Моралист II. Публичные зрелища.

      Этим же днем, после обеда, Стах впервые выводит его в парадные комнаты. Шейл чувствует себя скованно. В руках хозяина короткий гибкий стек, без хлопушки. Строгая роскошь гостиной, всегда готовой к приему гостей, подавляла.       - Повторим основные правила, мальчик, - спокойно велел Стах. – Не сложно, не волнуйся.       Сел на кушетку о двух оголовьях, облокотившись на левую подушку. Лал собрался опуститься на колени на пол, у него в ногах.       - Нет, Шелли, - тут же поправил его раксаш, указал стеком прямо перед собой. – Твое место здесь.       Наложник молча проходит несколько шажков, встает на колени там, где разрешили, он в три четверти оборота развернут лицом к противоположной кушетке и хозяина не видит даже уголком глаза. Так его будут демонстрировать гостям. Он занимает хорошую позу, но допускает свой обычный недостаток, прячет лицо, наклоняясь вперед. Концом стека Стах подцепляет его под подбородок, исправляет.       - Никогда не опускай голову, только глаза, - напоминает Стах. – В целом хорошо, молодец.       В который раз Стах убеждается, что юноша идеально воспитан. Питомник потрудился, хороший наставник по этикету много значит, но не стоит отнимать и заслуг самого юноши. Он словно создан принадлежать. Замер у его ног изящной статуэткой. Лэрт продержал его долго, официальная часть приема в среднем занимает два – три часа. Темный не обращается к наложнику и не касается его. Шейл выдерживает, внешне переживаний никак не показывает. Ему кажется, с каждой лишней минутой все сильнее и нестерпимей, что хозяин забыл о нем. Если бы только он мог видеть своего властителя, этим бы утешился. Сердце леденит равнодушие верхнего, с ужасом припоминается, как он целый месяц не позволял прикасаться к себе и полностью его игнорировал после неудачной сессии и ссоры в игровой. Такого больше не повторялось, но кто знает, не начнется ли опять. Он не плачет, а как-то цепенеет что-ли.       Стах очень внимательно отслеживает его ментально, вне сильных эмоциональных всплесков, когда одно чувство застилает остальные, у него получается лучше. Мальчик чувствует себя брошенным, темный не понимает, почему. Он не делает с нижним ничего сколько-нибудь неприятного. Мальчишка избалован его постоянным присутствием и вниманием. Он мог бы подкрепить его покорность физической силой, но, во-первых, мальчик прилежно исполняет приказанное, независимо от того, нравится или нет, а во-вторых, есть и другой способ. Нужно говорить с ним, напоминает себе Стах, невольнику неоткуда знать, как он к нему относится. Спустя битых три часа раксаш наклоняется к пареньку, проводит рукой по затылку и тепло заявляет:       - Я горжусь тобой, дорогой.       - Мной? – едва слышно переспрашивает наложник, горло схватывает внезапно возникший спазм, приходится сглотнуть несколько раз, чтобы прошло.       - Ты очарователен, Шелли. Моя воля лишь оправа для твоей исключительной красоты, - уверенно продолжает Стах.       На щеках Шейла выступает слабый румянец, хочется податься назад, окончательно под руку хозяина, но саб старательно держит заданное положение тела.       - Давай покажем это всем, кто осмелится посмотреть, - вкрадчиво предлагает темный. Страшно нарушая правила, лал разворачивается к нему и утыкается головой под ноги, откровенные похвалы хозяина словно бы вынуждают его на ответные признания.       - Я не хочу, - выдыхает единым махом, отчетливо понимая, что нарвался на наказание. – Только вы, лэрт, пожалуйста.       Я тоже не хочу, думает Стах, не произнося вслух, но мне тебя не спрятать, маленький. По счастью, он никогда не отличался особой щедростью на своих лалов. В его доме нижних не предлагают в качестве развлечения, у него отличные породистые раксы, бои среди кобелей, вот чем он обычно занимает гостей. Нужно наказать, а рука на него не поднимается, бить за правду и за то, что его одного выбрал, кажется кощунством. Больно тянет за косу, грубо запрокидывает лицо:       - Станешь делать, как я скажу, - холодно, властно, пригвождая взглядом к полу, говорит черный.       - Да, лэрт, - мгновенно сдается лал.       - На четвереньки, задом ко мне, - коротко раздает указания раксаш. – Штаны приспусти.       Он получает стеком по ягодицам, без замаха и без разогрева. Гибкий кожаный прут на розгу совсем не похож, удары куда ощутимей, хотя поданы даже слабее. Верхний следит, чтобы не накладывать удары один на другой, рубцы ложатся параллельно друг другу на белую кожу яркими полосами, на равном расстоянии, словно прочерченные по линейке. Отмерил десяток, не так уж сильно провинился.       - Скажешь мне что-нибудь, Шелли?       - Спасибо за урок, лэрт, - сбиваясь на всхлипы, лепечет наложник, оставаясь в коленно-локтевой, как поставили. – Простите меня, простите…       Стах склоняется над ним, поправляет одежду и забирает на руки.       - Все, мой хороший, - вопреки своему обыкновению, вытирает ладонью мокрое лицо. – Ну, ошибся, с кем не бывает. Слушайся. Будешь?       - Да, темнейший лэрт, - он долгое время провел в одном положении, а потом его больно наказали и от пережитого у парнишки заметно дрожали коленки.       - Умничка, - требуя от него элементарных уверений, Стах сильно уступал мальчишке.       Простые и легкие в исполнении приказы сразу после наказания убеждают нижнего, что все не так плохо и у него получится подстроиться под хозяина. Каждый следующий раз можно заводить чуть дальше, потом позволять отступить на давно освоенные территории. Целенаправленная, не слишком грубая манипуляция может склонить к чему угодно, постепенно любой скромный мальчик, что поначалу не давал прикоснуться членом к губам, сосет, причмокивая и закатывая глазки от удовольствия. Впрочем, у Шелли никаких предубеждений по поводу орального секса не было, напротив.       Стах не считал, что прощение обязательно должно трудно доставаться, обычно не длил наказания до бесконечности. Воздействие должно быть соразмерным допущенной вине, доходчиво болезненным и должным образом завершенным. Конечно, это касалось только нижних, с остальными можно делать все, что в голову взбредет, формально осуждался лишь откровенный геноцид. Им изначально повезло, они во многом совпадали по предпочтениям, по крайней мере тем, что лал успел приобрести. Например, Стах не бил словесно, а Шейл совсем не переносил вербальные издевательства. Большинству нижних ласковый на словах и довольно жесткий на деле раксаш казался обманщиком. Шейлу же любая похвала словно помогала старательнее служить хозяину. Он был ему зайчиком, дорогим, драгоценным, лалом, прелестью, счастьем, ручьем, радостью, усладой, от каждого именования сердце слабело и отзывалось. Больше всего на свете он хотел оставаться хорошим мальчиком темнейшего лэрта Стаха.       Черный прижал голову наложника к своему плечу, демонстрируя откровенную приязнь, на редкость без сексуальной подоплеки.       - Правила важны, Шелли, - напоминает лэрт. – Уберегут тебя от чужих. Ты должен очень внимательно и точно исполнять мои приказы. Сейчас погуляем по комнатам, осмотришься. Здесь я буду принимать гостей, парадные комнаты во многих домах устроены одинаково.       - Вы будете брать меня из дома, лэрт? – не сдержав горечи, переспрашивает лал.       - Посмотри на меня, - юноша покорно поднимает заплаканные глаза. – Ты домашний лал и мой фаворит. Уличным вряд ли станешь, я и представить не могу, чем ты должен провиниться, чтобы я тебя так наказал.       Последней фразой Стах дразнит, но мальчик не способен это различить, воспринимает всерьез каждое слово. Трепещет от мысли, что может прогневать хозяина и он понизит его в статусе. Но почти всегда бывало по-другому, рано или поздно появлялся кто-то еще и раксаш, медленно или быстро, переключал внимание со старой надоевшей игрушки на новую. В тех местах, где ему приходилось бывать уличным, уцелеть можно только чудом, он старался быть незаметным и не выпускать из виду владельца, буквально рискуя собственной жизнью каждый раз. На улице с лалом может произойти что угодно, господа с легкостью делятся их телами друг с другом, бросают связанными или битыми, просто забывают в злачных местах. Как бы ни мучил, особый ледяной ужас представить себе отходняк от опьянения алкоголем или наркотиком, или после изнасилования, в незнакомом месте, уже брошенным на произвол судьбы. Стах с ним так не поступит, он вообще не казался способным на такие вещи. Никто никогда, может быть, кроме матери, не обращался с ним настолько бережно, как делает это лэрт, не носил на руках, не обнимал, не целовал в губы. И он теперь под личным ошейником хозяина.       Парадные комнаты состоят из двенадцати огромных помещений: восьми гостиных на все случаи жизни, есть одна под открытым небом, ареной, столовой, танцевального зала и домашнего театра. В каждой комнате, кроме столовой, вместо стульев кушетки. Официальные ужины временно вышли из моды, еду раксашам подают, но вкушать ее они предпочитают полулежа, опираясь локтем на одно из оголовий. Пол рядом с кушетками, по обычаю, принятому в доме Стаха, застелен коврами. Практически ни в одном доме высшей касты, которые они будут посещать, об удобстве невольников не станут заботиться. Шейла ждет голый пол, чаще всего деревянный, изредка мраморный.       Имеются и комнаты, предназначенные только для лалов, в которых наложники и наложницы могут дождаться хозяев, перекусить, даже поспать. В личные покои раксаша вход строго ограничен, туда постороннему не войти. В обществе допустимо общение нижних между собой, чаще всего через информационные сети. Во многих домах, обычно в пределах одного гарема, не особенно преследуются даже интимные связи между ними, контакты оставляют легко стирающийся запаховый след, а раксаши слишком высокомерны, чтобы обращать внимание на возню между рабами, запахи которых и так постоянно путаются между собой. Стах относится по-другому, одно дело любовники до него, действительно не его дело, теперь же он мальчика тронуть не позволит. Стоит представить, как его хрупкий лал прогибается под другим, кем бы он ни был, подставляет попку, рассудок охватывает мертвенное бешенство. Он не терпел, когда трогали его личные вещи.       С появлением нижних инфраструктура на Кашаре бурно развилась после длительного застоя. Ювелиры – артефакторы, долгие тысячелетия изготавливающие сплошь плети и кнуты, начали получать заказы на эротические игрушки, девайсы и станки совершенно другого уровня, что использовались раньше на обычных рабах. Появились специальные заведения, куда раксаши не допускались, лалы там могли отдохнуть, поесть, потанцевать, выпить или принять другое вещество, чтобы расслабиться, купить одежду и украшения, посетить спа-процедуры. Быстро сориентировавшись, желтая каста открыла многочисленные ювелирные лавки, цветочные магазины, кондитерские. Наряду с этими относительно безобидными заведениями, куда хозяина еще нужно упросить отпустить и дать денег на развлечения, существовали исправительные дома. Порой лалы и лали ведут себя неправильно, не отвечают вкусам хозяина и, если не хочется тратить личное время на воспитание, можно отдать в место, где очень эффективно откорректируют. Там же проводили пластические операции, делали татуировки, пирсинг, жгли клейма, шрамировали. А еще выполняли совершенно обычные процедуры, стригли волосы, делали маникюр. Именно для лалов снимали голограммы, визуализирующие наиболее популярные произведения Обетованной.       Раксашам ничего не нужно рассказывать, про идею кнута и пряника, они полагали это нехитрое утверждение само собой разумеющимся. Тем не менее, Стах предпочитал, чтобы все необходимое нижний получал непосредственно в его поместье и многое делал, чтобы так оно и оставалось. Скрепя сердце, ему приходилось уступать в вопросах поощрения, каждому нужна возможность развеяться, желательно в кругу равных по положению. Но в исправительный дом своего он бы не отдал, максимум на что способен, провести подробную экскурсию и сделать вид, что раздумывает там оставить.       Гаремы часто устроены по примитивной схеме мер и поощрений. Лег под хозяина - получил небольшую фиксированную сумму на личный счет, угодил – раксаш добавит подарок от себя. Не деньгами дарили редко, обычно их подменяли украшения, голограммы и сладости. Огромные семейные гаремы больше напоминали офисы предприятий с Обетованной с необоснованно раздутыми штатами. Здесь нужно было уметь строить карьеру и все подчинялось строгой иерархической лестнице, можно было взмыть вверх за облака или упасть, разбившись в кровь до полусмерти. Можно наслаждаться относительной свободой, тратить деньги, носить украшения, изредка, под присмотром покидать гарем, а можно навеки остаться в его стенах, без права глотнуть свежего воздуха.       Шейл самой малой конкуренции не выдерживал, интриган из него никакой, привлекать к себе внимание хозяина он тоже не научился. Застенчивый, послушный, мягкий и уступчивый по характеру. Мелкий большеглазый пассив. Невероятно отзывчивый на боль или ласку. Нежный, заходящийся в удовольствии, как камертон, вместо звука выдающий эталонную высоту оргазма, легко ментально подтягивая за собой пресыщенного темного лэрта. Не каждый сумеет разглядеть, чтобы вытянуть из кучки сверкающих стекляшек единственный драгоценный камень. Его нужно лелеять, стеречь, строго обрамлять.       Ни одна из показанных комнат Шейлу решительно не понравилась. Слишком помпезные, лишенные малейшего уюта. О своих впечатлениях он скромно умолчал. Постепенно его затягивало привычное болото этикета, сам не замечая, он стал держаться на два шага позади Стаха, за его левым плечом. На самом деле господину не нужно постоянно указывать ему на очевидные вещи. Он все помнит на уровне памяти тела. Глаза его постоянно опущены, если Стах останавливается, останавливается и он, стоит хозяину сесть, как лал изящно опускается перед ним на колени, на положенном расстоянии и в до миллиметра выверенной учителями питомника позе. Сначала ему было трудно, но сейчас он уже переключился и следовать правилам стало естественным, как дышать. Черный с любопытством внимательно наблюдает за его метаморфозами. Мальчонка словно в трансе, полный эмоциональный штиль, если умеет удерживать подолгу, им в очередной раз повезло. У его ног живая безупречная кукла, привешенная за обманчиво тонкие, а на самом деле крепкие, не разорвешь, нити подчинения и воспитания. Таким постоянно он бы его рядом с собой видеть не хотел, разве что вне дома. Нужно отследить, как именно он достигает этого состояния, научиться вызывать его по необходимости. Не к спеху, хватит на первый раз.       Встает и доходит до танцевального зала, в сезон он им совсем не понадобится, мода на парные танцы верхних с нижними прошла не так давно и достигла нижнего пика отторжения. Она вернется, немного видоизменившись, через два-три десятка лет. Стах разворачивается к следующему за ним тенью лалу, он знает из анкеты, составленной питомником и заботливо пересланной ему лиловым патриархом после покупки, что наложник умеет.       - Вальс, - негромко проговаривает он, почти сразу зал наполняет заказанная музыка.       Из-за разницы в росте наложнику неудобно правильно положить руку на плечо старшему партнеру и он спускает ладонь чуть ниже положенного. Стах начинает медленно, позволяя невольнику вспомнить шаги танца. Довольно скоро они кружатся быстрее, в соответствующем музыке ритме. Лэрт ведет с полным знанием дела и не без удовольствия. На очередном витке подхватывает лала за талию обеими руками и подбрасывает вверх, высоко, почти на два метра. Этим вальс на Кашаре отличается от того, что на Обетованной. В некоторой степени, Шейл готов к происходящему, он знает фигуры и танцевал в школе. Только у его предыдущих партнеров не хватило бы силы подкинуть его на такое расстояние от пола. Дыхание перехватывает от краткого испуга, но он уже снова в руках хозяина. Стах не позволяет ему сбиться с шага, бесконечно наступая на него, они поворачиваются вокруг своей оси и одновременно плавно движутся по отполированному воском наборному паркету. Еще один бросок и еще, и еще, сердце замирает, перестает биться на высшей точке перед падением. Главная раксашская забава в парных танцах - усыпить бдительность ведомого партнера и в очередной раз просто не поймать, посмотреть, как справится. С такой высоты конечности не переломаешь, зато вполне можно повредить связки, до синяков приложиться о твердый пол. И продолжать танцевать, преодолевая собственный страх и боль.       Отстранённость слетела с лала в самом начале. Юноша часто дышит, щеки заливает румянец, губы приоткрываются. Стах дважды подкидывает по всем правилам, принимая на вытянутые руки и аккуратно опуская ногами на пол, сразу же ведет дальше. Лэрт не против довольно опасных развлечений, щекочущих нервы, однако невольника из рук выпускать не собирается. В свободном падении слишком мало контроля, он не допускает никакого риска, тем более откровенно глупого. В третий раз придерживает, прижимает ближе, заставляя соскользнуть вдоль своего тела, только потом снова встать на паркет. После очередного взлета лал крепко держится за плечи хозяина, явно демонстрируя, что хочет остаться в объятьях черного. Раксаш останавливается, удерживая на весу, неторопливо, чтобы тщательнее распробовать, целует своего невольника в мягкие губы. Музыка еще звучит, но она им больше не интересна. Так и не отпустив, подхватывает под коленями и несет в спальню.       Для удобства опираясь на кровать коленом, раздевает любовника, голого переворачивает на живот. Разглядывает следы от стека на ягодицах, осторожно прикасается губами к самому пухлому рубцу. Встает с постели, уходит в ванну, возвращается с баночкой лечебного крема в руках, обрабатывает поврежденную кожу, вроде бы больше ничего не собирается делать, но и не уходит. Юноша поворачивает голову и смотрит на него сквозь полуопущенные ресницы. Медленно разводит ноги в стороны, одновременно слегка приподнимаясь на коленях и прогибая спину. Теперь между раскрывшихся ягодиц видна его дырочка, привлекательно повлажневшая и все еще яркая после утреннего секса.       У альфы на полтона темнеют глаза, расширяются зрачки, выдавая возбуждение. Он хищно раздувает ноздри, вытягивая из общих домашних запахов аромат секрета омеги, дразнит себя, сосредотачивая острое чутье только на нем. В последнее время он берет нижнего слишком часто и полностью осознает, что должен держать желание в узде. Как это сделать сейчас? Когда его тихий скромник откровенно себя предлагает. Совершенно невозможно.       Придвигается ближе, вводит средний палец в анус, сразу проходясь вкруговую. На пальцах у него остатки мази, касаясь слизистой, она начинает ощутимо пощипывать изнутри. Лал скулит, но настроен решительно, перебирает коленками и выразительней выставляет красивую попку. Стах знает наизусть состав веществ, которые выбирает для саба, их действие и немногочисленные побочные эффекты. Припечет, без вреда и настоящего ожога.       - Жжётся, - жалуется мальчик, сводя лопатки и зажимая в пальцах уголок подушки. – Ах, лэрт, пожалуйста.       - Придется немного потерпеть, - с притворным сочувствием говорит Стах. – Хочешь поглажу?       - Да, - моментально соглашается лал. – Очень хочу, пожалуйста погладьте, лэрт. Прямо там. Мне нужно. Я…       Поплыл маленький, удовлетворенно подмечает раксаш, а скольких трудов стоило его разговорить, раньше молчал и покорялся. Теперь хоть немного отзывается, пусть, по своему обыкновению, бессвязно. Стах раскрытой рукой проводит по ягодицам, напоминая о следах от порки. Мальчик всхлипывает, заходится дрожью, не пытаясь избежать прикосновения. Он сам выдал свою тайну, порка может не нравиться, а вот следы, слабая остаточная боль, если пройтись по свежим, его возбуждают. Доминант обводит сжатый мокрый сфинктер по кругу, растягивает на пальцах. Вводит, с незначительным усилием проталкивая головку. Старается сильно не утруждать, позволяя нижнему улечься на матрас, подложив ради их общего удобства подушку ему под бедра и заодно проходясь пальцами вдоль напрягшегося члена, от корня до головки.       Кровь обильно приливает к чреслам и заду, слизистая горит, от этого каждое движение члена внутри чувствуется словно острее. Стах толкает неглубоко, ему по вкусу загонять до основания, но лала нужно беречь. Ничего у него не выходит, мальчик старается приподниматься ему навстречу, ослабляя его самоконтроль, что-то обижено лепеча, раксаш разбирает лишь отдельные слова.       - Возьмите… умоляю… сильнее… не так… нет…       Предупреждающе рыча, запрокидывает наложнику голову назад, схватив сразу обе косы. Придавливает к постели и засаживает на всю немаленькую длину, срывая громкий крик, в котором слышно больше облегчения, чем протеста. Тело под ним благодарно поддается, парнишка даже поджимает пальчики на ногах от того, как ему заходят ощущения. Стах обещает себе не трогать его следующие два дня подряд, вытаскивая до половины, плавно двигаясь вперед и, буквально на последнем сантиметре, жестко завершает толчки. Они достигают пика вместе, после лал жмется к хозяину, гладит ладошками по груди.       - Спасибо, мой господин.       - Твой господин? – обратное присваивание, впрочем, довольно вежливое, темного веселит. – Как скажешь, сокровище.