Моралист II. Публичные зрелища.

      Попасть в игровую им удается спустя несколько недель, на исходе последнего четвертого месяца весны. Прогулки невольника рядом с домом становились все более протяженными по времени и расстоянию. Природа обновлялась и он тоже чувствовал обновление. Трудно сказать, в чем оно выражалось. Просто внутри распустилось мелкое, почти навсегда затерянное семечко надежды на лучшую долю, на счастье, на то, что все, так или иначе, закончится хорошо. Или не закончится, нет, будет, именно – все будет хорошо. Стах открыто благоволил ему, подтверждая фавор при каждой их встрече, увы, не таких частых, как хотелось бы. Темнейший лэрт много и плодотворно работал, обрастая к сезону связями. Пару раз в общественных местах ему попадались тройки из семейства Зелек, но им не представилось случая напасть. Проведя большую часть жизни в симбиотических войнах, Стах не считал, что находясь на Кашаре можно устать. Он вдоволь ел и спал. Суета выматывала и, соответственно, злила, однако крутой раксашский нрав отлично усмиряло светлое личико его мальчика, поднятое ему навстречу из коленопреклоненной позы. Благороднорожденный по праву гордился самоконтролем, только он сам знал, насколько тяжело ему давалось хладнокровие. А сейчас маленький беззащитный зайчонок снимал гнев с его чела обычным наложением рук.       В игровой светло, шторы на окнах распахнуты. Юный любовник Стаха больше не шарахается здесь от каждого движения воздуха. Ему любопытно и хочется, член привстал. Войдя в комнату, он сразу же начинает снимать одежду, некоторые правила давно установлены между ними. Приятно чувствовать на себе любующиеся взгляды господина. Он старается для верхнего, изящно опускается у его ног, ровно на такое расстояние, чтобы легко мог дотянуться рукой.       - Распусти волосы, - отстранено велит раксаш, не выходя за рамки образа строгого владельца. Вертит в пальцах единственную розгу, других в пределах видимости не наблюдается. Одной надолго не хватит, хрусткая штучка придет в негодность после десятка ударов.       - Головой в пол, - лал исполнил, но не достиг нужно темному эффекта, тот недовольно поджал губы, наклонился, завел руку под массу волос, коснувшись голой шеи и перекинул на ковер, рассыпав перед собой. – Вот так.       Долго смотрел на несказанную роскошь. Не отрывая взгляда, потянулся и снял туфли одну за другой, следом носки. Неизменно небрежный с предметами собственного туалета, отбросил в сторону. Внутренне замирая от предельного удовольствия, окунул стопы в шелковые волны, наступая на легкие пряди. Перебирал пятками и пальцами, стараясь прижать волосы поближе к коже головы, потянуть до боли и потом медленно ослабить давление. Наложник улучил момент, когда между пригвоздившей к полу ногой и головой оставалась пара десятков сантиметров, извернулся и приложился губами к взъёму стопы. Тотчас получил хлесткий удар прутом по спине, вскрикнул и плотнее приник к полу.       - Я не разрешал, - с полным сознанием своей правоты заявил Стах.       Шейл отнесся к удару без лишнего ажиотажа. Проявляя вольность, действуешь на свой страх и риск. Лэрт нередко спускал ему мелкие проступки, однако они в игровой, а не в спальне, здесь многое жестче. Наказание смешное, и он все же получил свой поцелуй.       Снова вернув его в базовую позу на колени, помог перебросить волосы за спину, собирая в хвост и перекручивая у затылка.       - Помнишь слово, Шелли?       - Вы сказали на одну игру, лэрт, - мягко возражает нижний, стараясь избежать ошибки или недопонимания.       - Да, сказал, но могу ли я отобрать подарок у столь очаровательного мальчика? - выстилает бархатом раксаш. – Конечно нет, оно у тебя навсегда останется.       - Правда сегодня ты сказать его не сможешь, - с притворным сожалением продолжает темный. – Ротик будет занят.       Берет его левую руку в свою и укладывает ладошкой себе на внутреннюю поверхность бедра, достаточно близко к паху.       - Вот как поступим, - говорит уверенно, без труда добиваясь полного внимания нижнего. – Уберешь руку - я сразу же остановлюсь. Понял?       Невольник шумно сглотнул набежавшую слюну, медленно кивнул, зачарованный открывающими перспективами. Не отводил взгляда от все больше выпирающего бугра на брюках темного. Не удовлетворенный его ответом Стах, подцепил его под подбородком концом розги, заставляя запрокинуть голову.       - Вслух, четко и ясно, - потребовал он.       - Да, лэрт, - тут же торопливо поправляется лал. – Мне понятно.       - И еще, мне понравится, если принимая член в рот, ты станешь смотреть мне в глаза. Я знаю, тебе тяжело это делать в игровой, поэтому не приказываю, но ты попробуй, мальчик, - снисходительно делится своими ожиданиями менталист, упиваясь яркими эмоциями юноши, то ли еще будет.       - Я постараюсь, лэрт, - заливаясь краской от спокойной откровенности хозяина, обещает Шейл, глаз, впрочем, не поднимая.       Отложив розгу на рядом стоящий столик, раксаш расстегнул штаны и приспустил их вместе с бельем. Стало ясно, что он останется одетым. Не торопясь, намотал волосы на правый кулак, всю копну захватить невозможно, несколько широких прядей, забранных на середине длины, остановился, упершись сложенными пальцами в затылок. Держал не больно и очень крепко. Снизошел к нему, поставленному на колени, наклонился со своего кресла и поцеловал в губы. Оторвался спустя несколько томных минут, распробовав, как следует.       Провел черной головкой по чуть припухшим губам, лал попытался потянуться навстречу, забрать глубже и, кажется, осознал, насколько полный контроль над ним у раксаша, который использовал захваченные волосы, как своеобразную узду. Задышал чаще, открыл розовые губки, высунул небольшой язычок, одновременно сдаваясь и приглашая. Было совершенно очевидно, что на всю длину мальчик взять не сможет, максимум до половины. Это Стаха не слишком огорчало, они играют не в его игру. Он получит свое опосредованно, через переживания нижнего.       Что он творил в прошлом со своими несчастными рабами - заменителями. Рвал уголки губ, душил плотью, вдалбливался до лопнувшего горла, за неосторожный, часто рефлекторный прикус, распоряжался вынимать зубы. Обычно не слишком приспособленные к сексу с ним, симбионты одновременно выполняли обязанности его личной прислуги. Всегда около полудюжины, потому что легко приходили в негодность. Как они его боялись, в личных покоях чужой страх ложился тяжелой тканью на плечи, только распаляя хозяйскую злость. Начав с чистого зверства, постепенно перешел на более изощренные издевательства. Иначе забавы кончались слишком быстро. Специально отобранные, сильные, агрессивные, психически стабильные особи, через какой-то месяц в ногах у него валялись, умоляя не трогать. Достигнув определенного мастерства, Стах к минету вовсе охладел. Суррогат ему приелся. Спустя годы неловко вспоминать.        Зато теперь он может предложить все свое искусство юному трепетному юноше, у которого, кстати, уже вовсю стоит. С ним он будет жесток ровно настолько, чтобы насытить потребность. В оральном сексе обычно наоборот, в основном удовольствие достается тому, кто принимает ласки. Почему мальчику нравится именно так?       Стах толкнулся в доверчиво подставленный рот, сразу глубоко и достаточно жестко, на головке судорожно сомкнулись стенки горла, причиняя дискомфорт им обоим. Ничего, приноровится. Раксаш разделил силу поступательного движения надвое, одновременно подавался бедрами и направлял его рукой, надавливая на затылок. С первых толчков малыш ожидаемо давился, держал одну руку у него на бедре, а второй вцеплялся в длинный ворс ковра. Под конец первого захода у него стало получаться, мышцы расслабились и Стах начал упираться в заднюю стенку горла, полностью перекрывая дыхательные пути, но настолько мерно и в одном ритме, что лал успевал глотнуть кислорода в промежутках между фрикциями. Раксаш полностью вытащил, потянул мальчика на себя, проведя влажным стволом каменно-твердого члена по щеке.       - Подыши, - заботливо приказал темный. – Смотри на меня.       Огромные, подернутые влагой глаза, в уголках скопились еще непролитые слезинки. Два тревожных темных омута. Каким-то непостижимым способом невольнику удается обнажить перед ним не только тело, но и душу. Вот он, нагой в его руках, беззащитный, ошеломляюще прекрасный. Долго взгляд не выдерживает, скоро кончики ресниц снова направлены строго вниз.       - Шелли, - практически урчит раксаш. – Зайка.       Насаживает его губами на член, подает значительно быстрее, внимательно отслеживая, потому что напряги он горло сейчас, в момент проникновения, получит травму. За чередой толчков следует томительная остановка, дышать он не может, пытается сглатывать, стимулируя член горлом, весьма приятно для хозяина. У него нет сил постоянно смотреть на лэрта и поэтому он лишь иногда взглядывает вверх. Мальчик поплыл, раскраснелся и вымок от пота, едва соображает.       - Не забывай про язычок, мой хороший.       Решив, что достаточно подготовил, Стах переходит на совершенно безжалостный, рваный ритм, жестко вбиваясь на допустимую длину, тщательно выверенную предыдущим взаимодействием. Это больно, пугающе безвоздушно, это ровно так, как просили. У самого пика вдруг решительно подается назад, освобождая от себя влажный, налитый цветом ротик. Шейл стонет, одновременно жалобно и протестующе. Ловит губами головку, в надежде вернуть чувство наполненности до удушья, так необходимого ему в предчувствии разрядки. У него ничего не получается, Стах мучает его, оттаскивает за волосы за миг до долгожданного единения. Член тыкается и скользит по щекам и подбородку, близко и одновременно не дотянуться.       - Пожалуйста, пожалуйста - хнычет отчаявшийся мальчик, сжимает пальцы в кулак и понимает, что под правой рукой по-прежнему густой ворс, а вот левая снята с теплой ткани, обтягивающей бедро раксаша. – Я случайно… не хотел…       На самом деле объяснения никому не нужны, он возвращает руку на место и сразу же получает вожделенный жезл глубоко в горло. Стах откровенно добивает его краткими сильными поступательными движениями, минуту он вовсе не дышит, а потом покорно глотает обильную сперму и кончает сам, не прикоснувшись к своему позабытому ростку. В очередной раз подняв глаза на хозяина, ловит на себе собственнический взгляд, из тех, что будто лижут кожу, но слишком рассудочный и оттого Шейла захлестывает волна стыда. Зачем-то он опрометчиво пытается прикрыть руками мокрые от семени гениталии и тут же сильно получает по рукам. Два хлестких шлепка и кисти словно немеют, следом наливаясь, пульсируя тупой болью. Он совсем не знает, куда теперь деть руки.       - За спину, - рыкнул раксаш, разом разрешив его сомнения и вроде бы смягчаясь, увидев с какой готовностью ему подчиняются. – Колени шире раздвинь.       Наложник сильно устал, сессии выматывали не столько физически, сколько эмоционально. Надо терпеть, он сам виноват. Доминант нехотя выпутал пальцы из волос саба, бережно развивая кольца, старательно избегая возможных узелков. Просунул ему ногу между колен и подцепил снизу мошонку, приподнимая заодно и обмякший пенис.       - Чье это, Шелли? – холодно, будто экзаменуя нерадивого ученика, спрашивает верхний.       - Ваше, - сразу же отвечает на легкий вопрос наложник. – Я ваш, лэрт.       - Жаль, что ты не всегда это помнишь, - говорит Стах и берет со столика розгу. – Приходится напоминать.       С короткого замаха бьет по промежности, на полсантиметра не дотягивая до нежной кожи мошонки. Шейл хрипло вскрикивает, тревожа натруженное горло, не пытаясь сдвинуть ноги и почти расцепив заведенные за спину пясти.       - Руки, мальчик, - тоном, не предвещающим ничего хорошего, предупреждает темный.       И наложник еще больше заламывает их назад, пока пальцы не смыкаются на локтях, обхватывая выступающие суставы. Кончик розги скользит между ног. Удар, по внутренней поверхности бедра, сравнительно безболезненные похлопывания гибким прутом рядом со следом. Повинуясь воле твердой руки, розга отлетает от тела и приходит аккурат на член и мошонку. Боль простреливает от таза до макушки. Лал кричит, взвиваясь вверх всем существом, заходится бурными рыданиями.       Сессия закончена.       Стах действует быстро, поднимает нижнего на ноги и сам, разжимая по пальцу, прекращает безумную хватку. Укладывает маленькие ладони себе на плечи, подхватывает хрупкого, содрогающегося мальчика, несет в ванну. Искать утешения у собственного мучителя давно между ними стало обычным делом. Лал жмется к раксашу, цепляется за него и встречает с готовностью распахнутые навстречу объятья. Вода смывает слезы и причины для слез, всхлипы слышны реже. Стах моет его, как моют детей, бережно, но каждым прикосновением диктуя свою неоспоримую власть над ним. Закутывает в банную простыню, второй вытирает волосы, долго расчесывает, пока не ложатся на спину однородной текучей волной. Лал отводит и прикрывает ресницами зрачки. Выученные наизусть маневры мальчика от темного не ускользают. Наверное, в прежних домах он делал что-то еще, кроме как закрывал красивые глаза. Скорее всего, отгораживался эмоционально, бросая на откуп тело и пряча пораненную дурным обращением личность за тысячи ментальных дверей и замков. Здесь и сейчас ничего такого ему позволено не будет.       Разворачивает простынь, позволяя соскользнуть к молочно-белым бедрам. Опускается перед юношей на корточки и берет в руки левую белую ножку, скользнув пальцами по стопе, щиколотке, лодыжке, перехватывает под коленом и тянет на себя, из-за чего наложник смещается в полулежащее положение, опираясь плечами на спинку знакомого кожаного дивана. Раксаш закидывает ногу нижнего себе на плечо и опускает голову над безволосым пахом. Самый сильный удар первый и след от него четче всего, с него и начинает, тщательно вылизывая. Юный невольник наблюдает за его действиями почти против воли, без меры впечатлительный, он склонен преувеличивать, возводя в квадрат любое насилие. На ладном и небольшом достоинстве ожидает увидеть, как минимум, кровавую просечку. Ничего подобного и близко нет. Не рубец даже, а легкая припухлость, едва заметная. Черный продолжает обрабатывать языком вымышленные кровавые раны, осыпает поцелуями лобок. Забирает в плен вторую ножку, укладывая на другое плечо. Снова поддергивает на себя, держа теперь попку на весу, полностью укладывая спиной и головой на сиденье дивана. Пробирается к дырочке, обводит в круговую, ввинчиваясь внутрь двумя пальцами по естественной смазке. Секс медленный, плавный, отлично смазанный, понуждающий вздыхать и тихонько пристанывать. Пока берет, беспрестанно ласкает длинные ноги, выглаживает от пальчиков до ягодиц. В оргазме всегда есть доля мучения, как в стакане воды с растворенными сердечными каплями всегда есть их вкус. Но сегодня почти нет, словно одна капля вместо одиннадцати. На узком диване ванной им вдвоем не поместиться, поэтому наскоро обтерев попку, Стах забирает наложника в игровую.       - Я не хочу здесь, пожалуйста, - присмотрев брошенную возле кресла розгу, капризничает юноша, не в силах настоять на своем и полностью полагаясь на покровительство господина.       Правильно высказанные капризы раксашу не просто легко стерпеть, он готов их удовлетворять. Ему нравится дарить подарки, исполнять робкие просьбы, угадывать желания. Кормить, поить, одевать, все это вовсе не обязанности, а исконный контроль - удовольствие, которым станет пренебрегать только в чем-то основном ментально покалеченный патриарх. В его представлении совершенный нижний – балованный мальчик, изнеженный и холеный. Шелли прекрасно ему подходит по характеру и темпераменту. Ласковое, уступчивое создание может добиться от него гораздо больше, чем жадный, но льстивый пронырливый карьерист.       Оказавшись в спальне, они улеглись на кровать. Шейлу ничего не пришлось делать, его принесли на руках и сложили с рук сразу на мягкий матрас. После короткого раздумья, раксаш остается с ним, располагается рядом, продолжая тискать. Натертые губы юноши много ярче обычного, немного раздражены, но не до крови.       - Стах, - тихонько шепчет невольник, удобно устраиваясь в его обнимающих руках.       - Да, мой хороший, - отзывается раксаш, смотрит на него, судя по тому, как натужно сглатывает, мускулы гортани перетруждены. - Горлышко болит? Сейчас Локуста позову.       - Не нужно, пусть так останется, - смущаясь, просит Шейл.       - Понравилось? – дразнит мальчика раксаш, а когда краснеет и прячет лицо у него на плече, продолжает. – Сосочка сладкая.       - А вы? Вам ведь не нравится? – отпрянув, с беспокойством вглядываясь в лицо, неожиданно спрашивает нижний.       Заподозрить Стаха в самопожертвовании может, пожалуй, только его наивный лал, хотя это качество ему не свойственно абсолютно, буквально на генетическом уровне.       - У тебя мягкие и нежные губы, красивый. Взять тебя любым способом приятно, - спокойно уверяет темный. – Хотя, признаюсь, твоя маленькая попка вне конкуренции.       Обхватывает ягодицы ладонями и тянет к себе, прижимая пахом к своему животу. Некоторое время они целуются, пока у Шейла не начинает кружиться от недостатка воздуха голова.       - Что делал без меня? – продолжает разговор Стах, он каждый день читает отчеты прислуги и ежедекадно справки по здоровью от домашнего врача, в доме съёмка не ведется, только в общественных заведениях и более-менее присутственных местах на Кашаре. Однако сухие сведения, не сдобренные эмоциями, полезная, но пустая информация, ничего более.       - Я занимался в манеже со Шпилькой. Тренер говорит, что я уже хорошо держусь в седле и скоро можно попробовать на улице покататься, если вы разрешите, - начал рассказывать наложник, он старается ничего не скрывать от хозяина и советоваться с ним по малейшему поводу.       - Как только земля окончательно просохнет, - благосклонно пообещал раксаш. - Машар говорила, что ты окончательно освоился в бассейне. Летом можно в озере купаться.       - В озере? – наполовину испугался, и все равно предвкушая, переспрашивает Шейл в своей обычной манере, чтобы узнать побольше.       - Мостки и беседки уже возводят для тебя, сокровище, - подтверждает Стах, наслаждаясь его радостью и волнением.       - Вы очень добры ко мне, темнейший лэрт, - благодарно говорит наложник.       В безыскусных словах мальчика раксаш слышит правду, хотел бы он и сам верить в это. Нет, доброты в нем ни капли не отыщешь. Изредка, под настроение, он способен на бесстрастную справедливость и то к давним симбионтам, должникам и вассалам. Шелли его ценнейшее владение, никакого необратимого вреда, полный комфорт. Но стоит только попробовать убежать, высвободиться... Он пресечет любую попытку, со свойственной ему жестокостью постарается отбить охоту к подобному раз и навсегда. По счастью, лал никуда не рвется.       - И еще я прочел целых три романа, - продолжает Шейл. – Написал несколько писем Дарьяну, после первого он начал мне отвечать. Он интересный собеседник и, кажется, намного старше меня. Хотя прямо я не спрашивал.       Конечно, Стах читал все эти письма и ответы на них, чужой лал ведет себя достаточно почтительно, все время помнит, что беседует с фаворитом покровителя клана. Темному не к чему придраться. Связь безопасная, ее нужно позволить. Благородный последний раз заглядывал в сеть лет двести назад, предпочитал просеивать информацию и извлекать необходимое через управителя Елену. Однако за страничкой нижнего следит безотрывно. Пару недель назад обновились фотографии, Шейл выставил аватарку. Мучаясь от сильнейшего приступа ревности, раксаш немедленно открыл приложение на планшете. На фотографии наложник сидел на коленях боком, в полном облачении на выход, только вот оба платья расстегнуты и приспущены с левого плеча. Лица почти не видно, зато на плече полностью проявлен под светом вспышки его знак, обычно слабозаметный на фоне бледной кожи. Мальчик беззастенчиво выставил на всеобщее обозрение свою принадлежность. Когда пелена ревности поредела, стало возможным разглядеть детали. Еще и босой, словно его до сих пор не выпускают из внутренних покоев. Глаз не разглядеть, но видно, что взгляд устремлен вниз, в пол. Чистый соблазн. Что ж, фотографию сложно назвать голой. Установленные им правила соблюдены. Наказывать не за что, лучше вообще не упоминать, что видел.       Стаху все время приходилось подавлять желание запретить Шелли любое сношение с внешним миром. Выбрать правильную линию поведения не сложно, гораздо тяжелее неукоснительно следовать своему выбору. Плох тот доминант, что контролирует кого угодно, кроме самого себя. Иллюзия вседозволенности губила многих сильных, оставляя в их руках лишь пепел и прах от превращенных в ничто сиюминутным желанием вещей и присных. Он знал, как мальчику лучше. Все остальное бесцельная трата. Ересь. Разве он еретик? Уж точно не по отношению к собственному домашнему лалу.       - Через два дня поедешь вместе со мной в столицу, - соблюдая принятое решение, сказал черный. – Ну, не смотри так испуганно, улыбнись мне, прекрасный.