Убийство образов

      Раннее утро, начало смены. Солнечный свет, исполосованный решетками на окне, падал прямо под ноги Харпер. Эвелин только поднялась в ординаторскую, кутаясь в вязаный свитер, под которым скрывалась ежедневная бежевая кофта с высоким горлом, и сильнее поежилась, открыв дверь. Щеки немного покраснели от прохлады, а очки пришлось долго протирать.       — Лизи-и, — пропела Харпер, подходя к письменному столу. — Ты заполнила карточку 20609?       Напарница по сменам сидела за хлипким столом и возилась с бумагами. Лизи не была психиатром, а больше выполняла замену Харпер по ночам. Конечно, начальную психиатрию она изучала, как и всё, да и могла оказать первую помощь в случае чего, но, зная, как этим миром правили таблетки, Харпер сомневалась в гуманности её действий в экстренных ситуациях. Но Эвелин ничего не оставалось, как поддерживать её и иногда просить заменить днем, так что с семью-восемью пациентами приходилось говорить именно Лизи. С трудом, но это получалось. Также было и у Фреда и Зои — психиатров нижнего и первого этажа.       Эвелин отвлекла её от машинального заполнения строки, и та подняла глаза с глубокими фиолетовыми мешками. Когда-то белая рубашка сейчас была мятой и давно не глаженной, на плече осталось пятно рвоты одного пациента. Лизи не собиралась вымачивать одежду в грубых отбеливателях: только время потратишь, а толку никакого — побочный эффект препаратов в виде постоянной тошноты встречался у пациентов через каждые две палаты. Её волосам можно было только посочувствовать: если Харпер ухаживала за ними, собирала в высокие пучки, чтобы пациенты не дотянулись, порой даже повязывала косынку, то у Лизи сил не осталось. Русые волосы были сплошной жирной соломой, небрежно завязаны в слабый хвост и словно молили, чтобы их отрезали.       Эвелин поставила чашку свежезаваренного кофе на стол и наклонилась. Опираясь руками на край стола, она заметила карточки недавно прибывших. Харпер не замечала имён — они ей давали мало информации — только числа.       «32609 надолго не задержится, 20609 в палату к Нилу можно, а вот 48609 стоит поместить на время в отдельную комнату… Хью говорит, они слишком шумные. Ну да, вспомнить бы Анну, — думала она, аккуратно смещая карточки на одну. — 15609 сразу на промывание стоит, думаю, острая интоксикация. F23? Да ещё и у девушки… Никогда ранее не сталкивалась».       — Эвелин, это мои пациенты, можешь не глазеть так, — вяло ответила Лизи. Она выровняла листы и только потом увидела кружку. Взгляд немного прояснился. — Ты принесла кофе? Мне?       — Да, дорогая, — выдохнула она, слабо улыбнувшись, и протянула чашку ближе к женщине. — А взамен пришла спросить по поводу карточки 20609 из тринадцатой палаты. Я куда-то сюда её положила, да? Миссис Хедлстон требует.       — Последнее время только на тебя и клеится. Влюбилась, небось, — буркнула Лизи и пальцем показала на стопку справа от Харпер. — Где-то там.       Харпер тихо рассмеялась и поставила чашку для неё слева от себя. Лизи посмотрела с кроткой благодарностью, мельком отпивая кофе. Она была её напарницей по смене, но не по специальности, а потому Эвелин было не так тяжело постоянно просить её о ночных сменах. Будь Лизи таким же психиатром, график пришлось бы сильно двигать, чтобы они обе могли проводить беседы со своими пациентами.       Усталость Лизи было невозможно скрыть даже плотным тональным средством и кофе, хотя первым женщина уже давно перестала пользоваться. Харпер не ожидала, что, придя к восьми утра, когда появлялись и дежурные, Лизи до сих пор будет сидеть здесь. Сколько она работала? Часов двенадцать, не меньше. Эвелин перебирала бланки, следя только за номером. Двузначные цифры сменялись одни за другими, и карточка Нэйтена Паттерсона оказалась одной из последних. Пальцем она провела по данным, сверяя с записанными в день приезда и медицинского осмотра.       Прежние чувства мигом вспыхнули в ней. Нэйт с самого начала показался ей слишком молодым, чтобы находиться здесь и оставлять неприятный осадок на душе после разговоров. Харпер не понимала, почему ей так тяжело с ним: напротив, их диалоги довольно поверхностны. Перебирая любые причины, начиная от внешней неприязни Паттерсона и заканчивая подсознательным сравнением его с самой собой, Эвелин так и не пришла к точности. Ей, подобно Хью, были необходимы дополнительные условия для проведения этого психологического анализа, только тут не нужна правильная температура и количество света — лишь правильные слова, мимика, движения и тон голоса.       — Нашла, — проговаривая мысли вслух, Харпер забрала карточку и положила самой верхней. — Спасибо, дорогая.       Лизи не ответила, а только тихо промычала себе под нос, вовлеченная в карточку больного. Харпер отошла к столу, забрала свой чай, который уже остыл. Думала немного посидеть в зоне для больных за соседней стеной, где есть стулья для дежурных. Там, конечно, не пахнет растениями и духами, но кто-нибудь пройдет мимо и скажет сонное «Доброе утро»; нет решеток на окнах, так что свет падает чистый, немного слепит глаза. В такие моменты каменные стены уже не кажутся холодными, доски на полу — колючими, а истерика пациента — душераздирающей катастрофой. А какой вид открывается! Эвелин, быстро собрав листы в стопку, уже хотела выйти и посидеть там пару минуток, как голос Лизи донёсся из-за спины.       — Эвелин, подожди. Я недавно видела афишу мюзикла «Отверженные* ». Конечно, я бы на такое ни за что не пошла, но передай Моррису, может он захочет сходить.       — Хорошо, скажу. А что-нибудь для нас есть? Так давно на мюзиклы не ходила… — она прикрыла глаза, вдохновение нашло на неё вместе с глотком чая. — Я слышала, что в Вест-Энде показывали «Аспекты любви* ». Мне так понравилось описание! Вот бы и к нам приехали…       — Это навряд ли, — горько усмехнулась Лизи, — и объяснять не надо.       Эвелин облокотилась на дверной косяк, поставив кружку. Оглядела комнату, свой халат, тонкие оранжевые листы в руках. Тихая тоска накрыла плечи, Харпер поджала губы и подняла взгляд в потолок, смотря долго и скрывая долю безвыходности. Она знала с самого начала, куда она попала, но при каждом упоминании больницы или города мимолётное разочарование накатывало на неё, делало уязвимой к любым трудностям, из-за чего работать становилось невыносимо.       — Вот бы вырваться, — прошептала Эвелин, но Лизи промолчала.       — Если бы у нас показали «Кошек* », это я понимаю, искусство, — задумалась Лизи, вставая. — Я когда в Нью-Йорке с матерью была, так и не сходили.       — Она до сих пор болеет? — резко вспомнила Харпер.       — Да, теперь с ней круглосуточно сиделки, — Лизи собрала листы в одну стопку, поставив сверху кружку. Небрежно скинув халат на вешалку, она с огромным удовольствием и даже облегчением начала разминать затекшие колени и руки. Харпер погладила её по спине, прошлась пальцами по мышцам плеч. Тело Лизи напряжено, почти в каждой точке пришлось с усердием разминать зажимы. Она расслабленно выдохнула и поблагодарила Эвелин за заботу, назвав «Великой труженицей».       — Может, принести твоей матери лекарств? Противосудорожные помогут, я могу достать упаковку или две — с надеждой воскликнула Харпер.       — Не стоит, она пока на ногах, — Лизи приобняла её на прощание, Эвелин положила голову ей на плечо. Только так она могла оказать ей поддержку и, возможно, обнадежить саму себя, — мне пора.       Эвелин осталась одна, решив не идти в зал — тяжесть опять вернулась в сердце, но уже по другой причине. Она прекрасно помнила, что долго находиться в этом состоянии просто опасно для её же самочувствия, поэтому, допив чай, она поспешила на первый этаж в приемную гостиную на утренний обход по палатам.       Время было около половины десятого, когда Харпер вышла из последнего кабинета. Спустившись на первый этаж, она прошла влево. Столовая находилось за двумя дверьми — мера предосторожности, так как одну больным легче взломать.       Дежурные открыли, стоило предъявить пропуск. Эвелин заметила своих пациентов со второго этажа за столом неподалеку. Столов десять-пятнадцать длинными рядами, как в детских лагерях. Сбоку у стены — места для медперсонала, потому что завтракать приходилось здесь же. Сдавать отчеты, выдавать таблетки, заполнять документы и беседовать с пациентами — по сменам, четко, минута в минуту, так что вся больница ела практически вместе. Между столами без конца блуждали дежурные, заглядывая под нос каждому пациенту, некоторых пихали в бок, поторапливали. Харпер с сочувствием оглядела картину. Если бы не широкие светильники, отливающие оранжевым, повторяющие расположение деревянных столов, она бы с уверенностью сказала, что находится в настоящей тюрьме.       Пациентам уже выдали завтрак и пластиковые приборы; только медперсонал мог пользоваться железными вилками и ложками. Нововведение казалось странным, потому что пациенту спрятать ножик в резинке штанов запросто, а дежурные не собирались проверять каждый раз, все ли приборы на месте. Было им всё равно или лень, Эвелин точно не знала, но была уверена, что так относиться к своей работе непозволительно.       Несмотря на положение об отсутствии колющих и режущих предметов, больные стучали стеклянными стаканами о стол. Харпер считала, что смысла не давать теперь ножи с вилками нет — в чем проблема разбить стакан и осколками превратить руку в кровавое месиво прямо в столовой? Правильно: имея мотивацию и цель, их ничего не остановит.       — Эвелин, держи, — буркнула работница по раздаче, отдавая ей зерновую кашу, — джем в той корзинке.       — Можешь кинуть кусочек лимона? На улице холодно, не хочу простудиться, — попросила она, заметив нарезанный лимон рядом с чайником. Женщина молча протянула ей миску.       Она пошла прямо, мимолетно задумавшись о собственном завтраке. Ещё одна привилегия медперсонала — более питательные приемы пищи. У Эвелин на подносе была тарелка с кашей, чай, по крайней мере, с сахаром, и пара ломтиков хлеба с сыром. Пациентам выдавали в два раза меньше, что на самом деле добавляло затрат Хедлстон на витамины, которые часто прописывала Харпер.       «Остается сказать спасибо: хотя бы мясо пару раз в неделю дают, — мысленно вздохнула она, засмотревшись в окно и не сбавляя шаг, — а то бы…».       — Эвелин, ты куда? — Её отвлек голос, и кто-то схватил за рукав.       Харпер обернулась, пересекаясь взглядом с мужем. Моррис с легким испугом держал её запястье, в следующую секунду аккуратно погладил. Она опешила, огляделась и мысленно хлопнула себя по лбу, усмехнувшись собственной невнимательности. Рядом заметила Хью, что молча кивнул ей и продолжил лениво жевать хлеб.       — Задумалась, — ответила Эвелин, поставив поднос и сев напротив Морриса, но внимание тут же обратила на друга. — А ты чего тут?       — С ночной смены, решил заскочить за завтраком, на который я имею полное право, — держа за щекой хлеб, ответил Хью. Он был похож на бурундука с орешками за щекой, который прячет и прячет, а отдавать никому не хочет. Эвелин неловко усмехнулась, но Хью добавил. — Кстати, Моррису всё-таки дали тех новеньких.       — Утренние? — спросила Харпер, имея в виду неожиданный привоз больных.       — Да. Там одна старушка с парализованными ногами, вот Моррис намучается… — протянул Хью, пихая того с явной издевкой бок.       — Ага, конечно, — фыркнул в ответ он. — С ними не так сложно, да и мы с Сарой работаем.       — О нет, Сара, как мне тебя жаль! — Хью наигранно поднял голос, смотря гуда-то наверх. Наблюдать за тем, как эти двое издеваются друг над другом, можно до бесконечности. — Работаешь с таким садистом…       — Да какой я тебе садист?! — возмутился Моррис, вскинув руки. — У меня нестандартные способы лечения, но я, в отличие от большинства, не стремлюсь в пустую пичкать их чем-нибудь…       Они разговорились, позволяя Эвелин молча приступить к завтраку. Попробовав кашу, она сдержала рвотный позыв — лучше бы не пробовала. Зерна были плохо перемолоты, не доварены и запросто могли застрять в горле. Вчера каша была нормальной, а сегодня уже наоборот. А ведь это как-то должны есть больные… И Хью должен будет нести Нэйту идентичный завтрак.       Для Харпер было загадкой это странное отношение к Нэйту. Отдельная палата, отдельные препараты, прием пищи, жизнь постоянно в четырех стенах. Эвелин не знала, но очень надеялась, что его хотя бы будут водить на совместные прогулки. Она волновалась не только за мальчика, но и за саму себя.       Во-первых, Нэйт оставался объектом, к которому стоит относиться с осторожностью. Чего только стоили его четверостишия в первый день. Харпер мельком записала их, но так и не разобралась. Было это обращение к ним или галлюцинациям? Куда мальчик хотел сбежать? Обратно домой? А может, это и вовсе метафора на смерть?       Во-вторых, Нэйт постоянно отвлекался, что мешало диалогу. Поднимал голову, когда говорил с Эвелин, его откидывало назад, а голова, будто игрушечная и неестественно прикрепленная к шее, никогда не была долго в одном положении. Позже Хью напомнил ей про гиперкинезы тела, и она согласилась, но решила пока в официальный диагноз не вписывать и понаблюдать самой. Однако его руки… Они часто сами блуждали по телу, Паттерсон теребил пальцы, обхватывал колени, ноги. Харпер предположила, что это реакция организма на ассоциативном уровне. Так бывает, что человек реагирует на слова «изнасилование», «абьюз», «суицид» по-особому, это напрямую свидетельствует о его причастности к этой проблеме, наличии психологических травм. Это особенно настораживало, потому что в карточке не прописана история болезни. Лишь одно слово — «шизофрения». Ни родителей, ни адреса, ни образования. Будто он на самом деле лабораторная мышка, которую вырастили для этого эксперимента. При мысли об эксперименте ей окончательно стало не по себе.       — Дорогая, аккуратнее, — внезапно сухая рука коснулась её щеки, заправив прядь волос за ухо. Эвелин встрепенулась, словно пташка, подняв глаза от подноса. Моррис улыбнулся, не убирая руку, слегка погладил её щеку. — Собери лучше волосы, мало ли.       Она только сейчас заметила, что резинка для волос висела у неё на руке. И как она могла утром забыть заплести их? Так торопилась к Лизи?       — А я и не заметила… — тихо протянула она. В животе защекотало, ощущение поднялось в грудь и осело, вводя её в легкий мандраж.       «Эх, Эвелин-Эвелин, даже сейчас умудряешься вспомнить про любовь? — подумала она, опустив взгляд в тарелку, лишь бы не покраснеть. Прошло столько времени, а Моррис так же ласков, как в начале их отношений».       — Слушай, как ты смотришь на то, чтобы сходить в ресторан на выходных? — опомнился Моррис, слегка подпрыгнув на месте. — Я нашёл классное местечко с видом на речушку, там недорого, но вкусно.       — Можно, — пожала плечами она, — только я в субботу до семи здесь, ты какую смену будешь брать?       — Какую мне этот недовольный мачо отдаст, такую и возьму, — он покосился на друга. Эвелин прослушала их, но, Хью опять заткнул ему рот чем-нибудь, не давая нормально выговориться. Моррис получил легкий хлопок по плечу и, будто не заметив этого, обратился к жене. — Давай тогда я возьму тоже дневную, а вечером мы как раз туда заедем?       — Ну, мне же нужно накраситься, прическу сделать… — Харпер мечтательно подняла голову, но ухмылка уже красовалась на лице. — Я бы надела любимое красное платье…       — Тогда как насчет воскресенья? — не унимался Моррис.       Эвелин пристально покосилась на него с наигранным подозрением. После она приглянулась к Хью, и почти рассмеялась от такой очевидности: тот легонько ухмылялся, мельком водил ложкой по каше. Харпер всё прочитала в его отстраненном взгляде, пока Рейз только делал вид, что не следил за ними.       «Так значит, он настоял, чтобы Моррис куда-то меня пригласил? Эх, Хью, от меня ничего не скроешь, — подумала она, чувствуя, что переиграла и собственного мужа, и смышлёного друга».       Но всё равно было приятно, что муж так охотно звал её на свидание, ведь в этом заключалиь внимание и забота.       Харпер хотела ответить, что пойдет с радостью, но звон стекла и женский крик не дали ей ответить. Она от испуга почти выронила ложку, а Хью повернулся, перестав жевать.       — Ааа!       Она, не теряя ни секунды, резко встала, но дежурные уже пытались поднять с пола кого-то. Харпер заметила лишь тонкие руки, за которые мужчины тянули пациента, только потом увидела беспорядок на столе. Чай ручьем лился на скамейку, а больных рядом рывками начали поднимать и уводить в стороны. Дежурные не могли нормально поднять пациентку, один из них дернул её за голову. У Эвелин что-то сжалось внутри.       Послышался ужасный грохот. Скамейка рядом упала, попав на ногу одному из врачей. Тот шикнул и только сильнее сжал волосы на голове девушки. Теперь, когда они немого подняли тело, Эвелин сделала шаг вперед, будто хотела убедиться, что ей не показалось. Она узнала бы эти непослушные короткие волосы из тысячи. Темно-русые пряди иногда опадали, потому сейчас она сильно сжала руку в кулак, когда увидела грубое обращение с ними. Ей хватило пяти секунд, чтобы добежать до места скопления недотёп-дежурных.       — Нет! Остановитесь! — закричала Эвелин, растолкав их.       Дежурные опешили, что позволило Харпер увидеть всю картину полностью. Её Леа плакала, пыталась закричать. Она успела ударить Эвелин по ноге, стоило той подойти ближе, и начала часто пинать воздух, сжимая руки на груди. Харпер охватил немой страх.       «Что с ней? Спазмы? Бред? Господи, Леа! — кричало в голове, и Харпер старалась не позволять этому галдежу захватить её».       Пациентка с силой жмурилась, поджимала ноги к себе и, будто пытаясь стать меньше, продолжала ограждать себя от остальных. Вокруг Эвелин пара человек, которые теперь, потеряв надежду поднять Лею, стояли в стороне и ждали остальных.       «И что ты стоишь? Сделай что-нибудь! — эхом пронеслось в голове».       Послышался частый топот, кто-то схватил её за локоть. Она резко повернулась, увидела одного из сотрудников со шприцем в руках. Когда они успели? Да разве они знают, что ей нужно?       — Что в шприце? — мигом спросила Эвелин.       Харпер высвободила руку из хватки и бросилась к пациентке, не дожидаясь ответа. На очередной удар по ноге она уже не реагировала.Пряди волос, которые упали ей на грудь, она быстро собрала пучок, даже не заботясь об аккуратности.       — Раствор лития. Миссис Харпер, отойдите! — быстро ответил дежурный.       Эвелин, присев и сжимая её ноги своими, перевернула Лею на спину, положив руку на грудь. Она часто дышала, даже слишком, не открывала глаз, будто боялась.       «У неё сильные панические атаки. Неужто депрессивная фаза ещё не закончилась? Нет, быть того не может, уже третья неделя пошла…»       — Миссис Харпер… — начал один, но она схватила его за руку.       — Да вы с ума сошли? — возмутилась она, прижимая Лею к полу и морщась — та отчаянно царапала её ноги в брюках. — У неё нет маниакальных признаков, литий не поможет! И смысла в нём сейчас нет, тут только транквилизаторами успокаивать! Принесите клоназепам четыре миллиграмма в инъекциях! Лею продолжало трясти. Она вспотела, на полу остались капли её слюны, а на сорочке — свежие пятна от чая. Будто она просто вливала себе в рот чай, не глотая и позволяя ему стекать по подбородку прямо на ноги и стол. Видимо, после она швырнула стакан на стол, чувствуя нахлынувшую страх и панику.       — Леа, моя дорогая, посмотри на меня, — Эвелин сжала её щеки и убрала волосы с лица, но всё было тщетно: пациентка даже не собиралась открывать глаза. — Хорошо, если не хочешь, мы не будем. Леа, тогда просто послушай меня, хорошо. Надо подышать немного вместе. И вдох…       Положив вторую руку ей на грудь, Эвелин пыталась скоординировать её дыхание, направить слова правильно. Легкие дергались, а Леа не успевала ни вдохнуть, ни выдохнуть. Харпер шептала, позволяя девушке мотать ногами и драть руками полы халата. Леа на секунду услышала её, смогла вдохнуть, сильно сжать ткань брюк Эвелин и выдохнуть сквозь приоткрытый рот. И у Харпер самой перехватило дыхание, когда она увидела это.       Сквозь шум и новый пронзительный крик она не услышала, как металлическая дверь открылась. Люди резко притихли, будто кто-то сжал их в тиски и прошептал на ухо: «Ни слова» так мерзко и медленно, что даже скулеж больных умолк. Эвелин сразу заметила и приподняла голову, прислушавшись. Кроме плавного, тянущегося как провод капельницы шага она ничего не слышала. А где, собственно…? Приподняв голову, глаз рефлекторно дернулся. Дежурные продолжали стоять как остолопы: Харпер сразу прочитала тупой взгляд и абсолютную дезориентацию в происходящем. А ещё медработники, называется! Внезапно в толпе она заметила макушку напарника, Уилла, который вообще хлопал глазами. Внутри что-то разгорелось, она сорвалась на крик и могла спокойно перекричать Лею.       — Что непонятного? Четыре миллиграмма клоназепама! Или забыли, где сестринская находится?!       Только тогда пара дежурных, окинув её презрительным взглядом — быть может, считали, что такая, как она, и права не имела им указывать — дернулись и поспешили прочь из столовой. Леа, услышав, что кто-то решил поиграть с ней в игру «Кто громче верещит», закричала так, что связки напряглись, и визг превратился в сильный кашель. Дело становилось ещё хуже — Харпер не стоило давать вверх эмоциям, даже если очень хотелось. Решив отчитать себя за это позже, она положила два пальца к шее Леи, считая пульс.       — Да заткните её кто-нибудь! — произнес кто-то сзади.       Послышался звонкий шлепок оттуда же — одна из медсестер ударила пациентку по рукам. Эвелин чувствовала, как холод прожигает её спину, отчего мурашки прошли по рукам. Окружающие косились на неё с отчетливым недовольством, нетерпением: «Зачем она мотает дежурных и не может просто вколоть ей какое-нибудь успокоительное?», вот только… Она была уверена, что никто её и пальцем не тронет, пока здесь Моррис. Вот если начнет оттаскивать муж, тут она будет бессильна.       — Сто двадцать, — мельком пробубнила Харпер.       Эвелин буквально слышала хрипение, крики уже стали выходить навзрыд, похожие на вопль животного. Харпер сжала её лицо в руках и прошептала: «Солнышко, послушай меня. Давай вместе со мной; вдох и выдох», но это мало помогало. Пациентка всё равно дышала слишком быстро, тем самым учащая и сердцебиение. Эвелин дернула головой в сторону входа, ведь, если дежурные не придут в течение пары минут, пациентке грозит патологическая тахикардия, а значит, страдать начнут уже органы.       — Миссис Харпер… — возник голос сверху с легкой хрипотцой.       Хедлстон явно только с перекура.       — Мелинда, не сейчас! — бросила она, даже не посмотрев.       Она продолжала буквально умолять Лею сконцентрироваться, пока не почувствовала вибрацию пола. Пришли наконец-то.       — Харпер, лекарство!       Этот голос она узнала сразу.       «Явился-таки! — не выдержала Эвелин, но вслух не произнесла».       Уилл подбежал к ней со шприцом в руках. Харпер решила, что отчитает его за медлительность, но позже.       — Вы двое, — она указала дежурных, — держите руки, Уилл дави на колени!       Леа, чувствуя приближение посторонних, приоткрыла глаза, а затем от страха широко распахнула. Она силой вжалась в пол и почти ещё раз заплакала. Харпер внутри себя жалела её, ведь Лею и так не милует собственное тело, а какие-то мужики пытаются обездвижить окончательно, сгибая руки в локтях.       — Тихо, милая, я с тобой, — прошептала Эвелин, будучи неимоверно близко, — сейчас тебе станет лучше.       Харпер по привычке ввела клоназепам в вену. Поглаживая руки и щеки, Эвелин продолжала просить её сохранять дыхание. Пульс бил сквозь кожу, но ей оставалось надеяться, что за сто пятьдесят ударов он не ушел. Через пару минут глаза пациентки сами начали закрываться, она почти не тряслась, ноги и руки больше не били судороги. Она, наконец, глубоко вдохнула и выдохнула.       — Теперь ты можешь расслабиться, у тебя получилось, — Эвелин погладила её щеки ещё раз, заправив пряди за уши.       Харпер отряхнула колени и уступила место врачам с носилками. Несмотря на оставшийся осадок в виде бурчаний людей, Эвелин отгоняла эти мысли и решила, что конфликт исчерпан, ведь Леа успокоилась. Однако про себя она лишь хмыкнула, какой погром могла устроить пациентка, если бы ей и правда вкололи какой-нибудь литарекс — один из растворов лития.       Только тогда она мельком оглядела всю столовую. Пациентов свели в один угол дежурные, их лечащие врачи тоже подбежали обратно. Харпер даже показалось, что колонны, державшие потолок, немного покосились и по окружности показались трещины. Но приглядевшись, это просто была неровно лежащая краска, тени от которой и создавали такой эффект.       — Объясните, миссис Харпер, что здесь происходит? — бросив на неё серьезный, требовательный взгляд, спросила Мелинда.       Она будто выросла из-под земли, и Эвелин только сейчас осознала, на кого успела прикрикнуть. Как следует отдышавшись, она устало оглянулась на директора. Сил и желания спорить с ней не было, потому она, лишь на секунду закрыла глаза, собираясь с мыслями.       — Миссис Хедлстон, это одна из моих пациенток. 31609 страдает биполярным аффективным расстройством второго типа. Дежурные хотели ввести ей раствор лития, однако он тут не поможет, так как маниакальный период отсутствует. Конкретно сейчас…       — Как вы это определили? В карточке пациентки, насколько я помню, записано лишь заболевание, — перебила она, скрестив руки на груди.       Может, решила проверить, выдержит ли психотерапевт её эмоциональный напор? Однако Эвелин никак не отреагировала — такая «проверка» была для неё не новой.       — Маниакальный эпизод может перерастать в гипоманиакальный (подъем самочувствия более длительный). У пациентки не наблюдалось психотических — искажающих реальность — симптомов. Они являются решающими в определении типа расстройства. У неё лишь чередование гипоманиакальной и депрессивной фазы, из чего следует что это именно БАР второго типа. То, что было сейчас — паническая атака, у пациентки они наблюдаются ещё с детства.       — Приму к сведению, однако не впредь смейте поднимать голос на людей выше и старше вас. Я не потерплю, если в критической ситуации меня буду перебивать работники, и, тем более, вы миссис Харпер, — она язвительно выделила её фамилию.       Эвелин мысленно закатила глаза: из раза в раз одно и тоже! Она не первый и точно не последний раз слышит эту фразу. «Особенно вы, миссис Харпер», «для вас отдельное поручение, миссис Харпер», «будьте здесь внимательны, миссис Харпер!» — Хедлстон постоянно пыталась так или иначе придраться к ней, обделить её работу, попросить точной и расширенной информации только с неё. Хотя внутри Эвелин догадывалась о причинах такого отношения: они с Моррисом поженились полгода назад и, конечно, общее место работы сильно сближало их в принципе, и особенно в часы отдыха после обеда. Харпер не замечала каких-то реакций со стороны Хедлстон, но и другие причины могли оказаться высосанными из пальца.       — Последний вопрос. Что за препараты? — строго спросила Хедлстон, уже встав полубоком и собираясь уходить.       Заметив это, Харпер на секунду прикрыла глаза, расслабившись. По крайней мере, на сегодня эта нерва трепка закончена, потому что с Хедлстон у неё было в планах пересекаться вообще. И почему эта старая тетка так себя ведет…?       — Средний транквилизатор, клоназепам, противосудорожное. Ввела сразу в вену — так быстрее эффект, — Харпер пожала плечами от некой безысходности, да и состроить вид простушки перед Мелиндой на время было куда проще и выгоднее, потому что так это не приведет к возможным конфликтам.       — Как только она проснется, навестите её и проверьте самочувствие. Ради собственной безопасности советую больше так не делать, — она намекала на близкий контакт психиатр с больной. — Я позволила вам изменить лечение только на основании качественных доказательств необходимости этого и самой подписывать некоторые бумажки лишь по тому, что вы трудитесь не покладая рук, но знайте себе цену.       — Да мисс Хедлстон, — кротко ответила Эвелин, но в мыслях уже плюнула ей в лицо.       Знала бы директор, как заполняются карты по несколько часов и как порой невыносимо подписывать записи поставщиков, редактируя названия лекарств. Ещё бы, они когда-нибудь слышали о кенозепиме? Или мезоидозаме? Вот и Эвелин долго пыталась разобрать, что за таблетки порой зашифрованы на листах. Уилл стоял в стороне, нервно покусывая губу. Она в два шага приблизилась к нему и сдержалась, чтобы не схватить его за воротник халат. Ещё молодой врач называется!       — Уиллиам, скажи мне, пожалуйста, — начала она, шипя сквозь зубы, — какого черта сейчас произошло? Разве я не давала указаний по распределению препаратов? Тебе заявления пришли во вторник, там же черным по белому написано: 31609 из тридцать третьей палаты давать вальпроевую кислоту, и никаких растоворов лития!       — Не начинай, подруга, — показывая ладони, лениво протянул он. Лицо было опухшим, видимо, проспал, — я видел бумажки, но не разбираться же мне в сестринской, что на 31609 записано: литий или кислота. Я так Лесли твою напугал, она аж за сердце схватилась.       Эвелин хотела перегрызть ему горло. Это надо же, он разбираться не хотел?! Харпер попыталась успокоить себя, выдохнуть и, по крайней мере, подавить желание яростно разделаться с коллегой.       — Чтобы в следующий раз такого не повторилось, я напишу тебе список препаратов конкретно для неё, — она ткнула его пальцем в грудь, посмотрев прямо в глаза строго и абсолютно серьезно.       Уилл лишь поджал губы, продолжая невозмутимо смотреть на неё. Он положил руки в карманы халата, поддался назад и дернул головой, убирая с глаз не уложенную рыжую челку.       — Почему ты вообще так печешься о ней? — поднял брови Уилл. — Помню, на твоей памяти и до этого были девочки с биполяркой, но ты была безразлична к препаратам и, уж тем более, не устраивала такие сцены.       — Тебя это не касается, — отрезала Эвелин, вздохнув и поворачиваясь к мужу. Моррис стоял в стороне и тихо переговаривался с Хью. Столкнувшись с его обеспокоенным взглядом, она одними губами произнесла: «Всё в порядке». Развернувшись вполоборота, Харпер с тяжелым вздохом бросила вальяжному Уиллу. — Ладно, иди работай, список принесу после обеда.       Как только Эвелин вернулась, Моррис тут же приобнял её за талию, позволяя спокойно облокотиться. В столовой почти никого не осталось, только дежурные отводили оставшихся пациентов по палатам. Пара уборщиц с недовольным видом убирали осколки стекла и крошки, что-то бурча себе под нос.       — Ты, конечно, задала жару, — Моррис погладил её бока, вздохнув. — Конечно, я бы сделал явно по-другому…       — Мы это уже обсуждали, — перебила его Харпер, поправив очки и надавив на нос глубже, — у нас разные способы лечения, милый.       — Но что это было за «солнышко» и «милая»?       — А ты что, ревнуешь? — слукавила Харпер.       Она не хотела говорить о строгости, особенно по отношению к её пациентам. Пошло ли это от сердечных подруг или работа воспитала в ней чувство уважения к любым людям, она не знала.       — Да он тебя и ко мне ревнует, — выдал Хью, копаясь в карманах. Он вытащил маленькую бумажку и протянул её Моррису, — ты забыл.       — Ещё бы он меня к тебе не ревновал, — в той же манере продолжила Эвелин. Посмотрев на Хью, она заметила сзади него часы — время подходило к десяти, а значит, нужно идти к Нэйту. — Хью, мне сегодня самой выдать ему таблетку?       — Да. Надеюсь, ты сделаешь это лучше, чем я, — выдохнул Рейз и отвел взгляд, но Харпер прочитала в глазах нежелание поднимать тему Нейта. У них общение настолько не задалось? Может быть, ведь следующим Хью перевел тему. — А кстати, что за девчонка-то была?       — Леа Томпсон, неужто не увидел? — ответил Моррис перед тем, как быстро поцеловать жену в висок и в предвкушении протереть ладони. — Я побежал, там ребята уже по пятьдесят грамм разливают.       — Эй! — возмутилась Эвелин, слегка опешив.       Она не успела схватить его за рукав, как он удалился из зала. Хью не сдержался прыснул в кулак, наблюдая, как Харпер строго нахмурилась, лишь цыкнув на местами дурацкую походку вприпрыжку Морриса. Видимо, они и правда с остальными дежурными проносят маленькие бутылочки виски на работу, иначе такой искренней радости не было бы. Эвелин тяжело выдохнула носом, невольно скрестив руки,       — Не кипятись, он пошутил, — коснувшись её плеча, Хью тоже шагнул вперед. Немного подождал, прежде чем вполголоса произнести, чтобы точно никто из окружающих не услышал. — Я думаю рассказать ему про Нэйта как-нибудь.       — Не прилетит ли тебе от Мел?       — Я иначе не могу. Он мой друг, а мы с тобой шифруемся, скрываемся даже. Недавно, пусть и в шутку, он приревновал тебя, и мне, знаешь ли, не по душе от такого.       — Ладно, делай, как знаешь, — пожала плечами Эвелин. Собственно говоря, ей не было дела до прибавки к зарплате и, даже если о пациенте узнает вся больница, её жизнь никак не изменится. Разве что миссис Хедлстон будет смотреть на неё ещё злее и в один день убьет в собственной постели. — Только это на твоей совести, мне говорить-то некому.       — Знаю, — коротко ответил Хью, зашагав на выход.       Эвелин унесла свой поднос, попросив дать ей пару сэндвичей на обед — в это время она будет на групповой терапии с сороковой палатой. Она еще раз посмотрела на мокрый пол, где лежала Лея, и вышла.