повелительные нотки в его голосе, юноша мгновенно придерживает руку. Из трех разрешенных соусов ему больше всего нравится остро-сладкий, с кусочками фруктов и красным перцем. Больше одной птицы ему съесть не по силам. Расправившись со своей долей, чувствует особую сытость, которая бывает только от хорошей порции мяса. Темнейший к тому времени съел половину поданных тушек, оторвал и скормил ему с рук пару особо лакомых кусочков грудки и бедрышка. Лал покорно взял, хотя ему уже не хочется. Слуги принесли фарфоровую чашу, чтобы сполоснуть руки. На столе остались легкие закуски, фрукты и сладости.       - Мне казалось, ты не ешь мяса, дорогой, - расслаблено замечает Стах, отпивая глоток красного вина из бокала.       - Такое, как вы не ем, лэрт, - подтверждает лал.       - Чем же оно не хорошо? – чуть сужая глаза, интересуется темный, на его стол всегда подавали самое лучшее, он не стал бы экономить на еде для нижнего.       - Я ни откусить, ни прожевать его не смогу, - просто отвечает Шейл.       Действительно, зубки слабенькие, четыре крохотных клычка и тех - одно название. До этого момента животную пищу лалу запрятывали в овощах, тесте, добавляли по волокнам. За редким исключением, раксашу полностью приготовленная плоть кажется абсолютно безвкусной, но мальчику хорошо прожаренный кусок, видимо, будет в самый раз. Прямо так, продолжая попивать вино, темный менталист поручил управителю подобрать рецепты и передать на кухню, со временем станет ясно, какие оставить, а какие убрать, лал выкажет предпочтения.       Заметив брошенный на блюдо с фруктами взгляд нижнего, отставляет практически пустой бокал, выбирает апельсин, чистит, легко обрывая кожуру сильными пальцами, разделяет по долькам, ловко освобождает мякоть от пленок и подает наложнику. Не торопясь, позволяя ему спокойно прожевать и проглотить предыдущую порцию. Сам съедает одну единственную дольку, он не большой охотник до фруктов.       - Иди переодевайся, - ласково велит наложнику. – Машар, потеплее. Холодно.       - Мы разве не пойдем спать? – немного лукавит Шейл, чтобы выяснить куда его поведут.       - Сегодня праздник, зайчик, - вытирает липкие от сока пальцы о салфетку. – На санях покатаемся. Поторопись, а то дома останешься.       Шейлу немного боязно, но отказываться он не думает. На санях он ни разу не ездил, на таксарах только, наземных машинах, передвигающихся по дорогам Кашары на небольших воздушных подушках, в трех десятках сантиметров над землей и один раз на яхте, когда Стах его купил. Старшая птица и ее сестры спешно помогают ему одеться. Стах входит в спальню, когда он уже полностью одет. Обыденно командует:       - На колени.       Птицы почтительно отступают от наложника к стенам, раксаш надевает на него васильковый, самый легкий ошейник, не забыв после погладить по голове. Пусть ночь, явно поедут за пределы поместья. Шейл страшится покидать владения лэрта. Он не уверен в своем статусе, уличных никогда не отмечают личным ошейником, максимум семейным, если сильно дорогой, умеет танцевать или петь, или особо искусен в постели. Хозяин пару раз называл его домашним и, что гораздо важнее, называл своим фаворитом. Шейл бы не отказался услышать подтверждение. Все-таки бояться ему нечего. Кто тронет его при хозяине?       Уже на пороге парадного входа облачают в роскошную длинную шубку цвета горького шоколада и шапку такого же меха, под цвет темных, почти черных, блестящих глаз нижнего, которыми владелец не устает любоваться. Стах одет куда легче, в короткое кашемировое пальто, отделанное мехом по вороту, голова не покрыта, натягивает на руки тонкие перчатки.       Прямо к подъезду поданы сани на широких и высоких полозьях, открытый кузов похож на лебедя, прижавшего вздернутый, по отношению к остальной конструкции, передок-шею к телу. Сани полностью исполнены из легкого и прочного дерева, произрастающего на Кашаре, ни одного металлического гвоздя или скрепы. Кузов снаружи гладкий, лакированный, облучок и подпорки между кузовом и полозьями изукрашены тонкой резьбой. Внутри кузов обит толстой воловьей кожей, обтягивающей пухлые набитые конским волосом подушки, застелен меховой полостью, часто пристегнутой к специальным крючкам, чтобы иметь возможность снимать на просушку. В сани запряжены кальясы, шестеро, но парами не поставлены, они не слишком ладят друг с другом, будут кусаться и лягаться, собьют ход. Кучера и поводьев нет, темный может управлять кальясами ментально.       Стах подсаживает наложника в кузов, помогает с тяжелой полостью, в которую надо засунуть ноги, прежде чем сесть, ей можно укрыться с головой, но лал, конечно, этого не хочет. Свет спутников и звезд почти не разгоняют ночную тьму, чуть поодаль угадываются тяжелые туши раксов из непременного сопровождения. Лэрт уверенно теснит наложника на сиденье, располагаясь по центру, обнимает одной рукой за плечи, прижимает к себе.       Сани плавно трогаются. В богатую упряжь кальясов, пробитую через равные промежутки серебряными бляхами, вделаны круглые колокольцы, мелодично тренькающие на каждый шаг. Невольник обмер, когда поехали, сердце сбилось от накатившей веселой жути. Он с хозяином, ничего с ним не случится. Скорость нарастала медленно и оттого незаметно. Они проносились по серебрящимся в свете спутников сугробам, временами мимо куп темных деревьев, но чаще по пустым снежным полям. Скоро воздух начал всерьез жечь щеки, лал спрятал лицо в воротник, поглубже опустился под меховое покрывало. Видны только темные глаза, сверкающие ничуть не глуше звезд в ночном небе. Они едут долго, не меньше часа, Стах внимательно оберегает лала на немногих плавных поворотах. Наконец, кальясы замедляются, идут тяжелее, взбираются на высокий пригорок по глубокому снегу. Они на самой вершине, прямо перед упряжкой крутой склон и вдали переливаются огнями столичные небоскребы, до города еще далеко, не меньше двух часов по прямой. Кальясы поворачивают сани к склону задней стороной возка, утомленные после скачки, ложатся на снег. Стах поднимается сам и ставит ногами на сиденье лала, развернув его лицом к столице. Наложник пугается высоты, кажущейся особенно затягивающей в ночном мраке, жмурится, цепляется за поддерживающую руку хозяина. Лэрт опирается носком сапога на край низкого сиденья, создавая лалу дополнительную опору, прижимает его спиной к своей груди.       - Я держу тебя, не бойся, не упадешь, - склоняя голову к ушку, спокойно обещает темный. – Смотри.       В один миг над небоскребами в небо взлетают несколько тысяч звезд, стремятся вверх, но потом замирают и в начале падения рассыпаются каскадами искр, расцвечивая тьму огненными, тут же осыпающимися и гаснущими, цветами. Еще один залп и еще, и еще. Все небо, сколько хватает глаз, заполнено разноцветными всполохами. Ежегодный кашарский фейерверк щедр и обширен до неприличия. От восторга лал забывает, как правильно дышать, хватает воздух судорожными всхлипами, когда уже иначе невмоготу. Последний многотысячный выстрел, раскатывается грохотом канонады от центра до самых окраин долины, огненные колеса, завитки, фонтаны, сливаются в одну завершающую круговерть. Минуту после стоит пронзительная тишина.       Стах тянет наложника за плечо, поворачивая его к себе лицом, целует троекратно, сначала в одну щеку, потом в другую и в губы, краткими прикосновениями, единственно допустимыми на морозе.       - С новым годом, счастье мое.       - И вас с праздником, темнейший лэрт, - едва слышно лепечет наложник, все еще под впечатлением от увиденного представления.       Внезапно осознает, что они не одни, кругом множество заполненных до предела саней, разве что так высоко забрались немногие, упряжкам не хватало силы или саням легкости. Лал сразу же опускает глаза, по сторонам больше не смотрит, не хватало оскорбить какого-нибудь господина случайным прямым взглядом. Подчиняясь мысленному приказу, кальясы поднялись и на одном месте развернули кузов, мягко потянули на спуск. Лал уже сидит, но лэрт остался на ногах.       - Стах, - удивленно окликает его крупный черный раксаш, опирающийся на облучок огромных низких саней. – Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть.       Замечает в глубине возка закутанного до пояса Шейла. Упряжка Стаха остановилась.       - А, нового лаленка катаешь, - понимающе добавляет он. – Наслышан. Покажешь?       - Приезжай в конце недели на ужин, - довольно приязненно отвечает Стах, заговоривший с ним раксаш один из его давних деловых партнеров. – Тогда и посмотришь.       Шейл бросает на соседние сани взгляд искоса, на сидении привольно расположилась красивая гордая девушка, в широкой трапециевидной шубке из рыжего лисьего меха. Ответила ему прямым пристальным взором, окинула с ног до головы. Поджала губки. Позавидовала, ее меха во всем уступали тем, что на Шейле. Юный лал смутился, наклонил вперед голову, скрывая лицо.       Сани снова двинулись, и кальясы с каждой минутой набирали ход, как только спустились в низину. Перевозбужденный организм наложника выдает обычные для него реакции, он засыпает в теплом коконе мехов, тесно прижимаясь к боку хозяина. Сани мягко покачивает, на воздухе спится крепко и сладко. Стах заносит его в дом на руках, начинает раздевать, и лал постепенно приходит в себя, хлопает длинными ресницами, потягивается. Рядом неизменная Машар, готовится отвести его в спальню.       - Позвольте остаться с вами, лэрт, пожалуйста, – желая еще растянуть чудесную ночь, просит невольник.       - Оставайся, - легко разрешает темнейший.       Машар отступает, они идут в гостиную. Птицы, осторожничая, зажигают свечи на елке. Стах располагается в единственном кресле у камина, берет наложника на колени. Прислуга подает ему стакан на четверть наполненный виски, сдобренным двумя замороженными камнями, чтобы поддерживать нужную температуру. Юноша заинтересовано принюхивается к напитку, Стах подносит бокал к его губам.       - Маленький глоток, - предупреждает, чтобы не хватанул лишнего.       Капля виски, что досталась Шейлу, будто снятый с уголька лепесток пламени, трогает жаром губы, рот, желудок.       - Понравилось? - не надеясь на положительный ответ, скорее подразнивая, интересуется темный.       - Да, - немедленно отвечает лал.       - Кто бы мог подумать, - одобрительно и удивленно говорит Стах, с улицы лицо невольника окрашено ярче обычного, даже губы разгорелись, потемнели на пару тонов.       Темный хищник облокачивается на спинку кресла, расслаблен, по-кошачьи ленив, а обычно в нем постоянно чувствуется готовность к любому виду агрессии.       - Мне хорошо у вас, лэрт, - неожиданно признается мальчик.       - Ты не в гостях у меня, Шелли, - немного недовольно ворчит в ответ Стах.       - Ведь были другие, и ушли, - простодушно возражает юноша.       - Правда, - не отрицает Стах. – Но их судьба, не твоя. Никакого дома, кроме моего, у тебя никогда не будет.       Каждая нитка на теле, всякая пища и питье даны тебе по моей воле и с моего позволения. И ты сам, весь ты, от макушки до маленьких гладких пяток, - мой.       Откровенно жестокие слова, срывающие покров с тиранической сущности раксаша, лала не отвращают и нисколько не пугают. Юноша стремится принадлежать не меньше, чем Стах владеть, лишние уверения раксаша в их обоюдном положении воспринимает как изысканные комплименты. Он очень внимательно слушает, потом подается вперед, обнимает хозяина под мышками и томно выдыхает:       - Ваш.       Стах благосклонно позволяет, тянет янтарный алкоголь, пока бокал не пустеет. Начинает раздевать любовника, пресекает робкую попытку лала помочь побыстрее избавиться от одежды.       - Расслабься, - велит раксаш. – Сегодня я с тобой играю, не смей ничего сам делать.       - Да, лэрт, - соглашается Шейл и старается полнее подчиниться, не раздвигать ножки, не тянуться за поцелуями, только принимать.       Голого, в одном ошейнике и с распущенными волосами, темный ставит его перед собой. Оставляет так на долгие десятки минут. Шейлу нельзя шевелиться, переступать с ноги на ногу, он прекрасно обучен правильно выполнять приказы. С тыла серьезно подогревает камин, но гораздо сильнее на него влияет хищный интерес бесцеремонно его разглядывающего доминанта. К паху приливает кровь, сначала из крайней плоти показывается головка, потом все окончательно затвердевает и тянется вверх. Шейл уверен, что этого ему тоже нельзя, но его жестокий владелец пока ни разу не пытался контролировать его возбуждение. На самом деле Стах точно знает, что не стоит обламывать под себя либидо мальчишки так скоро после инициации, можно совсем сломать. Лет через пять, может быть шесть, он научит нижнего правильно терпеть. Кроме того, ему откровенно льстит неприкрытое желание юного невольника.       - Красивый, - хвалит юношу раксаш. – Лал. Куколка.       Щелкает по головке, едва коснувшись плоти твердым ногтем. Наложник вскрикивает и вздрагивает всем телом, приподнявшись на цыпочки, пусть воздействие не сильное, но слишком уж чувствительное место.       - Стой спокойно, - строго осаживает его Стах и сразу же, без всякого перехода, мягко интересуется. – Больно моему мальчику?       Гладит по щеке, следом, тем же самым движением поглаживает член. Его воля, как острый клинок, терпеливо ждущий своего часа в шелках бережного обхождения. Лал достаточно изучил его повадку, чтобы принимать ласки, не нарушая отданных приказов. Движения руки на члене мучительно легки, едва ощутимы, скоротечны. Очень сложно не податься бедрами следом за ускользающими пальцами. Наложник справляется, ему очень хочется побыстрее оказаться под темным, не отвлекаясь на наказание. Скажи ему кто-нибудь полгода назад, что он будет принимать член раксаша глубоко внутри как награду за послушание, он бы ни за что не поверил.       Насыщенный вечер и ночь, плавно перевалившая за половину, дают знать о себе. Стах полон сил, а Шейлу давно пора спать. Что ж, он его сам с удовольствием уложит. Ведет в спальню, мальчик давно промок сзади, мышечное колечко доверчиво обхватывает проникающие пальцы. Вводит необычно медленно, почти как в первый раз, но сразу до упора и потом практически не шевелится. Пассив дрожит от нетерпения, приподнимает руки и снова роняет на простыни.       - Можно, - разрешает все замечающий чистокровный.       Тонкие руки гладят антрацитовые плечи, раксаш ложится на него, прижимая к постели твердым телом и все равно опираясь на руки. Отступает едва ли на сантиметр и сразу же с силой подается вперед, стараясь добиться максимального проникновения. Анус спазматически сокращается, создавая полную иллюзию, что лал сам затягивает его глубже. Стаху трудно сдержаться, не выпустить семя, так сладко сжимает его мальчик. Другой бы уже бился под ним в исступлении, царапаться пытался, кричал, этот и сейчас старается приказы исполнять, ладошки мягко по коже скользят, глазищами своими бездонными умоляет, стонет, губки закусывает. Вытаскивает практически до конца, поднимается над любовником, подхватывает белые ноги под коленями, приподнимает над постелью, выбирая правильный угол. И берет, каждый раз ударяя головкой в нужную точку. Кончает лал не слишком обильно, зато выплескивает далеко, до шеи долетело, верхний догоняет в два толчка. Отпускает ноги, перекатывается на бок, обнимает омегу обеими руками и прижимает к груди, затягивая в медленный, глубокий поцелуй. В ответ лал обвивает его за шею, запуская пальчики в короткий черный мех. Делает так при любом удобном случае. Невольно вспоминается, как ласкался при минете в игровой. Очевидно, лалу нравится его густая, гладкая шкура, нешироким ремнем тянущаяся вдоль хребта. Атавизм, доставшийся от предков.       Шелли быстро засыпает, темный уходит в ванну, принимает душ, возвращается к кровати с влажным полотенцем в руках, заботливо оттирает следы страсти с попки, груди и живота. Лал не просыпается, но недовольно морщится, мокрая ткань все еще теплая, раксаш смачивал ее горячей водой, видимо беспокоит влага на коже. Накрывает одеялом. Проводит по тонкой шее, цепляя ошейник, который давно пора снять, расстегивает, убирает в специальный футляр.       Стаху одновременно хочется, чтобы другие увидели, каким сокровищем он обладает и, вместе с тем, он лучше бы оставил свою, пока еще тайную, драгоценность только при себе. Первое стремление несоизмеримо меньше второго, он бы не стал запирать наложника в гареме, но в поместье вполне. Он понимает, что нельзя, эгоистично, глупо, в конце концов. Изоляция ничего хорошего не принесет, лал заболеет, а лечить эмоциональные и психические расстройства куда сложнее остальных. В сезон укрыть лала и вовсе невозможно, дома открыты для посещений, сделает из него недосягаемую тайну, станут специально охотиться. На него захотят посмотреть, если учесть, как Стах вступил во владение. А это еще никто не знает, что он манок. Мальчик, способный напоить силой из истока, наделенный сложным тонким ароматом секрета, привлекательным буквально для любого. Юный, покорный, красивый. Хотя с последним не все согласятся, потому что не модный, нет. Не подходит под общепринятые стандарты красоты, меняющиеся стабильно раз в пятнадцать лет. Отзывчивый, доверчивый в силу возраста. Украсть и замучить такого особая сласть, пожалуй, на всю жизнь запомнишь, как особое переживание, что случаются единожды в жизни. Темнейший убьет любого, кто покусится, но лала ему это не вернет. Нужно держать близко, желательно у ног. Именно так он и собирался поступить.