Моралист II. Публичные зрелища.

      На яхте они были вдвоем, еще симбионт за перегородкой, на яхте установлен автопилот, но передавать управление разумному - своеобразное излишество, свойственное высшей касте. Лал сильно нервничал, пытался утешиться тем, что останется при хозяине, а не будет одиноко томиться в спальне, заглядываясь на дверь, ожидая приезда Стаха в любую минуту. Вне личных помещений раксаш казался строже. Иногда Шейлу еще удавалось отвлечься и посмотреть на темнейшего лэрта Стаха как бы со стороны, вне поля их отношений. Каждый раз он ужасался, потому что видел перед собой сурового и от природы жестокого властителя, без малейшей трещинки в щитах и щербинки на остриях его величия. Не зная на собственном опыте, он бы ни за что не предположил в благородном той беспримерной бережливой заботы, которую Стах к нему постоянно проявлял. Он казался равнодушным, казался неприступным, как скала, обрывающаяся отвесно в море, и, тем не менее, оставался притягательным. В минуты подобных откровений, юный лал не понимал, как вообще смеет делать то, что делает, например, зарываться пальцами в короткую гриву раксаша, принимая его крупный член, задыхаясь от удовольствия. Уловив тонкими ментальными вибрисами беспокойство наложника, лэрт забрал его руку и положил к себе на бедро, накрыв сверху своей.       - Тебе понравится в городе, - уверенно заявил он.       - Раньше не нравилось, - едва слышно прошелестел Шейл.       - Ты боишься меня, Шелли? – вкрадчиво спрашивает темный.       - Да, лэрт, - признается невольник.       - Это ничего, - утешает зверь, внезапно заваливая его на подушки сиденья и нависая сверху. – Немного страха нам не повредит, совсем капелька. Да, маленький? Ты в полной моей власти.       - Я знаю, знаю, лэрт, - дрожит паренек и возбуждается одновременно, что-то с ним здорово не так, тело его предает раз за разом быстрее.       - Ты мой, я достаточно потратил времени, и теперь ты знаешь, что значит мне принадлежать, - без малейших сомнений утверждает Стах. – У тебя нет никого, кроме меня. Только я, Шелли. Мне решать. Отдайся мне, драгоценный. Я тебя не отдам, пальцем тронуть не позволю.       - Заберите, - не раздумывая соглашается юный распаленный любовник, неосторожно заглядывая в светлые глаза. – Что угодно… Ваш…       - Хорошо, - удовлетворенно кивает раксаш и возвращается в прежнюю позу, усаживая лала рядом с собой.       Ошеломленный саб вдруг понимает, что никто не собирается продолжать. Налившийся молодой, легко откликающейся, горячей кровью член неприятно упирается в белье. Он течет. Неуверенно глядит на хозяина.       - Думал я тебя на яхте возьму? – удивленно приподнимает брови, словно сама идея кажется ему недопустимо фривольной.       Наложник старается сидеть спокойно, постоянно пресекая желание потереться о твердое изнывающей плотью. Ерзать на сиденье, за такое в школе его бы отлупили, выдав предельную порцию розог. Смысл слов раксаша запоздало настигает его. Действительно он одинок, никого на всем белом свете, кроме хозяина. И так было, сколько он себя помнит, может в самом начале по-другому, когда еще мама…, но что думать о несбыточном. Стах единственная величина и мерило его жизни. Становится горько до слез. Вот переведет благородный раксаш властный взор на другого и его неверное солнце, в чьих лучах едва удалось отогреться, закатится навсегда. Глаза заливает соленой водой до краев, отчего-то от соли жжет больше грудь, чем веки. Темный, не дрогнув, пригубил его сердца.       Одно из неоспоримых преимуществ дорогого в обслуживании транспорта в том, что для комфортного путешествия вовсе не требуется дорожное полотно. По велению Стаха яхта замедляется, скользит с дороги в бок, плывет над весенними цветущими полями. Стекла по бокам опускаются и гораздо ниже, чем можно предположить. У лала дыхание перехватывает от окружающей красоты, стянувшийся было внутри узел распускается. Его легко переключить. Стах давно и умело внушает мальчику привязанность, иногда обозначая его полную зависимость. Заметив однозначно болезненную реакцию, аккуратно скорректировал, боль уйдет, а привязка станет крепче.       - Лэрт, можно мне цветов набрать? – замирая от собственной смелости, просит лал.       Яхта совсем останавливается, зависает, не касаясь земли, никогда не соприкасается с поверхностью, разве что в целях ремонта или переделок. Раксаш выходит первым, многочисленная полевая живность сразу же спешит уползти, убежать или отлететь, чтобы оказаться вне круга его влияния. Подает руку лалу, помогая спуститься.       - Порезвись, зайчик.       Глаза разбегаются от обилия лугового разнотравья, он тщательно выбирает цветы, составляет букет из лиловых и бледно-желтых бутонов, иногда срывает травинки с будто резными листиками, разбавляя и украшая общую композицию. Далеко от владельца не отходит и постоянно к нему возвращается. Сильно обострившуюся в обществе Стаха интуицию не забивает животный ужас, который охватывал его раньше в присутствии хозяев. Шестое чувство подсказывает, что так правильно. Шейл навсегда запомнил неудачную прогулку по осенним листьям.       Жар весеннего светила разбавляет легкий прохладный ветерок, под его широкой дланью стебли колеблются волнами, пригибаясь и упруго выпрямляя венчики. Поля упоительно ароматны, по небу разбросаны пухлые подушки облаков, лениво переваливающиеся с востока на запад. Букет собран, пора возвращаться. Поднимаются стекла, яхта быстро набирает прежнюю скорость и возвращается на дорогу.       - Спасибо, - говорит наложник, собранные цветы лежат у него на коленях.       Стах проводит большим пальцем по гладкой щеке.       - В пыльце испачкался, - зачем-то объясняет ласку раксаш. – Хочешь пить?       Напившись холодной минеральной воды из хрустального бокала, наложник начинает перебирать сорванные растения. Перед Стахом проявляется голограмма текучей и рябящей геометрической фигуры. Невольник уже знает, что если на нее долго смотреть, пытаться разглядеть отдельные составляющие, закружится голова и начнет тошнить. Изображение медленно поворачивается вокруг невидимой оси, линии появляются и исчезают. Темнейший лэрт работает, отвлекать его не нужно. Он не рассердится, но вполне может отослать, пару раз в поместье такое случалось. Шейл полностью сосредоточивается на цветах, постоянно чувствуя присутствие господина и наслаждаясь этим незамысловатым ощущением.       Квартира Стаха занимает несколько верхних этажей небоскреба. Его жилые комнаты это пентхаус. Помещения просторные, не перегруженные мебелью, много света и воздуха, окна панорамные. Ночами открывается потрясающий вид на горящие огни города. Квартира разительно отличается от гаремов, в которых лалу приходилось бывать прежде. Гарема здесь вовсе нет. Шейл до сих пор задавался вопросом, почему Стах держит его одного, ведь у прежних было минимум по трое. Высокородный, по-настоящему взрослый черный раксаш владеет им впервые. Стах не склонен следовать общепринятым привычкам. Набирать полные руки лалов, потому что так модно, он не собирается. Никто не затмит переливы его исключительной драгоценности, его Шелли.       Мальчик боязливо жмется к хозяину поближе, пугаясь незнакомого места. Привезенные отдельно, Машар и ее сестры отыскивают для него вазу с водой. Старшая птица пробует переплести Шейлу слегка растрепавшуюся косу.       - Ну что еще? – нетерпеливо останавливает ее темный. – Оставь нас.       - Обновим кровать, мой сладкий? – подхватывает лала на руки, он давно хотел нарушить стерильность спальни, заменив ее на влекущий запах невольника.       Шейл и моргнуть не успевает, как оказывается на черных шелковых простынях, среди многочисленных подушек и сдернутых в изножье одеял. С невероятной скоростью его вытряхивают из одежды, оба платья и сорочка сняты через голову одним движением, следом туфли, носки, штаны. Остаются трусы, но их темный не трогает. Раздевается сам, а потом катает его по постели. Мучает и кусается, иногда больно, в основном едва прихватывая. Шейл старается раскрыться, раздвигает ножки, тянет руки, запрокидывает голову, демонстрируя украшенную ошейником длинную шею, приоткрывает губки. Все без толку, позы меняются с головокружительной скоростью, вот он на спине и следом на животе. Острые зубы оставляют отметину на лодыжке. Темные пальцы пребольно щиплют соски. Невозможно лишние сейчас трусы вымокли с обеих сторон, кажется, что огрубевшая ткань натирает перевозбужденный член, особенно страдает головка. Жестокие кошачьи повадки крупного хищника, поймавшего зверька на один зубок и оттого не особенно стремящегося его съесть, а так, поиграть в своей манере. Даже бессильные слезы юноши его не останавливают. Обездвиживает его, заводит руки за голову, распинает собственным телом, тяжестью, усилиями мускулов.       Снимает нижнее белье, отлепляя от влажной кожи, ткань трещит по практически незаметным швам. Долгожданное облегчение, мелкий член радостно стремится вверх, навстречу безжалостному черному. Растягивает нарочито не торопясь, лал больше не может терпеть, извивается под ним, пробует вытянуть запястья, захваченные и прижатые к постели твёрдой рукой раксаша. Наконец темный берет его, проталкивается внутрь, обычно на спине так берут девочек, потому что лежит на нем сверху, входит не под тем углом, чтобы свободно задевать простату. Тоже хорошо, очень хорошо, истомившийся любовник поглощен чувственным ощущением наполненности. Шейл неожиданно понимает, что справится так, и скоро. Стах приподнимается, отпускает руки, обхватывает пальцами у корня и начинает водить вверх-вниз, в такт толчкам. Долго трудиться ему не понадобилось. Вытирает слегка смоченную семенем ладонь о простыни. Пусть все вокруг пропитается изысканно тонким ароматом страсти его мальчика. Стах садится на колени, притягивает наложника и снова кусает, зализывая следы, терзает омегу, пока комната полностью не заполняется особой вариацией феромона нижнего, призванного смирить разбушевавшегося зверя, привлечь и направить его бешеную энергию в нужное русло. Некий запаховый посыл, - покрой и успокойся. Словно ровно посредине спальни распустился редчайший цветок, разлив в воздухе переливающееся богатейшими оттенками благоухание.       Юноша тихонько всхлипывает, слезы больше не срываются отдельными каплями, прочертили две дорожки на лице, текут тонкими ручейками. Белое тело испятнано засосами и проколами укусов, глубоких следов два или три, остальные быстро сойдут. Несмотря на жестокое обращение, лал не настроен покидать объятия темного. Уверившись, что больше его не укусят, гладит по груди, подставляет губы. Спустя два поцелуя, с томным вздохом опускает голову ему на плечо, обнимает за шею. Недавние слезы оставили по себе память не больше, чем оставляет короткий летний дождь.       - Давай поедим, зайчонок, - предлагает раксаш, в голосе слышны короткие урчащие звуки, знак полного довольства любовником. – Потом тебе ванну покажу, там есть на что посмотреть.       Встает и одевается в домашнее, в один из черных халатов, различающихся между собой только вышивкой. Лал остается на кровати, смотрит на сброшенную грудой одежду, ему тоже хочется прикрыть наготу. Обычно темный не поддерживает это его стремление. Самовольничать сейчас он не готов. Стах перехватывает его взгляд.       - Одну вещь, - благосклонно разрешает мальчику.       После короткого колебания Шейл выбирает нижнее платье, оно полупрозрачное и лишь размывает четкие линии тела легкой шелковой дымкой, но более плотное верхнее сильно стесняет движения слишком длинными и широкими рукавами, а штаны все же слишком мало прячут. Платье однотонное голубое с сероватым отливом, очень подходит, подчеркивает свойственные ему неяркие тона. Наложник семенит следом за хозяином в смежную комнату. Раксаш располагается на диване, перед которым уже накрыт небольшой, низкий квадратный стол. Стах манит его к себе, похлопывает ладонью по бедру и лал покорно забирается к нему на колени.       Главное блюдо любимая морская рыба. Стах вскрывает шкурку, обнажая белое мясо, спрыскивает лимоном. Кормит с рук, отделяя небольшие кусочки трезубой вилкой и поднося ко рту мальчика. Вкусно, в мякоти ни единой косточки, у Шейла снять мягкую плоть с остова совсем без костей не получалось, видимо, здесь требовался опыт. Потом маленькие треугольные кусочки хлеба, поджаренного с обеих сторон, на них раксаш ножом намазывал различные паштеты и закуски, большинство острые, все пряные. Лэрт чередует добавки к хлебу, каким-то непостижимым образом угадывая, те, что особенно по вкусу и предлагая их чаще остальных. Сам благороднорожденный ест охлажденное сырое мясо с кончика ножа, вываленное в мелко нарубленной приправе. На десерт персики.       После еды и секса мысли тягучие, медленные. Совсем меня приручил, думает Шейл. Знает, что мне нравится из еды, я ничего от него скрыть не могу. Наложник считает возможную свободу от хозяина страшным несчастьем, надеется, что этого с ним не случится. Более чем агрессивная опека, постоянные ограничения и контроль, в силу особого воспитания представляются ему желанным вниманием, заботой. Он ничего не хочет знать о вреде такого отношения. Не хочет жить по-другому, вырваться, переломить судьбу, убежать. Хочет только увериться в ответном чувстве черного раксаша. Что хозяйская потребность подчинять настолько же сильна, как его нужда в верхнем. Сейчас тревога почти неощутима, семя темного все еще внутри него, он сидит у владыки на коленях, раксаш гладит его коленки, забравшись под подол платья. Беспокоиться не о чем.       Ужин завершился, и они переместились в душ. Пока Шейл не видел ничего, что могло бы его удивить. Тщательное мытье с проникновением пальцами во все отверстия и складочки, глубокие укусы пощипывало от воды и мыла. Ванна размером со спальню, одну стену замещает огромное окно и оно же с одной стороны ограничивает воду небольшого бассейна, создавая полное ощущение, что можно запросто выплеснуться в небо. Наложнику требуется постоянно чувствовать руки темного на себе, чтобы осмелиться зайти в воду. В комнате гаснет свет, остается подсветка, линии глубоко по бортам бассейна. Стах влечет любовника ближе к прозрачной стене, примерно за полметра до нее, невольник выставляет ладошки перед собой.       - Нет, - обмирая от накатившей сладкой жути, словно на аттракционах, стонет он. - Страшно.       Стах берет его за талию, разворачивает лицом к себе, сам прижимается спиной к прозрачной стене, лал цепляется за широкие плечи, утыкается лицом в шею, жмуря глаза.       - А так? – урчит раксаш.       - Так лучше, - поглядывая на ночной город, через плечо хозяина отзывается юноша. Зрелище захватывает, город полон огней, движущихся и постоянных, ярких и не очень.       Позволив полюбоваться видом, относит мальчика к противоположному концу бассейна, сажает на бортик, а сам сразу же уходит на глубину и плавает около получаса. Шейл болтает ногами в воде и смотрит попеременно на город и темного, уделяя им примерно одинаковое внимание. Шейл хорошо держится на воде и плавает, но его умения не идут ни в какое сравнение с раксашем. Из-за веса и плотности тела, вода не выталкивает его, он остается на поверхности благодаря скорости и физической силе. Стравив лишнюю энергию и освежившись, выходит на мраморный пол с подогревом. Вытирается сам и вытирает наложника, сушит ему волосы, расстегивает ошейник. Лал вздрагивает, когда кожаная полоска покидает шею.       - Это мой дом, Шелли. Такой же, как поместье, - уверяет его благороднорожденный. – Иди спать, завтра насыщенный день.       - Позвольте мне остаться рядом с вами, лэрт, - жалобно просит юноша.       - Нет, - спокойно отказывает черный. – Мне нужно поработать, тебя птицы ждут. Ступай.       Паренек послушно плетется в спальню, по дороге решает, что не заснет в незнакомом месте, однако недооценивает собственную усталость. Утром завтракает один. Подкрадывается к окну в гостиной, за два метра до стекла садится на пол. Уже в таком положении, на заднице придвигается еще на метр, на всякий случай цепляется за ковер. Вообще, он не боится высоты, однако стекла от потолка до самого пола, без всяких перемычек, идеально чистые. Кажется, что между ним и пропастью нет никакой преграды. Вид просто завораживает, вдали просматриваются тонкие шпили вещателей, закрепленные на башнях императорского дворца, выше них на Кашаре нет ни одного здания.       - Ты еще не готов? – раздается от двери.       Лал оборачивается к раксашу, вставать как-то глупо, поэтому ползет навстречу и сворачивается в обычную коленопреклоненную позу. Лэрт шагает к нему, поднимает и с любопытством оглядывает.       - Чем занимаешься? Переодевайся, быстро, - не дожидаясь ответа, командует он.       На Шейла тут же с разных сторон налетели птицы, через рекордные пять минут он уже был переодет. Узкие легкие брючки, ловко обхватывающие попку, просторная рубашка с длинным рукавом, две верхние пуговицы не застегнуты. Традиционная одежда подходила для формальных мероприятий, на сегодня светские визиты не запланированы. Не сомневаясь, раксаш поставил мальчика перед собой на колени, надел ошейник. Дразня, потянул за косу, слабо, не до боли.       Когда уселись в салон яхты, Стах подал Шейлу тисненый серебряный билет. Наложник никогда такой прежде не видел, на твердой поверхности выдавлены раксашские иероглифы, его глаза не приспособлены, чтобы их прочитать. Хозяин пристально на него смотрит, явно не получая ожидаемой реакции. Это подарок?       - Спасибо, лэрт, - на всякий случай говорит парень, в голосе больше вопросительных интонаций, чем благодарности.       - Ну, пожалуйста, если не шутишь, - недовольно отзывается Стах, безлимитный билет на целый день в один из лучших развлекательных центров столицы, по его мнению, заслуживает большего.       Яхта останавливается у главного входа в огромный комплекс, дверь плавно отъезжает вбок. Пологие широкие ступени застелены красной ковровой дорожкой. За века цивилизации раксаши выработали весьма экзотические правила совместного общежития. Тюрем у них не существовало, взрослые раксаши бились друг с другом по малейшему поводу, редкая дуэль не оканчивалась смертью. Но Стах не мог вызвать на бой любого. Каста и положение накладывали ограничения. Нельзя вызывать низших по касте, не достигших второго совершеннолетия. Таким образом, Стаха мог вызвать любой, а он только равных и выше себя. Осуждению подвергалась слишком большая разница в возрасте между поединщиками, когда вызывал старший. Семья убитого могла пожаловаться деспоту, а тот, чем тьма не играет, иногда посылал разобраться королевского берсерка. Именно поэтому Стах предлагал лиловому деньги за Шелли, с каждым предложением повышая сумму. Для него оказалось большой удачей, когда короткозубый щенок его сам вызвал. В основном же низших по статусу просто били, жестоко, до беспамятства, но калечить и убивать нельзя.       Согласно этим же странным правилам, приглянувшегося чужого лала можно похитить, исключение составляли беременные. Такое владение никогда не будет чистым, лала нельзя выводить в общество, надевать на него ошейник, его участь сидеть в четырех стенах, пока похититель не договорится с собственником, чего почти никогда не случалось. И существовали многосложные правила похищения, в целом украсть нижнего можно из дома владельца или в его присутствии. В остальном кража расценивалась, как повод к длительной кровавой мести, от которой правящая семья защищать не станет. Совсем другой вопрос - изнасилование в публичных местах, предназначенных для раксашев. Оставленный в таких заведениях без присмотра нижний, будь он хоть трижды в ошейнике, законная добыча любого раксаша. Его можно взять без спроса, там же, где нашел, и, воспользовавшись презервативом, чтобы не испортить чужую собственность посторонним запахом. Конечно, трогать чужого в ошейнике опасно, их все же обходили стороной. Однако большинство хозяев просто не обращали внимания, спускали с рук.       Учитывая все детали, в развлекательные центры раксашам вход был запрещен. В заведение допускались нижние с прислугой и никак иначе. Возле яхты уже стояла Машар с двумя сестрами, прибывшие на вспомогательном транспорте.       - Иди, - нехотя велит Стах, отпуская от себя наложника развлекаться на долгие шесть часов.       Лал выбирается и ступает на тонкую полоску асфальта между яхтой и дорожкой, в руке у него зажат билет. Мимо него к дверям спешит целая стайка смеющихся и щебечущих между собой лалов. Шейл неуверенно оглядывается на Стаха, видит, что он продолжает сидеть на прежнем месте, явно никуда не собираясь. Темный отворачивается от него, овальная дверца медленно закрывает вход, яхта через минуту стронется с места. Шейл не знает, за что его бросают одного прямо на улице, на птиц не смотрит, их как будто нет, и они точно ни от чего не защита. Горло перехватывает паника, сразу же кончается воздух, он немеет и падает на асфальт, инстинктивно сворачиваясь в клубок.