Убийство образов

      Хьюберт пальцами ощущал надвигавшуюся апатию и скуку, держа руль и подъезжая к воротам. Радио барахлило, машина часто натыкалась на кочки. Окно было приоткрыто, куда он выкинул сигарету, проехав надпись: «Трентон». Невольно застегнул куртку, по рукам прошли мурашки. Открыл дверцу и скривился от боли в спине — ехать приходилось до окраины, около часа он сидел неподвижно. Потянувшись, боль слегка утихла, но, видимо, придётся взять у Сары направление на массаж. Хьюберт посмотрел на чугунные ворота с тяжелым вздохом — возвращаться на работу после выходных никогда не хотелось.       Сейчас, в относительно ясную погоду, когда на небе была пара облаков, больница потеряла свой внешний ужас. Весь первый этаж всегда утопал в свете — будь то напольные лампы в приемной гостиной, идущая ровной линией люминесценция в потолке, будь то закатное солнце. Наблюдая, Хьюберт даже прикинул, что, будь его кабинет этажом выше, то всё было бы иначе. По крайней мере, ему так отчетливо казалось.       Вид в целом был прелестнейший: огромное поле вплоть до линии леса, тишь, запах свежей травы, редких колосьев, играющих собственный ритм… Стрекотание светлячков где-нибудь у шумной реки, далеко-далеко отсюда. Здание будто стало меньше с серыми кирпичными стенами, крыльцом, выполненным в стиле классицизма с выраженным низко посаженным фронтоном, вытянутыми окнами с решетками на втором этаже. Где же тут страшные готические крыши, кладбище на заднем дворе, дождь, гроза и кровавая надпись: «Психиатрическая больница»? Видимо, страх в ней нагоняют иначе, используя внешний нейтральный вид больницы, потому что вскоре становится очевидно, что он — лишь зазывающая обертка.       Но это лишь со стороны главного входа в больницу. Ни лес, ни поле не было видно со стороны внутреннего двора — ночные фонари били в глаза, а высокие стены из проволоки только ухудшали положение. Выхода, кроме как через чугунные ворота, нет.       «Будто я сам в палате оказался, — прикинул Рейз, когда Хедлстон познакомила его с ночным окружением. — Нет, в тюрьме».       — Дорогая, ты слышала новости? — шепот прошелся по главному залу на первом этаже. Встрепенулась одна из уборщиц, подцепив за локоть проходившую мимо девушку. Та чуть наклонилась к ней, однако продолжала глазеть на высокие потолки и колонны по сторонам. Рейз хмыкнул — он не слышал, о чем они говорят, когда сдавал одежду, но миссис Рифли часто что-то шепчет новеньким.       — Как-то утром привезли на грузовике кучу народа, — продолжала она, говоря ей прямо на ухо и не отпуская, — там и старики, и подростки. Тощие и бледные, ужас!       — А разве не все больные такие? — воскликнула девушка, хлопнув глазами. Она прижимала к себе новые простыни, видимо, уже познакомилась с некоторыми больными. — Мне казалось, психи – это люди с желтоватой кожей, тощие, лысые…       — Да что ты! — покачала головой женщина, одной рукой разводя моющее средство в ведре, а другой сжимая крестик на груди. — Так выглядят только больные анорексией! А эти старики — явно что нечистое собой представляют. Я прямо чувствую, — она понизила голос и потерла область у ключиц, — они душу дьяволу продали, вот их сюда и запекли! Знаешь, договор на тридцать лет составили с нечистью и всё, потом тебя либо к этим, либо наверх, — он, сморщившись, запрокинула голову, уже сжав крестик, — хотя нет, им только в преисподнюю, таким.       — Сказки это, — фыркнула девушка, поправив волосы.       — Нет, — воскликнула Рифли резко и громко, но после тут же зашептала, — мне одна из врачей сказала, что в начале этого века здесь люди…       — Миссис Рифли, хватит распускать сплетни о больнице стажерам, лучше займитесь делом.       Хьюберт будто вырос из-под земли, хотя на деле просто остановился сзади них. Они резко повернулись к нему, новенькая пересеклась взглядами с Рейзом. Миссис Рифли странно вскинула брови, смотря на девушку, но появление Хьюберта стало для неё поводом выпрямиться и наконец-то одернуть руку. Он сразу обратил на неё внимание: длинные волосы до лопаток, тонкая шея и юный вздернутый носик. Глаза невольно опустились ниже, но он сразу одернул себя — ещё чего, заглядываться на стажерок! Впрочем, Хьюберт надеялся встретить её в ординаторской позже.       — И прекращайте промышлять подобным — продолжил он, обращаясь к Рифли, — новым работникам, думаю, ни к чему слушать ваш бред. На месте больных, которых Вы называете грешниками, могли спокойно оказаться Вы сами.       Женщина замолчала. Девушка использовала это и попятилась назад, медленным шагом направилась в сторону второго этажа. Рейз невольно проводил её взглядом и еле заметно закусил губу, скрывая, как ему пригляделись формы этой девушки. Пояс халата был повязан на ней так туго, так что бедра выделялись особенно хорошо на фоне клетчатой мраморной кладки на полу. Хьюберт слега расслабился, когда она ушла, но сильнее сжал поднос, напрягшись.       — Я? — смотря в сторону, медленно произнесла она. — Да ни в жизни! Уже сил нет смотреть на этих проклятых людей, которые сами сюда себя затащили, по слабости духа!       Хьюберт вскинул бровь, лишь презрительно ухмыльнувшись.       — Раз не хватает сил к таким простым вещам, то смысл вам здесь быть? — он не стал дожидаться ответа и обошел уборщицу.       Лучи солнца били в редкие окна, оставляя растянутые желтые квадраты на полу. Хьюберт мысленно попрощался с ними до обеда, спускаясь по лестнице вниз. Сегодня он без остановки в кабинете гидротерапии: сначала Мет, потом Дэвид, Оливия… Заполнение карт двух пациентов, которых выписывают сегодня, было решено перенести на время, когда в здании стоит полная тишина — во время послеобеденного сна. В остальное время лишний стук, крик и грохот звучали почти постоянно, иногда даже по ночам.       «Просто отнеси таблетку. Отнеси таблетку, извинись и выйди. Не сложно же, да?»       Дежурные стояли в коридоре перед дверьми в палаты, кто-то посапывал на парочке стульев. Однако их объединяло одно — белые футболки, которые зимой охотно меняли на одежду с рукавами, и слишком осточертевший этому месту вид. Хьюберт порой, ставя себя на одну ступень с ними, не представлял, сколько выдержки необходимо, чтобы не прибить очередную Анну или Нила за их припадки. Ведь это приходится делать ежедневно: одного затаскивай в палату, другого догоняй, третьему вливай препарат, а четвертого потуже оберни в простыни, и пятому заодно держи ноги во время судорог. И так по кругу, день за днем. Рейз уже знал, почему стажеры такие мягкотелые, а те, кто работает не первый год — могли и дверь с петель снести, с каменными лицами наблюдая картины, созданные поломанной человеческой психикой.       Мысли прервал резкий звук — один из дежурных чихнул и потер нос. Питер, стажер, стоял неподалеку, облокотившись на стену, и лишь нервно огляделся по сторонам, от волнения почесав шею. А Блейк, казалось, давным-давно расслабился и присел на скрипящий стул, вальяжно запрокинув голову.       — Рейз, нет минутки подменить? Подышать бы, — внезапно протянул он, шумно выдохнув. — Воротит во всю, да и покурить охота…       Хьюберт, закатив глаза, холодно спросил, есть ли кто в тринадцатой палате, но ответ не удивил — Эвелин разговаривала с Нэйтом. В этот раз они решили поменяться местами из-за пациента Харпер ровно в десять, а поэтому он отдал время после завтрака полностью ей, а сам только подошел.       — Бегом, — лениво бросил он, посмотрев на наручные часы. — У тебя две минуты.       Блейк хотел хлопнуть по плечу Хьюберта взамен простого «спасибо», даже поддался вперед с таким притворно доброжелательным лицом, что стало противно. Рейз сразу отступил и пресек возможность неприятного и ненужного ему прикосновения: Блейк его серьезно настораживал ещё с тех времен, когда шатался по первому этажу. Тот в ответ поднял одну бровь, оглядывая напряженного, как будто испуганного Хьюберта, но долго не задерживался, помня о своих двух минутах.       Как только Блейк ушел, Рейз, подобно Питеру, оперся на стену и задрал голову. Здесь сколько не бели, а трещины нарочно останутся под лампами. В соседней комнате была какая-то возня — неугомонно скрипели кровати. Девочки опять решили попрыгать? Впрочем, пружина крепкая, недавно меняли мебель на этаже, бояться нечего. Лишь бы не одна из них не додумалась попытаться порезать вены или расчесать кожу об уголок тумбочки.       «Интересно, на второй этаж уже завезли силиконовые накладки на углы? Уменьшили бы затраты на пластыри и бинты, — предположил Рейз, а вместе с этим вспомнил и психиатра второго этажа — саму Харпер. — Она весь день как белка в колесе — с нижнего этажа на второй, затем на первый и снова на второй, нижний…»       — Хью? Ты чего тут стоишь? — женский голос вдруг вывел его из мыслей.       Эвелин только закрыла дверь в палату и переглянулась с рядом стоящим стажером. Она прикрыла глаза на пару секунд и выдохнула, вновь собираясь с мыслями.       — А где ещё один? — спросила она, забыв о предыдущем вопросе.       — Отпустил на пару минут подышать, — он осмотрел Харпер с ног до головы и только сейчас заметил в её руках внушительную стопку. — Это куда? Помочь?       Хьюберт вспомнил, как от усталости ещё на той неделе чуть не поругался с ней, и чуть не подорвался на возможность помочь. То ноющее чувство, когда он вспомнил ту ситуацию, надавило на грудь ещё больше, и Хьюберт невольно нахмурился: откуда в нём проснулась такая… Такая чувствительность?       — Да нет, я из лабораторной, несу отчеты об анализах, их только до сестринской нести. И для Стэна прихватила пару упражнений, у нас сегодня занятие после обеда. Он такой молодец, уже раскладывает геометрические фигуры по цветам и… — Эвелин хотела продолжить, но резко остановился себя.       — Давай помогу, мне не сложно, — не унимался Рейз, потому что чувствовал, что это неприятное чувство возрастёт, а оно ни к чему. — Или пусть Питер поможет.       Тот неуверенно покосился на них, будто его впервые окликнули и сонно моргнул. И как можно было поставить такого соню на нижний этаж, тем более, когда рядом изолятор?       — Так, иди к пациенту, я справлюсь, — она мило улыбнулась, подходя к Рейзу почти вплотную. Крепче сжав бумаги, она потянулась к уху, и он наклонился в ответ. — Только не груби ему больше, иначе я тебе что-нибудь оторву.       — Я не грубил, — игнорируя пугающую шутку, тихо ответил Хьюберт, однако голос дрогнул, и Харпер лишь покачала головой.       «Ай-ай-ай, как не стыдно врать, мистер Рейз? — загалдела совесть в голове, а лучше бы залезла куда подальше».       — Он даже не повернулся ко мне, хотя первые несколько раз мы неплохо поговорили. Я не знаю, что ты сделал, — она говорила Рейзу прямо в ухо, на что тот нервно сглотнул. Надо же, хрупкая девушка заставила Хьюберта еле заметно съежиться, — но сегодня же попроси прощения.       — Ладно, — вздохнул он, но внутри нехотя согласился. И она, и Уилл были правы, пусть признавать это отчаянно не хотелось. — Иди давай.       Эвелин закатила глаза, повернув голову в сторону. Она сжала стопку одной рукой сильнее, умудрившись щелкнуть Хьюберта по носу, но выражение лица осталось серьезным. Харпер быстро пошла в сторону ближайшей лестницы, стуча маленькими каблуками по полу, но Рейз даже сумел отсчитать ритм.       Хьюберт невыносимо медленно открывал дверь: желания заходить не было. Закрыв с другой стороны, он, топчась у входа, никак не мог собраться с мыслями. Что же Уилл за сволочь, раз заставляет его идти извиняться со скрежетом зубов? Хьюберт ещё не заговорил с Нэйтом, а уже хотелось выйти.       Нэйт сидел на стуле посередине комнаты, откинув голову назад и смотря в потолок. Стопы расслабленно лежали на полу друг к другу. Больничная кофта чуть задралась, благо под ней были уже серые штаны, короткие ему, оголившие бледные щиколотки. Хьюберт сначала опешил, но пригляделся и увидел закрытые глаза. Нэйт опять в том странном состоянии?       — Нэйт Паттерсон, — сжимая поднос в руках, холодно сказал мужчина и шагнул вперед. Парнишка даже не вздрогнул, было заметно шевеление губ. Рейз услышал неразборчивый шепот, — я принес тебе лекар…       — И в горе, и в радости кричали они, Мне только чужды мысли твои, Каждое утро я шел на поклон И видел — всегда там горел небосклон.       Нэйт сильно жмурился, давя пальцами на колени, и повторял одно четверостишие раз за разом. Хьюберт медленно помотал головой, разминая шею и ощущая, что на данный момент он здесь лишний. Неловко и стоять, и, тем более, что-то говорить ему. И почему именно Рейза угораздило нахамить Паттерсону? Потому что тот строил из себя слишком много?       «А разве дело только в этом? — возникло в голове Хьюберта. — Раньше тоже были капризные и ничего, надобности извиняться перед ними за грубость не было».       — Нэйт, — твердо произнес Хьюберт, будто по горлу проходила стальная трубка. В любом случае, ему нельзя показаться мягким — это уж точно не его способ взаимодействия с пациентами, — Нэйт Паттерсон.       Нэйт открыл глаза, но не дернулся, продолжая сверлить точку в потолке. Рейз пригляделся, сжимая поднос и бумаги под ним. Кисти рук, побелевшие от напряжения, ещё не изрезаны грубостью времени и работы, нет вмятин от ключей старенькой машины, а только мягкие и податливые. Глаза могут когда-нибудь засиять вновь, если приложить усилия. Тонкие волосы взъерошены так, словно не любили сидеть на месте и постоянно тянулись наверх, к светлому и далекому отсюда. Но это не важно, ведь сумасшествие уже поглотило остатки разума, превратив его в больного по умолчанию. Рейз как-то странно дернулся от таких наблюдений. Зачастую с пациентами Хьюберт обходился как с рассадником овощей, да и они не стремились изменить взаимоотношения. Обоюдная ненависть, потому что ты врач и должен спасать этих придурков, а они не хотят лечиться, и вообще, по их мнению, ты несешь полную чушь. Такое отношение оправдано к взрослым людям, ровесникам Хьюберта или чуть старше, а тут… Тут семнадцатилетний Нэйт, который и жизни нормальной наверняка не видел. И правда, грубить ему было не лучшей идеей.       «Значит, гордость у него тоже пришла с болезнью, иначе удивительно, кто отдал такого павлина в это захолустье, — подумал Хьюберт, когда сделал шаг вперед. — Записать? В личные заметки стоит, но в отчет… Подождите, обычно при шизофрении капризных замашек не наблюдается».       Видимо, шорох со стороны стал толчком, пробудившим Паттерсона. Он тут же поднял голову, смотря прямо на Хьюберта. Рейз проглотил ком в горле, образовавшийся при виде его растерянного лица.       — Я принес таблетку, — пытаясь заполнить неловкое молчание, объяснил Рейз.       Однако Нэйт молчал, даже не изменив своего положения. Казалось, пару дней назад Хьюберт оценивал Нэйта грозно и с презрением, но сейчас чувство вины охватило его с головой. И правда ведь, Паттерсон, возможно, и жизни не видел, так зачем Рейз грубил? К чему была это показательная жестокость? Во рту стоял неприятный привкус, Хьюберт хмурил брови и прикидывал, отчего так воротит. В голове даже возникла мысль отдать таблетку Эвелин. Вчера парень принял её, а значит, у Харпер получается это лучше.       Пришлось одернуть самого себя — если сейчас он уйдет, то, скорее всего, больше не вернется, да и недосказанность с его стороны продолжаться больше не может. И когда его стала так мучить совесть?       Рейз решил быстро поставить поднос и отойти назад — так можно избежать близкого контакта с Нэйтом, чтобы не обжечься. Хьюберт боялся поймать себя на мысли, что в один момент они поменяются местами и уже Паттерсон начнет контролировать его. Рейз придал себе ещё более невозмутимый вид, и постарался извиниться без унижений, если так вообще можно.       Стоило подойти близко к тумбочке, Нэйт вскочил со стула — с чего вдруг? Стул с тупым звуком, похожим на хруст, упал, а Паттерсон отошел чуть ли не к стене. Хьюберт нахмурился и, поднимая ладони вверх, словно его арестовали за мысленное хамство, отошел назад.       — Хочешь держать дистанцию? Хорошо, я отойду, — однако Хьюберт будто играл со страшным зверем — его поведение и повадки абсолютно неизвестны и приходилось доверять увиденным обрывкам, чтобы сложить свое впечатление. — Только прими препарат.       Паттерсон напряженно сглотнул, кадык дернулся. Рейз спиной почувствовал покалывания, словно пронизанные льдом, даже пол не такой холодный. Паттерсон шумно вздохнул, ссутулился и ни за что не подойдет — видно по глазам.       «Ты вроде хотел извиниться сначала, нет? Парнишка сейчас думает только о том, на чем повеситься, лишь бы с тобой не говорить, — нервно кусая губу, думал Хьюберт и легче от этого не становилось».       Нэйт топтался на месте, силой сжал длинную кофту. Хьюберт не мог найти его взгляд, он расфокусирован в пространстве. Рейз сделал ещё один шаг и Нэйт симметрично с ним — шаг назад, здороваясь с серым бетоном. От этого захотелось прыснуть в него змеиным ядом — Хьюберт пытался наладить с ним контакт, вообще-то! Смотри, паренёк, он даже отошел от тебя, давая полную свободу действий!       — Молчи, — резко, озлобленно шипит Нэйт, продолжая смотреть в никуда.       Он опустил голову и шумно сглотнул слюну. Рейз хотел закатить глаза, потому что связываться с его проекцией в голове ещё та проблема. Хьюберт не представлял, что такого Нэйт мог найти в нематериальном, и доверять, слушается его больше, чем квалифицированного работника в больнице? Молчание затянулось, ни один из них не делал ничего. Хьюберт уже успел вдоволь надышаться напряженным воздухом и терпение стиралось в порошок. Кошка на душе скребла скорее по причине нетерпимости, желания выкинуть заветное слово и вместе с хозяином выйти. Ожидание чуда было утомительным. Неужто Хьюберт и правда думает, что за него кто-то попросит прощения? Не маленький ведь.       — Я не буду звать никого. Ты боишься меня? — решил напрямую спросить Рейз, чтобы так построить мост к заветному и тихому «прости», которое в его голове было навязано Уиллом. Ну не чувствовал он сожаления в голове кроме тяжести и боли где-то внутри, что уж тут поделать!       Нэйт не обратил на него внимания, однако в глазах заметна внутренняя суета. Посекундно выражение лица менялось. Сначала безумными стали глаза, брови сошлись на переносице. Затем он сильно закусил губу, будто пытается подавить крик. Хьюберт думал, что скоро сам с ума сойдет. Ну почему Паттерсон смотрит именно в его сторону?! Мысли разрывались между прощением и обязанностью в черепной коробке, вместе с этим глаза прикованы к фигуре в белом. В любой другой ситуации Рейз бы просто вновь вызвал дежурных, попросил сделать его работу за него, но здесь этот способ усугубит ситуацию до невероятных масштабов.       — Нэйт, скажи хоть что-нибудь, — тихо просил Хьюберт, но тот продолжал молчать.       Нэйт громко вдохнул воздух сквозь приоткрытые губы. Что-то екнуло у парнишки в груди, он напрягся, руки рефлекторно поддались к ребрам, как защита.       — Пожалуйста, уйди из моей головы, уйди…. — шептал он со злостью, однако голос дрожал. — Доктор…       Хьюберт поддался вперед от косвенного упоминания, сквозь тихий голос прорвался стук каблуком к тумбочке. Нэйт силой сдерживал слезы. Он сжимал руки в кулак, пытался ровно дышать и хотел заткнуть уши, но кисти выше подняться не могли. В груди у Хьюберта щемило сильно, отчаянно, слезы теперь не могли раздражать или взбесить. Он продолжал холодно смотреть на Нэйта — как их учили — но внутри разрывалась настоящая буря. Что ему сейчас чувствовать и нужно ли делать это? Быть может, это манипуляция Паттерсона? Или самое время для извинений? Или нет? Может, вообще нужно выйти из палаты и зайти позже?       «Ну почему мне так сложно?!»       — Нэйт, — выдавил Хьюберт, смачно проглотив ком, будто так мог поменять хоть что-то, крупицу состояния Паттерсона, зависящую от него, — прости меня.       Нэйт странно хмыкнул — то ли усмехнулся, то ли унял позыв разрыдаться прямо здесь.       — За что? — выдавливает также Нэйт, потирая нос рукавом.       — Я повел себя неправильно в тот раз, — пожимает плечами Хьюберт, будто только придумал это, но считал свои слова огромным прогрессом.       Он не только сказал «прости», но, прошу заметить, даже объяснился!       Нэйт смотрел на него стеклянными глазами от слез, так что при свете лампы они казались не голубыми, а больше лазурными. Жаль, что они не потеряли своей мрачности, отчего Хьюберт кусал щеки, подавляя странное жжение. Он бы сравнил это с горечью от сигарет, но здесь было что-то другое. Будто это не какая-то совесть, а самый настоящий монстр взял его под крыло и силой окунул в омут из… Сожаления? Так или иначе, не стоит показывать проигрыша пациенту, кроме придуманного Рейз не позволит себе ничего. Остальное — проработка его болезни и проблем — работа Эвелин.       И внезапно до боли знакомый вихрь пронесся в голове:       Никогда, слышишь, никогда! Ты не жалкая девка, чтобы жалеть их! Уяснил, Хьюберт?       — Да, — ответил Нэйт, силой глотая слезы.       Паттерсона бросило вперед, но он попытался отойти обратно, будто боялся даже допустить мысль приблизиться к этому страшному человеку.       «Почему извиняться так сложно? Разве не должно пойти на спад, когда наконец-то сказал? — вопросы продолжают галдеть в голове Хьюберта так, что хочется пустить пулю в лоб. — А ещё препарат, который нужно дать, и поскорее, потому что через десять минут гидротерапию!»       — Уберите его… Уходи! — закричал парнишка, смотря в стену. — Почему ты просто стоишь? Выпроводи его отсюда!       Слезы остались еле заметным блеском на щеках, на смену им пришли покраснения и блики злости в глазах. Хьюберт порциями выдыхал воздух, при этом надув щеки, смотря в пол.       «Значит, в его голове не просто тень или какой-нибудь пятиглавый осел, а самая настоящая личность, имеющая на него сильное влияние? Но Нэйт явно не хочет его слушать. Общается с ним от безысходности? Возможно, — гадал Хьюберт».       В этой ситуации ничего иного не оставалось, кроме как ждать. Рейз не хотел дойти до момента, когда будет зависеть от Нэйта, но, видимо, парень определил это сам.       Рейз задумался, отчего продолжил жевать щеку. Руки уже давно спрятались в карманах, где он трепал кончик ручки. Успокоить его таблетками? Не получится, ведь неизвестно, с чем можно смешивать клозапин, а с чем нет. Вызвать деж… даже не обговаривается, Хьюберту по горло хватает и того, что продолжало расти в его груди, как опухоль. Что там говорила Эвелин?       «Мы никогда не можем просто запихнуть в пациента таблетку и решить все его проблемы. С каждым нужно быть разным, каждому нужно от тебя что-то особенное, и он ждет этого. Поэтому мы и носим столько странных вещей, иначе уподобимся дежурным».       Рейз на секунду застыл, ещё раз прогоняя в голове её слова и щелкнув ручкой. Сначала возникло желание отмахнуться, рефлекторно отпрянуть и больше не сталкиваться с ошеломляющим чувством… Прозрения? Хьюберт хмыкнул на пафосное слово, но ничего лучше не нашёл. А ведь Харпер, как бы упрямый разум не отрицал, была права. Он широко открыл глаза, расслабив челюсть: если запугивание больше подходит на методы Морриса, то, быть может, метод игры уместен в этом случае? Нэйт ещё подросток, криками он точно ничего не добьется, а с принуждением или заезженной пластинкой «Прими таблетку» промучается ещё пару часов.       Хьюберт подошел обратно к тумбочке и, на удивление, Нэйт не сдвинулся с места. Он скрестил руки и пытался отдышаться то ли от переполняющей злости, то ли нескончаемой истерики.       — Нэйт, если ты примешь таблетку, он уйдет, — внезапно произнес Хьюберт.       — Врете, — тут же ответил он, будто ждал этой фразы. Рейзу показалось, что Паттерсон не верит ему даже сильнее, чем в тот раз, — как видите, за это время пока что ничего не изменилось!       — Если будешь принимать их около недели, заметишь результат, — Хьюберт пододвинул поднос ближе к его краю тумбочки, но сам шагнул назад, решая быть осторожным.       — Слишком долго, — бурча себе под нос, Нэйт поддался вперед.       — У тебя нет выбора. Ты обязан принять её, иначе…       Времени болтать с Паттерсоном оставалось меньше и меньше. Он вообще не планировал долго задерживаться у него, лишь извиниться, но прикинул лишние пять минут на диалог: «Надо — не хочу». Однако до гидротерапии у него осталось меньше десяти минут.       — Есть другой способ принять их? — с надеждой спросил Нэйт, делая ещё один небольшой шаг вперед, подозрительно хмурясь.       Хьюберт, уже собирался ответить, что нет, как вспомнил недавний разговор: Харпер сказала; клозапин не растворяется в воде. Рейз таблетки не считал, но использовать для химических реакций хотя бы одну могло быть слишком затратно, да и где он найдет лишние три часа?       «Может, убить двух птиц одним камнем? — вспомнил Рейз старую поговорку, но это дало лишь дополнительный толчок».       Он осторожно подошел, наблюдая, как Нэйт не уклонился, и положил таблетку в воду. Хьюберт лишь закусил щеки, когда не случилось ни характерного шипения, ни выделения углекислого газа. Результат не порадовал, но подтвердил слова Эвелин, что разводить в жидкости или незаметно подсыпать в еду клозапин почти невозможно. Впрочем, Паттерсона воодушевило это намного больше, и он внимательно разглядывал стакан, пока таблетка окончательно не опустилась на дно стакана.       — Выпей.       — Можешь отойти? — сомневаясь в собственных словах, попросил Нэйт. Хьюберт сделал шаг назад, но Паттерсон помотал головой. — ещё чуть-чуть, твое присутствие меня напрягает.       «Пх, так он опять за свое? — не сдержался Хьюберт, чувствуя, как кулаки невольно сжимались».       Страх взял Нэйта в большие металлические оковы, из которых поможет только ключ доверия, который ещё предстоит найти в связке миллионов похожих. Рейз только мысленно вздохнул: Нэйт не принял до конца его извинений. Ещё бы, он просто ляпнул их совершенно не к месту, словно Хьюберта, как меленького ребенка, заставили прочитать стишок Санте, а тот начал кричать его посреди каких-нибудь конкурсов. Хьюберт нетерпеливо пепелил взглядом руки парнишки, пока Нэйт неохотно брал стакан.       — Я тебе не верю, — продолжил Паттерсон, — но… — он на секунду взглядом задержался на стене. — Мне терять нечего.       Он сильно зажмурился, когда запрокинул стакан; его кадык непрерывно дергался, а характерные звуки бульканья только напрягали. Хьюберт на секунду хотел его остановить, попросить пить помедленнее, но парнишка сделал последние глотки насильно и громко поставил стакан на тумбочку.       — Зачем так сильно? Тебя в этот раз никто не торопит, — Хьюберт подошел забрать стакан и на этот раз Нэйт даже не двинулся в сторону, приводя дыхание в порядок.       — Он отговаривает.       — В тот раз вы с ним тоже ругались, но ты доверял ему, — неосознанно заметил Хьюберт, прихватывая поднос.       В груди отдавало необъяснимое, неестественное ощущение говорить о нём так, будто это их знакомый, а не проекция в голове Нэйта на фоне болезни. Было в принципе в новинку говорить с пациентом о природе его расстройства. Хоть пару раз Хьюберт прибегал к таким методам, но только в месяцы стажировки. Нэйт упал на кровать и уперся головой в стену, не переставая часто, глубоко дышать — видимо, сильно напрягся. Хьюберт искоса взглянул на него ещё раз, спустившись на запястья с тонкими синими венами — Лесли будет легче легкого взять кровь.       «Если только он не упадет в обморок, — добавил Рейз, вспоминая Анну без сознания на первой сдаче анализов».       — Пф, порой он начинает изрядно надоедать, — бросил Нэйт, лениво оглядываясь по сторонам.       Рейз собирался уйти, но только сейчас заметил листы, спрятавшиеся под подносом. Захотелось щелкнуть себя по лбу — он даже не вспомнил про отчеты, пока возился с Паттерсоном. Вытащив ручку из кармана, он уловил себе на любопытный взгляд: взгляд Нейта быстро пробежался по руке, бумагам и драгоценной Хьюберту ручке. Рейз не обратил внимания, однако был готов одернуть кисть от столбца с приемом препарата в любой момент, потому что взгляд Паттерсона был откровенно жадным, а его рука еле заметно потянулась.       — Можешь приносить мне эту салфетку каждый раз? Носи эти таблетки только на ней, — резко воскликнул Нэйт, как только Хьюберт постучал в дверь.       — Зачем это? — вздернув бровь Хьюберт.       Нэйт пальцем водил по поверхности тумбочки, задрав голову.       — Надо. Я знаю, ты не дашь мне ручку, но сделай одолжение, нарисуй на салфетке единицу, — он говорил сухо, даже не оглянулся на стену, слегка морщился и одной рукой держал колени. Один носок немного сполз и оголил его щиколотку.       — Я подумаю, — ответил Хьюберт и нажал на ручку двери. Ему показалось, что, если не сейчас, то никогда. Он пробубнил себе поднос, однако был уверен, что Паттерсон его услышит. — Прости.       В этот раз горло перехватило невидимая хватка. Он смачно проглотил скопившуюся слюну и выдохнул. Показалось, что сейчас он не может быть таким смелым, как в тот момент. Разыгрались эмоции, а когда пришло в норму, успокоилось и сознание? Да, это было про него.       — За что? — тут же спросил он. Тон был не таким жалким, как в тот раз, в нём чувствовалась слабая, но сила. Паттерсон и не думал бояться Хьюберта, когда внутри него жили более страшные люди.       — Нагрубил, — ничего более произнести он был не в силах, задыхаясь от странного чувства. Будто он на пике горы и ещё шаг, и он, вместе с таблетками, отчетами и сырыми сигаретами полетит кубарем вниз.       — Я подумаю, — Паттерсон горько усмехнулся.       Выйдя, Рейз сделал большое усилие, чтобы не вернуться обратно и сделать что-нибудь с Нэйтом. Страх Паттерсона был обманчив — за ним скрывался образ того самодовольного гордеца, что ещё в первый день выдал чудаковатое четверостишие.       «Четверостишие? — вспомнил Хьюберт, в то же время слепо махнув дежурным, потому что встретятся они только после обеда. — В этот раз там было что-то про горе, радость, какой-то небосклон. Любителям поэзии лучше выделить комнатку на первом этаже, там хоть библиотека есть».       Однако, поднимаясь на этаж выше, чтобы сдать поднос в столовую, Хьюберт, избавляясь от миллионов иголок в ногах, внезапно проснулся. Проснулся от осознания, что это была за вершина горы. Ему ведь… И правда стало легче после этого косого извинения, брошенного в воздух. Ушла кошка, которая скребла ребра, нет пожирающего его чувства, монстр вытащил из омута. Странный кусок кошмара стерся, рассеялся в прах и теперь его можно спокойно выдохнуть через сигаретный дым.       «Понял ли парнишка, за что я извинился? Наверное, да, просто гордость для него выше любых других качеств. Быть может, я вообще для него выгляжу не как человек. «Немые существа», так сказать, — крутя ручку пальцами, мысленно прикинул Хьюберт, спускаясь по лестнице обратно».