Убийство образов

      — Разувайся и марш на кухню, — бросил отец, закрывая за собой дверь. Хью дернулся, тут же стянул джинсовку и, не глядя, повесил на крючок. — Сядем обедать, и ты доложишь о своих оценках.       Хью зашел в ванную и быстро покрутил только один кран. Идея полоскать руки ледяной водой была одной из самых лучших на данный момент придуманных, да и мытье лица низкой температурой хорошо приводило в мысли. Однако руки дрожали не от холода, а тряслись сами собой. Хью пытался себя успокоить, даже обнадежить, но всё было тщетно, как только за спиной раздался уставший голос.       — Что по биологии?       Он повел плечами от неприятных ощущений и незаметно оглянулся. Отец снял пиджак, оставшись в новой рубашке и потертых подтяжках. Хью, глядя на него, поджал губы и уголки едва дрогнули: в его жизни клетчатых брюк, подтяжек и восьмичасового рабочего дня не будет. Как только он закончит школу, всё будет иначе.       —«A», — будто идя по канату, задержав дыхание, ответил он и стряхнул руки.       Отец медленно наклонил голову, невольно причмокнул и поменялся с сыном. Он быстро перекрутил краник, и Хью отметил про себя в следующий раз закрывать холодную воду.       — Химический состав аминокислоты.       — Прямо с порога… — набрал воздух Хью, но, стоило отцу ткнуть его в плечо, требуя ответ, он лениво выдал. — Аминокислоты содержат аминогруппу и кислотную карбоксильную группу. Это дает возможность всем аминокислотам иметь одинаковую часть и отличаться лишь радикалом.       — Вечером ещё спрошу, подготовься лучше.       Хью только мысленно отпустил себя: спустя время стоит отдать должное, что сейчас вопросов по школьной программе не несколько, а только один. Всё зависело только от того, как он ответит на самый первый.       Хью открыл холодильник и вытащил миску с заранее нарезанным картофелем. Отец ещё утром дал четкие указания, что и как подготовить для обеда и мыслей пойти наперекор или оспорить не возникло. Хью злился на себя, что неосознанно поддается любым требованиям отца, ведь в социуме наоборот: ему подчиняются остальные.       Однако сводилось к одному каждый раз: отец старше, умнее и он единственный, кому в своей жизни он доверял. Он единственный, кому Хью хотел бы рассказать о давней мечте, тем самым даже объяснить, почему постоянно скупал кассеты разных групп, засиживался допоздна… Почему, в конце концов, только о музыке с отцом говорить и хотелось, а весь этот шум про биологию и химию можно было потерпеть.       Но одно оставалось неизменным каждый раз, когда они возвращались домой: отца переклинивало, отчего Хью хотелось потакать ему ещё больше. Как только отец подошел и сел за стол, Хью слегка отшатнуло от еды. Не найдя в себе силы съесть всё сразу, он бросил эту затею на второй дольке картофеля. Хью положил вилку, расстегнул воротник на пару пуговиц, будто аппетит пропал из-за удушья. Стоило поднять глаза, то самое ощущение неловкости настигло его врасплох в виде строгих серых глаз. Отец тоже не приступал к еде, крутя пальцами вилку. Смотрел прямо и выжидающе, так что Хью пришлось отвести взгляд на старенькие обои, чтобы не вогнать себя в состояние полной растерянности.       «Обои уже стоит поменять. Дверцу в шкафчике в гостиной надо починить, а для этого понадобится отвертка, — Хью медленно смотрел по сторонам, чувствуя, как задрожали ноги. — Есть ли нужные гвозди? А шторы постирать? Мама напоминала снять шторку в ванной и тоже постирать, если нет возможности купить новую. А если покупать новую, то где? А миссис Лендшен? Она вроде со скидкой отдает, если найти похожую, то в принципе, можно и…»       — Что замолчал? — голос разразился громом. Отец напряженно выдохнул, вилка продолжала крутиться в его руках, а по коже Хью пробежали мурашки. — Хьюберт, я у тебя спрашиваю, что по химии?       Хью закусил щёки, невольно оттягивая момент признания. Он помолчал немного, судорожно вздохнул.       — «B», — не глядя в его сторону, а куда-то под ноги, тихо ответил Хью, — пока что «В».       Будь у него «F» по литературе, «F» по алгебре и геометрии, ничего так не злило отца, как «В» по химии. Он был помешан только в двух предметах, потому и Хью следовало также идеально овладеть любым видом химии и любым царством в биологии. Хью подозревал отца в попытке привить любовь к медицине, но он давно сделал свой выбор и… И, наверное, никогда от него не откажется.       — Ты так расстраиваешь меня, Хьюберт, — вдруг мягко произнес отец, и Хью ошарашенно взглянул исподлобья. Разве он не будет кричать? Он ожидал чего угодно, но отец говорил спокойно, словно и не собирался отчитывать. — Я же провожу с тобой вечером время, учу тебя, приношу дорогие книги, взятые из библиотеки втайне от начальства. Я же столько делаю…       — Прости меня пап, — Хью сжал вилку, сморщившись.       От приторного отцовского голоса было хуже, чем если бы он начал кричать на него так, что закладывало уши. Чувство растерянности и отвращения к себе нахлынуло волной, голос невольно дрогнул. Как сильно менялся Хью в лице, стоило перешагнуть порог, и как отец становился другим, стоило закрыть дверь.       — Я просто постоянно путаю общую формулу кетонов и карбоновых, из-за чего…       — У кетонов всегда два атома углерода, мальчик! — воскликнул он, смотря на него почти отчаянно. — За что ты так с отцом…       — Пап, я буду заниматься усерднее, — Хью поднял взгляд с раскаянием, хотя так и не понимал, что же такого он сделал. Пока одноклассники еле-еле вытягивают науки на «С», он только и делает, что стабильно сдает тесты на «А» и «В»! Тогда почему же… — Просто во время контрольных я чувствую, что не справляюсь.       — Значит, прогуливать уроки ты справляешься, а учиться уже времени нет? — возразил отец, и аппетит Хью пропал окончательно, что даже голодный желудок перестал болеть. – Я прощаю тебе прогулы из-за девчонок, потому что ты растешь и хочешь этого, так в чем сложность?       — Пап, у меня нет прогулов по химии и биологии, — Хью свел брови к переносице и втянул губы в тонкую нить. Сам не заметил, как вилка отца оказалась на столе, а тот лишь вздохнул, поправив рубашку.       — Хью, чтобы пойти учиться дальше, нужны хорошие результаты экзаменов, — продолжал отец, поправив подтяжки.       — Да, — ответил Хью, невольно сплетая пальцы. Он хотел перевести тему, но остановился и недоуменно покосился на отца. — Что значит «учиться дальше»? Я не думаю, что музыкантам понадобится универс…       Отец тут же громко усмехнулся, на что Хью остановился и не поднял взгляд. Простая усмешка, но Хью почувствовал весь пыл отца. Послышался стук пальцев о стол, звон вилки. Отец продолжил молча есть, уставившись себе под нос, а Хью не мог взять даже себя в руки. Остатки благоприятной атмосферы были уничтожены простой, мать его, усмешкой.       — Музыкантом? — переспросил отец, когда вся тарелка опустела. — Ты сказал, что хочешь стать музыкантом.       Хью тяжело вздохнул и поднял на отца строгий взгляд. Ему оставалось лишь отстаивать свое до конца, потому что в таких делах отца сложно переманить полностью на свою сторону. И, как он твердо решил когда-то стать музыкантом, точно также сейчас он сильнее сцепил пальцы, вступая на тропу разногласия.       — Верно. Я хочу собрать группу и разъезжать по стране.       — Да ни за что! — шикнул отец, будто его ошпарили кипятком.       Хью нахмурился и попытался выпрямиться.       — Я имею право выбирать, кем хочу быть, — ответил он, стараясь четко составлять предложения и не сказать чего-то, за что ответить не получится.       — Хьюберт, раз уж ты решил остаться в моем доме, значит, ты разделяешь мои взгляды, — продолжая смотреть на него, словно хищник на жертву, произнес отец. — Не так ли?       — Верно, — громко втягивая воздух носом, стараясь не злиться на упрямство отца, ответил Хью.       Он же не может просто запретить ему делать что-то. Хью ведь не маленький мальчик, он способен сделать сам свой выбор! Но…       Если вдаваться в воспоминания, Хью сам решил остаться с отцом после развода родителей. Он знал, что его мать рано или поздно сбежала бы, сбежала первым поездом по Трентон-Моррисвилль бридж, а отец ни за что никуда бы не поехал. Мать много раз настаивала на переезде, но ни отец, ни Хью не видели никаких проблем. Хью думал, что его жизнь полностью в его руках, был уверен в нечестности матери по отношению к ним. Он никогда бы не подумал, что искреннее желание стать музыкантом, как Джексон, станет своеобразной переломной точкой их общения с отцом. Ему не приходилось делиться чем-то подобным, но рано или поздно показать текста своих песен точно пришлось бы. Разве этот требовательный человек не мог просто поддержать его или сделать вид, что рад?       «Ведь остальные мои вольности он поддерживал… — напомнил себе Хью и почему-то начинал чувствовать себя обманутым».       — Значит, музыкантом ты не станешь, — подытожил коротко отец и протер губы салфеткой, а Хью резко захотел воткнуть вилку в его руку.       — Почему? — выгнул брови Хью, не выдержав и вскакивая со стула. — Отец, я имею право быть тем, кем хочу!       — Хьюберт, ты станешь врачом, как и планировалось! — отец ударил кулаком по столу, посмотрев на него с давлением, которое ранее заставляло его подчиниться.       — Что…? — опешил Хью, когда слова отца отпечатались в голове недостаточно хорошо.       Ранее они не поднимали этот вопрос. Хью не размышлял о будущем, отец не говорил ни слова, но сейчас, видимо, потаенные планы отца начали вылезать наружу.       — Ты так и не понял? Хьюберт, после окончания школы ты поступаешь в медицинский университет и учишься на врача, — повторил отец, скрепя зубами. — Конечно, в идеале я хотел бы видеть тебя как врача-хирурга или врача-психиатра, если эта область покажется тебе более интересной…       Хью безумно усмехнулся, когда осознание пришло к нему огромным потоком. Ответ был очевиден, как небо над головой: он никогда не будет врачом и, тем более, работать в больнице! Его не интересовала бумажная составляющая, бесконечные недовольные жизнью пациенты и запах спирта в кабинете. Отца манила его профессия, но Хью тщательно избегал попыток завлечь его самого. Да, он знал биологию, знал химию, но ему совершенно нет дела, как и где пригодятся ему эти науки.       Хью с гневом сжал кулаки, с ужасным грохотом отодвинув стул. Какое право другой человек имеет на выбор будущего для него? Даже будь это отец, с которым он жил несколько лет в одиночестве, Хью не ребенок, за которого нужно сделать выбор!       — Да не хочу я в твою больницу! — сморщив нос от злости и чуть не схватив вилку со стола в порыве, закричал Хью. — Вообще работать там не собираюсь! И ничто моего решения не…       Он с топотом направился в свою комнату, но отец за секунду схватил его руку и развернул к себе.       — Знаешь что, паршивец?! — взорвался и отец, преграждая путь, но сын даже не делал попыток прорваться — бесполезно. Он продолжал злиться и скалиться, не желая слушать оправдание. — Я столько сил в тебя вложил, и для чего? Чтобы ты никчемным музыкантом стал? Ни за что! Только попробуй… — он пригрозил ему пальцем, медленно наступая, из-за чего Хью пришлось упереться в диван.       — Я не собираюсь там работать… — уже менее уверенно, но продолжая гнуть свою линию, ответил Хью. — Твоя жизнь и отвратительная больница меня не касаются!       Пальцы невольно впились в диван, он хотел закричать, что это его жизнь, что это его выбор, но широкая ладонь заставила резко повернуть голову в сторону. Глаза расшились, он медленно потянулся к горячей щеке. Начало жечь так сильно, что Хью даже не поднял взгляд, лишь пытаясь осознать произошедшее. Он не думал, что отец ударит его с такой жестокостью.       Отец же выдохнул, и через несколько секунд мягко коснулся его плеча, разворачивая голову сына к себе. Убрал руку Хью и прислонил собственную ладонь, отчего его из жара и боли бросило в холод. Он хотел вырваться, держался на своём до последнего и где-то внутри начала зарождаться даже жгучая ненависть к отцу, и, наверное, долгое время затем питающаяся бы этими воспоминаниями. Хью казалось, что его предали, обманули, как самого настоящего придурка, каких в его школе полно! Что, даже решив довериться отцу, а не сбежать с матерью, его желаний не услышали, не приняли…! Но, когда Хью ошеломленно посмотрел в глаза отцу, то… Прошло несколько секунд, а он так и стоял в оцепенении, и ненависть, уже имевшую крепкие корни, будто полили кислотой. Хью и не подумал более кричать или устраивать сцены. Мысли сами ушли из головы и желания возвращаться к ним не осталось. Сердце билось, билось часто и с немым раскаянием: «Я так сожалею».       — Отец, ты… — Хью расслабил руки и опустил ткань мебели. — Почему ты…       — Хьюберт, хоть бы пожалел отца, — протирая одной рукой глаза, начал отец. Его тон голоса не соответствовал шлепку, но лицо, выражающее искренне сожаление, как думал Хью, поразило ещё больше. Когда последний раз его отец плакал? Да плакал ли вообще? Даже попрощавшись с матерью, он не проронил ни слезинки, а тут он с ходу… — Хьюберт, я же для твоего благополучия стараюсь, учу тебя, готовлю к стабильной работе, а ты… Пойми ты мученика, что страдает в когда-то чужой больнице, кишащей слухами и сплетнями. Я же и сам вынужден терпеть это для того, чтобы будущее фамилии Рейз не закончилось где-нибудь в магазине рыбной наживки!       — Так ты из-за деда… — вздохнул Хью, протянув руку к его плечу.       Хью тревожила эта одержимость прошлым. Уже в свои шестнадцать он сообразил, что параноидная мысль, желание вернуть уважение и честь Рейзов захватило отца ещё с подросткового возраста, но сейчас мужчине далеко за сорок. Сколько ещё он будет так страдать? Не проще ли уехать и зажить новой жизнью, построить карьеру в другом месте? Однако отец крепко держался за больницу, словно хотел вымыть именно её от той грязи, которой она была полна в тридцатые годы. Этот образ клиники, образ человеческого страха, запертого в ней, мучил отца постоянно, и Хью в какой-то момент самому хотелось залезть к нему в голову и прикончить воспоминания.       И сейчас он начал сомневаться в собственном будущем, ведь страдающий отец куда более непосильная ноша, которую он будет нести через всю жизнь, чем отсутствие группы.       «Играть на гитаре с друзьями можно же и в гараже? – менялся Хью на глазах, даже не замечая. — Да и для группы нужны деньги, а сейчас думать нужно о другом…»       Без отца он в городе один, а уезжать к матери… Нет, отец в одиночестве может сделать с собой всё, что угодно.       — Хьюберт, на тебе лежит большая ответственность и ты боишься, я понимаю, — с красными глазами строго произнес отец. Он схватил его за плечи и слегка потряс. — Осознай свой долг перед фамильным древом, Хьюберт. Ты, — он положил руку на его грудь, не разрывая зрительного контакта, — Хьюберт Рейз, сын Германа Рейза, внук Одина Рейза, и ты станешь тем, при ком психиатрия одержит вверх. Станешь тем, кем я буду гордится, кем гордился бы твой дед. Хью вздохнул, не найдя слов для оправдания. И правда, как он мог поступить так эгоистично, решить сделать всё по-своёму? В голову закрадывалась мысль, что всё зависит от него. Честь, справедливость, отсутствие злых языков за спиной — всё переходило от его отца к нему, и, если отец не смог до конца вывести заразу в виде остатков предка из Трентовской больницы, то это должен сделать Хью.       «А как же музыка? – донеслось из глубины». Должен, и никак иначе.       «Почему так? — возникло в голове, но Хью ещё раз замял его словом «должен», видя отчаяние в глазах родного человека».       Внутри что-то зарождалось, хотелось вырваться, закричать, но Хью пытался сдержать это. Ведь это чистой воды эгоизм! Хью уже забыл, на кого был зол ранее, теперь пытаясь заглушить поганые мысли о музыке.       «Нельзя так, нельзя, — кричал он на себя внутри. – Он столько страдал, а ты, ты сейчас будешь вести себя, как капризный ребенок?» Тем более, родители – главные наставники в жизни подростка, Хью об этом где-то читал. И, если они говорят, что стоило сделать так, значит, это правильно…       — Хью, он вырвал той женщине зубы, — отец продолжал говорить, а Рейз невольно дрогнул, отвел взгляд, вспоминая ту историю в подробностях, — тридцать два коренных зуба. Вырезал гланды, желудок, пока она не умерла от занесенной инфекции. Хью, разве тебя не посещала мысль избавить людей от этих воспоминаний, перекрыть их новыми ассоциациями с нашей фамилией?       — Простите меня, отец, — чувствуя огромный стыд, не видя больше ничего хорошего в карьере музыканта, тихо воскликнул Хью. — Простите меня.       — Ничего, мой мальчик, ничего, — обнимая Хью, он погладил его по голове, — сегодня можешь не заниматься. Иди к себе и успокойся. Я не принуждаю тебя решать прямо сейчас, но поставь на чашу весов свою карьеру и нечто важнее любых материальных благ — уважение и почитание.       Хью думал, что почитание и правда важнее, но испытывал ли он позднее хотя бы удовлетворение от той работы, которую делал? Возвращал ли он уважение Рейзов, или просто выполнял чужую прихоть и достигал чужие цели? Настоящий ответ не обрадовал бы ни шестнадцатилетнего подростка, ни двадцатичетырехлетнего мужчину.       Хью чувствовал себя самым ужасным человеком: он огорчил отца своим поведением, своими мыслями. И в то же время тот Хью, плюющий в потолок в кабинете директора оказался маской-обманом, а настоящий Хью на самом деле труслив и жалок.       Стоило двери в его комнату закрыться, он уже не осознавал, что делает и говорит. Сел на пол, закрыл лицо руками и судорожно вздохнул. А делает ли он правильно? Так ли должно быть? Его тело как будто окатило судорожной волной, прошло неприятно чувство, общая паника органов. Он шепотом сматерился, схватив собственные колени, а вопросы так и летели в голову, не жалея измученный разум.       А точно правильно? А отец не подведет? А стоит ли соглашаться? Если да, то почему? Если нет, то что тогда делать? Быть музыкантом? — отец будет зол. Быть врачом? — отец рад, но ты сам будешь рад? Да? Почему? Нет? Тогда кем быть? Быть музыкантом? — отец будет зол. Лучше делать, как он сказал, верно? Ты его до слез довел, эгоистичный придурок! Ему тяжело с тобой после развода, так ещё ты со своими «хочу» лезешь! Но кем быть? Быть музыкантом…       «Да никем я уже не хочу быть!» — Хью лицом уткнулся в колени, вспоминая про женщину с вырезанным желудком и прощупывая свой живот из-за страха, что сам скоро лишится чего-то внутри.       В ушах гудело, сердце билось, как проклятое, ноги не хотели стоять на месте, их пронзила странная дрожь, от которой Хью стало ещё хуже. В один момент он схватился за грудь, сильно сжимая себя и с яростью кусая губы. Нужно успокоиться. Успокоиться, черт возьми! Секунда, две, три, но легче не стало, Хью продолжал находиться в странном кошмаре из чувств, вопросов, нахлынувших вперемешку, общей панике… «Хватит, — холодный голос в голове прозвучал как хлопок. — Прекращай».       Будто голос отца возник в его голове, и при нём уже не хочется паниковать, сжимать и копошиться. Зачем? Разве это что-то изменит? Разве эти ненужные движения помогут ему? Разве паника, вопросы хоть кого-нибудь вытаскивали из проблем? Паника нужна ему вообще? А нужны ли эмоции ему вообще?       Хьюберт выдохнул и медленно, тягуче, как воняющая резина, откинул голову назад и вытянул ноги. Смотрел прямо на кровать, письменный стол рядом, книжные полки и кассетоприемник под маленьким телевизором — подарок его отца на пятнадцатилетие. Шумно сглотнул, прошептал ещё раз «Успокойся», хотя в голове отчетливо звучало «Заглуши, затопчи ногами и больше никогда не смотри вниз, не слушай, что там внизу. Оно тебе ни к чему, из-за них лишь потеряешься». Приглушенный дверью голос, ласково — отчего Хьюберту стало вновь не по себе, — попросил сына помыть посуду и забрать рюкзак, оставленный у порога, и ему ничего не оставалось, кроме как подняться на ноги. Висок закололо, но он его проигнорировал, спускаясь по лестнице. В голове будто что-то перестраивалось, а новые мысли, ранее посещавшие лишь в ссоры с отцом, наполняли его до конца дня.       «Слушай отца — это позволит тебе не быть в этой странной панике. Вдумчиво и холодно, как делает отец, с юмором и терпеливо, как делает отец, злостно и… Без слез, как делает отец».       Подходя к школе на следующий день, Хьюберт почувствовал тупую боль в голове. Когда ноет лобная доля, это не сулит чего-то страшного, но и хорошего не предвещает. Потирая переносицу и жмурясь от палящего солнца, что неожиданно резко снизошел до их города, Хьюберт поднялся по ступеням. Ища глазами Бетти, чтобы как следует показать остальным уже в который раз, кому эта красотка принадлежит, и что он такой же, как они, он взглядом наткнулся на неожиданную фигуру.       — Чего…       «Девственная сучка», как хотел назвать её Хьюберт, стояла и, опираясь на поручень, деловито смотрела в газету. Та же юбка по колено, застегнутая до шеи рубашка и короткие волосы, обрезанные неровно, да ещё и сильно вьющиеся. Хотя, вот её кудри очень напоминали структуру волос Джексона, разве что у неё завитки более крупные, однако это было единственное, что привлекло Хьюберта, пусть и отдались характерной болью, словно задели свежую рану.       И зачем это чучело, подумал Хьюберт, перешло к ним в школу?       Однако подобная независимость так сильно выделяла её, эта распирающая харизма, отчужденность от остальных показались Хьюберту даже знакомыми. Ведь они оба так или иначе отрезаны от общества, но вот Хьюберт находил с ним общий язык. А она… Она явно не станет их полноценной частью. Девчонка, видимо, сама его заметила, потому махнула рукой и шагнула навстречу. Хьюберт хотел сделать вид, что не заметил её, но их взгляды пересеклись.       «А у неё красивые глазки, — на секунду подумал Хью».       Он заметил золотой отлив в глазах, который приятно смешивался с карим оттенком, странную походку, словно вприпрыжку, и невероятно широкую улыбку. Как она вообще могла так вести себя, когда её ждали шесть уроков и дополнительные занятия на выбор? Разве можно было вообще радоваться хоть чему-то здесь? Девчонка всё же приблизилась к нему, и Хьюберт покосился немного за неё, делая вид, будто ждал кого-то.       — Чего тебе? — бросил Хьюберт, явно чувствуя обиду за поступок этой чертовки, сжимая лямку мешка-рюкзака.       — Леа Томпсон, — она протянула руку, на которой красовались нелепо нацепленные браслеты, — будем знакомы. Хьюберт хотел пройти мимо, что было бы в его стиле, но вдруг что-то дрогнуло внутри. Её немного глуповатое выражение лица, натянутая улыбка… Что вообще у неё на уме? Наверное, поэтому он пожал ей руку в ответ, не изменив грубости лица.       — Хьюберт Рейз, — он довольно быстро расцепил руки, чувствуя странное отвращение. Недолго думая, он повернулся и поднялся по ступеням, но Леа тут же пошла за ним, стараясь успеть. Хьюберт усмехнулся, видя, как за его один шаг она делала два. Даже захотелось спросить её о чем-то, что первым пришло на ум. — Откуда ты? Новенькая?       — Да, резко переехали, пришлось переводиться, — ответила Леа и потянула руку к нему, когда они подошли к шкафчикам. — Джинсовка твоя или отцовская?       — Моя.       — Круто… А я вещи с распродаж ношу, — она потерла пальцами его рукав, словно тот мог рассыпаться. — Знаешь, там порой что-то классное продают, а порой бабушкины трусы вместо нормальных шорт. — Ну, у меня она единственная, недавно купили, — намеренно подчеркнул Хьюберт, расплылся в юношеском хваствовстве, но тут же ощутил движение в кармане. Леа пыталась залезть в него рукой и ей почти это удалось. — Эй, что ты…!       — Так-так, шпаргалки! — она выхватила клочок бумаги, быстро разворачивая его.       Хьюберт хотел выхватить записку отца из её рук, но Леа тут же отбежала, утыкаясь носом в листок. Хьюберт решил не драться за одно слово, написанное там, и искал ключ от школьного шкафчика, наблюдая за Леей. Спустя пару секунд она ткнула его пальцем в спину и выставила записку прямо перед лицом.       — Что это? – она внимательно пригляделась, даже слегка нахмурилась.       — Седативный препарат, — вздохнул Рейз, дергая рюкзак за лямку и пальцами бегая на одном месте, — учу названия и характеристики, так, на будущее.       — Я кстати видела уже такое название, — начала Леа, пальцами поглаживая бумажку. Хью хотел ответить, что это лишь его маленькая терапия, но Томпсон перебила. — Я стою на учете в психбольнице.       — А в какой, если не секрет? — невзначай поинтересовался Хьюберт.       — Далеко отсюда, — посмотрев в сторону, ответила Томпсон, пальцами сжав бумажку так сильно, что ему показалось, будто она её порвет.       — Не трентовская?       — Нет.       Хьюберт ничего не ответил и быстро выхватил бумажку. Леа недовольно ойкнула и потянула руки обратно, но он с самодовольной физиономией покачал листом, высоко подняв руку. Томпсон закатила глаза, бросив попытки дотянуться с самого начала, и открыла свой ящик.       — Ну ты и дурень.       — Говорит сумасшедшая, которая вчера предлагала свое тело. У тебя, небось, даже грудь не выросла толком.       — Рассказывает мне человек, трюхающий главную чирлидершу, — фыркнула Леа, вытаскивая учебники и быстро заправляя волосы за уши. — Поверь, она к двадцати пяти уже высохнет!       Рейз оглянулся, заметив царапины на внешней стороне запястья, случайно показавшегося из-под кофты. Увиденное заставило его ненароком потянуться к руке, рассмотреть ещё раз, но он себя сдержал. В голову закралась мысль, что браслеты и длинные юбки Томпсон носила не просто так.       — А ты будто нет? — усмехнулся Хьюберт, не подавая виду и с грохотом закрывая дверцу.       — А я… — Леа остановилась, закусив губу. — Я выздоровею.       Она не дала ему ответить и быстро умчалась в толпу, а Рейз остался один у шкафчиков. Только потом он глухо рассмеялся , когда уже шел по коридору к кабинету, так и не дождавшись Бетти. Убежала Томпсон и от разговора, и от него самого неспроста: листочка Хьюберт не нашёл ни в карманах, ни, тем более, в рюкзаке.       «Она… — подумал он, пока миссис Растри старательно и заунывно читала чье-то стихотворение, а Леа записывала чуть ли не всё, с нетерпением и гоночным азартом смотрела на преподавателя и постоянно болтала ногами, будто бежала куда-то. — Она чудная. Конечно, только у страдающего слабоумием на такую встанет, но дружить с ней… Да, наверное, можно».       В один момент, уже после выпуска из школы, он собрал вещи и покинул отцовскую квартиру. Покинул с большим сомнением, даже страхом, но, сняв на нынешнюю, ощутил странный вкус. Вкус, что перед ним уже весь мир и он наконец-то мог уехать отсюда, сильно поглотил его: уже на третьем курсе в университете он вновь собирал вещи, но теперь с большими целями. Рейз жаждал вырваться из отцовских оков, думал позвонить матери и погостить у неё немного. Перед ним столько всего, так к чему уныло сидеть дома? Хьюберт купил билет на поезд, думая, что подтянет успеваемость в университете позже, а сейчас лишь вдохнет свободу на пару дней и обратно. И было так, как хотелось, пока он не натолкнулся на свежую газету.       Пучина вновь вернула его обратно, пару дней он перевозил вещи на свою квартиру, посвященные как отцу, так и деду. Желанная свобода превратилась в сплошные отговорки, переносы на завтра и тоску по отцу. А потом? Потом он забыл про так и не попавший на язык вкус, что-то бьющееся внутри, продолжавшее стучать в закрытые Хьюбертом двери.       Позже его вызвали к нотариусу для заполнения документов на передачу наследства. Тогда Хьюберт лениво покосился на эти попытки поделить скромное имущество, крутил ручку и поглаживал колено в клетчатых брюках, более обтягивающих, чем отцовские. Несмотря на гул противоречий и нелепиц в голове, он с самого начала процесса прикидывал в голове, какие документы попросят при приеме на работу. Но осознавать произошедшее в восемьдесят седьмом Хьюберт боялся. Никакой доброжелательной улыбки, тонких бровей. Никаких шуток, упреков, запертой двери, разделения, что позволено, а что должен.       Он ощущал свободу на словах от скорбевшей матери, бумажках на наследство, а внутри… Образ, заложенный, словно семечко, взросший на почве пубертатного периода и ставший молодым деревом к двадцати четырем годам, не был мертв. Он продолжал цвести, ежегодно давать свои плоды, ежегодно корнями впиваться в сердце и подчинять его себе. Хотел ли Хьюберт вырваться? Пожалуй, где-то на подкорке сознания, где-то так глубоко, что до этого нужно было дойти, да. Но Рейз пока не готов пересечь эту черту.       Или же…?