Убийство образов

— Так, а теперь в обратном порядке попробуешь? — ласково попросила Эвелин, указывая на бумажные цифры. Рука Стена на пару секунду застыла в воздухе, пока мозг обрабатывал информацию, но скоро медленно потянулась к столу. Движения механические и медленные, Харпер наблюдала за ними с пристальным вниманием. Подперев рукой щеку, она не могла сдержать радость, видя, как Стен раскладывал цифры от десяти до одного. На секунду он остановился, наклонившись ниже, из-за чего его седые волоски на макушке стали ещё более заметны Харпер. «А у Нэйта ещё светлее, — вспомнила она и вздохнула пуще прежнего. Образ Нэйта заставил её невольно задуматься и сравнить его со Стеном. — Они оба такие чудные, когда в хорошем настроении. Так и хочется видеть в них лишь маленьких детей, пусть они уже давно выросли, — подумала она, записывая результаты приема в карточке Стена. Ей захотелось потрепать его по голове, как однажды позволил Нэйт, но она не рискнула». Несмотря на разрешения Паттерсона себя трогать — что осуществлялось при осмотре, — Эвелин тревожила его частая отстраненность в разговорах. Изначально она считала это периодом адаптации, который проходит через неделю, но… Период затягивался уже на вторую и третью недели. Она рассматривала разные ситуации, которые могли заставить его ещё больше отвернуться от окружающих, и самой главной причиной стала сама тринадцатая палата. Маленькая, сухая, тихая, с парой ламп, одноместной кроватью и тумбочкой. Нэйта будто определили в одноместную тюремную камеру для самых опасных заключенных, но он никогда не был даже похож тех, кто находился в изоляторе. Он вечно сидел в одиночестве, что могло способствовать ухудшению его галлюцинаций — или, как часто их называл Хью, фантомов, — и позволить шизофрении перейти в запущенную стадию. Эвелин даже не заикалась о смене палаты, ответ очевиден, но старалась задерживаться у мальчика подольше, проводить с ним не сорок пять минут, а хотя бы час. Особенно остро встала проблема после его срыва на первой прогулке. Эвелин хотела обнять его, даже не заметив, как ушел Хью. Нэйт не прекращал вопить, и, когда Харпер притянула его за плечи, её силой оттолкнули. — П-позовите т-того… — всхлипывая, произнес Нэйт. Плечи активно затряслись, Харпер перепугалась, считая его частый пульс. — Того доктора, Хью. В голове пестрел этот момент, потому что услышать это имя от Паттерсона не менее необычно. На сразу загоревшийся вопрос: «Откуда он вообще его знает?» Эвелин прикинула, что могла обратиться к Хью во время сдачи крови. Дежурные также могли поздороваться с Нэйтом, в туалет или когда Хью относил завтрак. Что менее вероятно, так это то, что Хью сам сказал ему имя. Конечно, Харпер верила в первую версию, так как была её непосредственным участником, но всё равно держала эту ситуацию в голове, как доказательство отсутствия у Нэйта общения, из-за чего он ненароком хотел сблизиться с единственным представителем его пола – самим Хью. — Ми-ми… — промычал Стен, резко махнув рукой. — М…Ми… Эвелин дернулась, перестала задумчиво подпирать подбородок рукой и посмотрела на цифры. Она засияла, чем прежде, потому что всё было в правильном порядке. Ранее Стену тяжело давалось это упражнение, так как в больнице он находился недолго, но сейчас его прогресс был особенно заметен. Приглядевшись, Эвелин заметила, что цифры шесть и семь перепутаны. Она указала пальцем на две цифры и поймала бодрый и осознанный взгляд Стена, который, казалось, никогда не менялся из-за болезни. — Ты уверен? Стен наклонился к цифрам и пальцем указал на шесть. — Ты уверен, что она будет тут стоять? — воскликнула Эвелин, быстро посмотрев на его макушку. И правда, волосы у Нэйта не отдают желтизной. Стен замер на несколько секунд, но после тут же поменял их местами, водя руками как деревянными дощечками. На этом их занятие было окончено, и Эвелин похвалила его, невзначай про себя отметив, что его номер как раз 76609. Оставшись одна в кабинете, она накрутила на пальцы провод телефона, невесомо коснувшись вдавленных цифр. Она могла позвонить только персоналу больницы — такие же телефоны стояли в кабинете Хью, ординаторской, сестринской и на регистратуре. Было очень удобно, если вдруг ты что-то забыл в одном месте. Достаточно одного звонка и Лесли или Уилл занесли бы вещицу прямо в твой кабинет. Один звонок был в ординаторскую с просьбой полить цветы по просьбе Зои, второй — в регистратуру, где Эвелин попросила вытащить её курточку на видное место, так как через полчаса её смена заканчивается, а третий — специально Лесли в сестринскую, где Эвелин узнала насчет сортировки препаратов и нужна была ли с ними помощь. — Пока не надо, ты отдыхай лучше, — медленно ответила Лесли, явно увлеченная разбором таблеток по контейнерам. — Мне ещё полчаса тут сидеть, я уже не знаю, что делать, — грустно рассмеявшись, ответила Эвелин. — Может, я тебе хоть компанию составлю? Просто так посижу. — Не стоит, я тут с Сарой, нам и так места мало. У тебя есть ординаторская, где кто-нибудь, да есть. — Не хочу появляться в общем коридоре, — вслух подумала она, — а то попаду на глаза Хедлстон, она меня на месте прихлопнет. — О да, — протянула Лесли, прекрасно помня придирки миссис Хедлстон к Харпер просто потому, что она не так держала папки, — лучше вообще её за три километра как минимум обходить! Эвелин рассмеялась, и они поговорили ещё минуту, пока Лесли не отвлекли, и ей не пришлось повесить трубку. Харпер откровенно заскучала, разглядывая книги на полках, которые давно не читала, вырезанные цифры и разные пластиковые фрукты. С этой стороны её кабинет больше похож на детского логопеда или психолога. Так или иначе, людей со слабоумием можно было считать детьми, вот только смотрела Эвелин на них не с радостью, а с какой-то досадой — раньше человек всё это умел, знал и активно применял в жизни, а теперь… Теперь вынужден учиться этому заново, тем более в жёсткой и сложной для него форме. «Похоже на бипариетальный синдром, — невзначай подумала она и тут же себя поправила, — только на тот, что используется в неврологии. Не думаю, что синдром задержки плода здесь уместен». А ведь в чем-то они были схожи — бипариетальный синдром (лобный синдром) как раз связан с нарушениями ходьбы, позы, что буквально принуждает человека учиться заново ходить. «Нэйта тоже порой шатает, — вспомнила Эвелин, — да и Хью утверждает, что это гиперкинезы». Она откинулась на спинку стула и наклонила голову в сторону, смотря на настенные часы. «Хью жаловался на раздражающее его тиканье часов… — вспомнила она, прислушавшись. В её кабинете не было никаких посторонних звуков за исключением приоткрытого окна. Однако разве ветер можно считать за звук? Шум, не более, помогающий приглушить собственные разъедающие мозг мысли. — Может, просто купить ему новые?» Эвелин видела проблемы Рейза насквозь, будто смотрела через прозрачную ткань. Хью боялся новизны, которая пришла в его жизнь, затронула все аспекты деятельности кроме личной жизни. Он без конца закрывался, бежал от себя, а заодно и от остальных, всё не мог решиться взять эту жизнь в свои руки, а не перекладывать на кого угодно, только не на себя. Хотя, прошлое давило на него, подбадривало этот омут, учитывая слухи и постоянный торшер перед глазами. И как его отцу вообще удалось купить этот нелепый цветочный абажур в кабинет главного врача? Наверное, чудной был мужчина, жаль только, что, по словам самого Хью, он уже давно умер. Да и у Хью нет личной жизни в той степени, в которой Харпер бы хотелось видеть: он конченый трудоголик, как и Эвелин. Они как няньки друг для друга — подумав об этом, Харпер усмехнулась, — вытаскивают из задниц и таскают по врачам при первой возможности. «А Моррис бы просто домой увез, — она усмехнулась, посмотрев на обручальное кольцо. — Ещё бы причитал дома, что не слежу за собой». Эвелин покосилась в сторону, решила взять первую попавшуюся книгу — она не разбирала полки уже полгода, справочников и её личных вещей накопилось не мало. Вот только вместо книги она разбудила не интерес, а воспоминания. «Джим Баттон и Люк машинист* » — значилось на обложке старой книги. Эвелин не ожидала увидеть здесь её, но сразу предположила, что использовала в ознакомительных целях при работе с пациентами. Однако удивила её не детская книга, а тот факт, что это та самая вещица, которую они с Леей читали с упоением, когда маленькая Эви приходила к ней на ночь. Она сразу вспомнила, как Леа надувала щеки, играя паровоз. Эвелин отчаянно пыталась повторять действия Люка, но получалось слишком ласково и осторожно, на что Томпсон просила подругу играть так, будто ты злишься на весь мир. Как они бегали вокруг кучи подушек, олицетворяя остров, и называли Морроулэнд Неверлэндом в немецкой версии, потому что немецкие корни Эвелин Леа любила больше, чем свои собственные американские. Эвелин закрыла книгу. Стало невыносимо душно от мыслей, мурашки пробежали по спине. Тогда было весело, тогда было хорошо, но сейчас иначе. Она поставила книгу на полку, но ноги невольно подкосились. Стоило приоткрыть завесу её прошлого, только пустить ручеек приятной ностальгии, Харпер разбивалась вдребезги. Неужто до сих пор из её головы не могут выйти эти картины? Видимо, они врезались даже слишком глубоко. — Что же ты со мной делаешь… — прошептала Харпер, неосознанно потянув ниточку на шее. В последнее время она нашла в этом успокоение, перестала теребить пальцы в такие приступы паники или чесать ноги. Казалось, совет Лизи сходить туда стал самым целебным. И как она могла раньше отказывать родителям и не ходить по воскресеньям на утренние службы? А ведь столько ссор было… Тонкий серебряный ворон, замена креста, упал на грудь, она шумно вздохнула и сжала между ладонями. Медленно, стараясь сохранить ровное дыхание, она прислонила его к губам и прошептала что-то невнятное. Про бетонный дом, ботинок миссис Томпсон и то, как набух ламинат на кухне после ухода Эвелин. — Я знаю, что надо было остановить её, Господи, я знаю, — шептала она, прикрыв глаза и пытаясь как можно сильнее расслабить лоб, но продолжала хмуриться и закусывать нижнююю губу. Как будто сама в это не верила, убеждала себя, что предотвратить случивщееся у неё не вышло бы ни при каких условиях. — Упокой её душу… Пусть это не молитва, как заведено, куда важнее было чувствовать, зачем она это говорит. Сейчас грудь надрывисто поднималась, Харпер старалась как можно сдержаннее, как можно строже к самой себе вернуться обратно в состояние равновесия. И как же, черт возьми, хорошо, что только в своём кабинете её собственная вера давала о себе знать, потому что никто, кроме мужа, не знал. Мысль «вот бы вернуться назад, я…» заставила Харпер крепко сжать губы. Почти заплакав, она силой успокоила себя, сжав цепочку в стальную хватку так, что рука побелела, а ногти впились в кожу. Твердое: «Успокойся» сделало свое, она медленно выдохнула и окончательно пришла в себя, поправляя воротник халата. Погладив волосы, она решила избавиться от книги при первой же возможности. Пусть она из библиотеки, она одолжит у Морриса зажигалку и сожжет её к чертовой матери. Моррис спиной встретил её на крыльце, только успев открыть зонт. Эвелин на секунду остановилась, поправляя легкую курточку, и задержалась в стороне, рассматривая мужа. Стоял в своей косухе с шипами под черным зонтом и смотрел куда-то вперед, а дождевые капли стучали по листьям, превращая тишину в набор хаотичных звуков. Наверное, Эвелин оценила бы своеобразие ливня, его романтику и атмосферу, пока бежала бы домой, а вот Моррис с радостью заткнул бы уши, включив по десятому кругу новый альбом… Они вроде Shotgun Messiah, или Эвелин успела забыть? — Моррис, — произнесла она вполголоса и не ожидала, что он, как ошпаренный, повернется к ней, неловко тряхнув зонтом. Эвелин лукаво закусила губу и шагнула вперед, — испугался? — Не заметил, как дверь открылась, — почесав затылок, протянул Моррис и мотнул головой на зонт, — дождь сегодня хлещет хуже обычного. Как насчет юркнуть в машину и уехать отсюда к чертям? — Только если вести будешь ты, — она примкнула к мужу, невольно положив ладонь на его грудь, а второй рукой задела шипы, шикнув. Моррис усмехнулся и аккуратно взял её под руку, ставя зонт ровно над ними. Эвелин не стала упоминать, как в их энное свидание он нес зонт настолько криво, что ей приходилось сильнее жаться к нему. В итоге юбка Харпер сильно промокла, а ладони Морриса дрожали от волнения. И эти два дурака шли так примерно квартал, пока окончательно не промокли и не взбрели по лестнице в квартиру тогда ещё студента Морриса. Впрочем, сейчас низкая темно-коричневая машина, ставшая подарком отца им на свадьбу, ждала, пока два замерзших тела сядут в неё и наконец-то сорвутся с места. Харпер шла, чувствуя себя в полной безопасности под черным куполом, расспрашивая Морриса о планах на вечер, стараясь про работу более не напоминать. Мало ли, к кому сегодня приходили обрабатывать синяки после дежурства Харпера. Ехали они почти в тишине, прерываясь между редкими разговорами о музыке и погоде, которая разыграла свой мрачный спектакль не на шутку. С реки шли темные, почти чёрные грозовые тучи, дождь оставался проблесками в свете уличных фонарей на стеклах, а Эвелин чаще обращалась к серьезному выражению лица мужа, ежели к окружающей среде. Пыталась разгадать Морриса, гладя его руки на светофоре нежно и медленно, будто готовила к чему-то или готовилась сама, спрашивала про цвет белья и намекнула не на наволочки и простыни. В голове Харпер крутился только один вопрос: «Как рассказать ему?». Эвелин была уверена, он спросит. Моррис обязательно повернет её лицо к себе, чаруя мягким ненастойчивым взглядом, и легкими поглаживаниями убаюкает жену так, что она уткнется ему в плечо и всё-всё расскажет. А ведь так он вытащил из неё признание в ответных чувствах и неудивительно, что Моррис не перестал пользоваться подобной махинацией. И Харпер знала, что сдастся, но продолжала выслеживать его действия, слова и тон, будто нарочно хотела оттянуть это момент. — Иди сразу в душ, я пока подумаю, что приготовить можно. Моррис стянул косуху и закатал рукава, но Эвелин ловко взяла развернула его к себе. Она поднялась на носочках так, что теперь касалась носом чужого. — Составишь мне компанию? — понизив голос, спросила она, и искренне надеялась, что Моррис поведётся. — Эвелин, иди в душ, — с нежностью отпихивая жену, протянул Моррис, отводя голову в сторону, — я твои уловки знаю. Эвелин цыкнула, надула губы и потянула руки к воротнику мужа. Пока тот пытался снять её кисти, она расстегнула ему пару верхних пуговиц и с чувством частичного удовлетворения пошла в спальню за нижним бельем. На самом деле она не знала, как вести себя. Не знала, что будет делать Моррис, продолжит ли он спорить про Уилла и Хью, взбесится насчет недавнего приступа Леи. Они и так почти не виделись, общались по запискам, оставленным дома, и спали в холодных постелях, так как их родное тепло в это время откачивало больных или вызывало медсестер обработать раны. Безусловно, это давило и на миссис и мистера Харпер, что понижало их либидо, и даже провокации Эвелин не помогали. Закрывшись в ванной, она устало посмотрела в зеркало, замечая морщины, образовавшиеся на переносице и лбу. Она попыталась разгладить их пальцем и вымученно подняла уголки губ, стараясь ободриться: нет, она не должна пускать всё на самотек, в том числе и себя, как сделала Лизи, а наоборот. Выдохнув, Эвелин прикрыла глаза на пару секунд и не пожалела, что взяла любимый комплект пижамы. Стоило Эвелин выйти из ванной, расчесывая волосы, и пойти по направлению к дивану, муж присвистнул. Она усмехнулась и нарочно покрутилась, демонстрируя короткие шорты и тонкую атласную майку. Она поправила бретельку и так улыбнулась, будто их личная жизнь не была нарушена работой и сейчас всё прекрасно. Ей хотелось в это верить, как ни во что другое. — Что с тобой сегодня? — не выдержав, спросил Моррис и с интересом покосился на неё. — У нас случаем не годовщина? — Нет, — усмехнулась Харпер, рассматривая ужин, выставленный на стол. Эвелин знала, даже не попробовав, что всё безумно вкусно, и она с радостью утащит это в гостиную. Моррис готовил намного лучше, зато она знала всю аптечку наизусть. — Настроение такое. — Мне очень нравится это настроение, — он взял её чуть выше талии и притянул к себе. — А если бы ты вышла без пижамы, я бы… — Моррис! — наигранно возмутилась Эвелин, и не отрицала, что выглядела немного глупо. Глупо хотя бы по тому, что она чуть ли не садилась на колени перед Моррисом, а ему хотела связать руки; сама клала его кисти себе на талию по дороге домой, но от любых пошлостей сейчас отнекивалась. Так сильно мечется между двух огней? Но есть ли названия у этих двух чувств? — Ты сама начала эту шутку с заигрываниями. Про белье говорила, предлагала душ вместе принять, теперь в этом… — не сдержавшись, он запнулся на упоминании пижамы, ведь шанс того, что это короткая прелесть будет надета в обычный будний день, была равно нулю. Впрочем, сегодня из строя вышло абсолютно всё. — Неужто ты меня отвлечь пытаешься от чего-то или просто скорее в постель затащить? Она неоднозначно хмыкнула и забрала тарелки с пастой. Моррис недовольно цыкнул: они опять ели не за столом, но он почти никогда не дрался с ней за место ужина. Что было поделать против этой красоты? — Я думаю какую-нибудь комедию включить, — Эвелин невольно наклонилась к пасте. Сильно пахло сыром и томатами, отчего Харпер прикрыла глаза, наслаждаясь. — Как же это вкусно… — Я мог бы научить тебя готовить, — вытирая руки и наполняя бокалы соком, ответил Моррис. Эвелин поставила еду на стол в гостиной и поправила шорты, что не укрылось от его глаз, и плюхнулась на диван. Моррис по-доброму усмехнулся, невольно покачал головой, когда Харпер повернулась, чтобы увидеть реакцию. Она положила голову на спинку дивана, подкладывая под спину подушку, и на секунду прикрыла глаза. Хорошо дома, спокойно. Здесь нет ни больницы, ни работы, ни остальных людей, только она и её муж. Говорят, каждый дом пахнет по-своёму, но Эвелин уже так привыкла к этой квартире, что её обоняние не реагировало. Весь остальной мир и правда остался за входной дверью, не мешая и не делая попыток лезть в её жизнь. Однако разговоры с Моррисом, всполохи его ревности и латентной ненависти к Лее были будто струей внешнего мира, сочившегося через глазок двери. И Эвелин мечтала о том, чтобы такие ссоры случались как можно реже. Ругаться из-за разбитой тарелки? Хорошо. Не поделить упаковку чипсов? Отлично. Заговорить о Лее? Никогда. — Так что думаешь? — нежные руки разбудили её из легкой дремы и Эвелин, немного проморгавшись, открыла глаза. Моррис поцеловал её нос и сел рядом, поправив любимую серую футболку. — Хочешь, будем на общих выходных готовить вместе? — Они случаются слишком редко, — пожав плечами, ответила Эвелин и тут же ткнула его в щеку округлым кончиком вилки, — тем более, мне не по душе стоять у плиты. — Эх ты, женушка, — Моррис тоже взял вилку и ткнул её в ответ, — а кто будет заботливому мужу после работы ужин подавать? — Доставка, — метко ответила Эвелин и взяла со стола тарелку. Моррис потрепал её по голове и посмотрел в телевизор, не скрывая ухмылки. Наверное, в этом и была его любимая жена. Эвелин накручивала макароны на вилку, даже стащила кусочек томата у мужа, пока он отвлекся на сок. Моррис, естественно, всё видел и скрестил руки, сказав, что она могла попросить нарезать ей побольше овощей. Однако Эвелин лишь покачал головой, и муж мягко улыбнулся: сегодня Харпер слишком горячо хотела флиртовать с ним, что было подозрительно. Нет, она не ханжа, но Моррис привык читать по глазам, когда она хочет, но не будет говорить из принципа. Эвелин хотелось, чтобы за ней немного побегали, попробовали добиться даже в постели, возможно, настойчиво и грубо. Учитывая характер Харпера, здесь у обоих откликались детские травмы, которые стали их чарующими слабостями в глазах друг друга. А если что-то меняется снаружи, значит, что-то меняется изнутри. По крайней мере, Моррис заметил, как Эвелин постоянно отводила взгляд, однако открыто об этом пока не говорил. Ели они в тишине, изредка обмениваясь смехом и тычками вилкой. — Эви, если ты сейчас же не прекратишь, — пригрозил Моррис, не сдерживая ухмылки, — я… Он задумался, на что Харпер засмеялась, ткнув его ещё раз. После резкого настойчивого поцелуя ей пришлось самой отодвинуть мужа и пообещать, что кончик вилки его больше не тронет. Когда серия ТВ-шоу подходила к концу, Эвелин почти доела и зацепила вилкой дольку томата. — Хочешь? Он приоткрыл рот, потянувшись вперед и, забрав кусочек, задержался взглядом на Эвелин. Моррис пристально посмотрел на неё, Харпер тут же отвернулась к телевизору, будто не заметила, но чувствовала его взгляд на своей шее и щеках. Показалось, что в этой тишине, повисшей на мгновение, время остановилось окончательно. Она размеренно дышала, делала вид, что увлеченно смотрела телевизор, однако перед глазами плыло, а муж всё никак не отворачивался. Моррис медленно заправил ей прядь за ухо, коснулся виска и провел пальцем по щеке к челюсти. Уже убрал свою тарелку. В итоге Харпер не выдержала, зная, что идёт у него на поводу, опустила посуду, сжав её пальцами, и повернула голову в его сторону. В глазах стоял вопрос, который задавать она бы не хотела: «Зачем ты это делаешь?». — Ты выглядишь такой уставшей… — гладя плечо, произнес Моррис. Как будто она пряталась и от него, и от себя, но хотела открыться ему и сразу. Казалось, книжка в её кабинете стала последней каплей, но Эвелин хотелось убедить людей вокруг, что никой эмоциональной привязанности к прошлому у неё нет. Возможно, она просто боялась сделать этот последний, решающий шаг в непроглядную бездну, от которой постоянно бежала, но её подсознание наталкивало на это, подавая знаки окружающим. Это белье Эвелин и сама не знала, почему выбрала, и эти разговоры, и игривое настроение… — Просто в последнее время много навалилось, я стала рассеянной. Эмоции спутаны, но, думаю, мне нужно просто хорошенько выспаться, — оправдалась она, опустив взгляд, чтобы мешки под глаза были не так сильно видны. Конечно, она заметила, что выглядела потрепанной, ведь собственный стресс из-за Леи никуда не делся, а лишь усиливался с её маниакальным эпизодом. — Эвелин, не обманывай меня, — настоял Моррис, положив руку на плечо. — Ты правда думаешь, что я поверю в такие отмазки? Ты не из тех людей, которые будут так уставать от обожаемой работы. Ты опять взяла переработки? — Просто… Моррис, всё сложно, — отмахнулась Эвелин, сильнее сжав тарелку. — Что-то случилось с Леей, да? И когда у неё опять приступ был, осталась после работы с ней именно ты, да? — продолжил Харпер, полностью развернув к себе. — Ты никогда не говорила мне, чем вы связаны, хоть мы с тобой уже не любовники на вечер, а семья, в конце концов. Сколько ещё я должен ждать, когда моя жена скажет мне, почему она изводит себя ради какой-то мелкой девчонки? — Моррис! — возмутилась она на фразу «мелкая девчонка». — А что я сказал не так? Эвелин, посмотри на себя! — он взял её за щеки, приближая к себе. — Детка, ты похудела за последнее время, кожа стала ещё тоньше, глаза покраснели… Ты же отказалась от части пациентов из-за нервного срыва, так зачем сейчас опять приводишь себя к этому состоянию? Моррис отчаянно посмотрел на неё, и Эвелин не смогла отвести взгляд. Когда в родных глазах так много волнения, которое заставляет ноги подкоситься и выдать всё, что на душе, по первой просьбе, она не могла отворачиваться Она уронила тарелку на ноги, сложенные в позе лотоса, и, не заметив, как крепко сжала его руки, вдруг зажмурилась. Морриса явно сильно царапали, но ему было не до этого, когда он пальцами гладил её уши, терпеливо ждал. Харпер не могла ничего поделать, ведь муж полностью разгадал её. Как она могла подумать, что такой глупостью, как флирт, можно переиграть его? Нет, Эвелин лишь надеялась, что разговор можно будет оттянуть, оставить на завтра, на потом. Но книгу она хотела бы сжечь и перестать зависеть от Леи именно сегодня. При мыслях о Томпсон она закрывала глаза и отворачивалась от диалога. Каждый раз, когда она решалась признаться себе в одной тайне, связанной с этой эмоциональной девочкой, одной ужасной и неисправимой тайне, она оттягивала, придумывала оправдания. А Моррис, даже если отнекивался, гораздо быстрее и сильнее выплескивал всё, что было у него на душе. Он сразу говорил, если что-то шло не так, набрав достаточно доказательств. «Наверное, он мог бы быть с более любящей женой, которая говорила бы сразу и как есть, — подумала про себя Харпер, чувствуя маленькие иголки, впившиеся в спину и не дающие даже шелохнуться под натиском Харпера, — и жил бы он в правде и большой-большой любви». Моррис погладил пальцами её лицо, тихо выдав. — Харпер, прекращай эту каторгу и стань собой, стань моей Эви. Хватит юлить, просто расскажи мне. — Моррис, это не стоит нашего времени, — покачала головой Харпер, но воспоминания двадцатилетней давности уже заиграли красками, — нам хватит и того, что Леа была в моей жизни какое-то время. Мы просто с ней поссорились, и конфликт привел к такому раскладу. Конечно, она врала. Моррис резко и жадно поцеловал её, даже не давая возможности продолжить череду недоговаривания. Он собственнически завладел её губами, прижимая к себе. Харпер опешила, но не успела даже прикрыть глаза, как Харпер уже отстранился. — Знаешь, твои слова звучат так же, как если бы я после подобного сказал: «Это лишь приветственное объятие, оно ничего не значит». Эвелин, — он не унимался, решительно поймав её взгляд, — я не прошу тебя рассказывать всю историю в полной хронологии, но я, как твой муж, не могу больше выносить этих мазохистских наклонностей. Кто из нас однажды воскликнул: «Если ты, Моррис, любишь бить их, пускай, но мне хочется верить, что ты расскажешь мне, что чувствуешь, когда слышишь их крики»? Эвелин, не опустив взгляд, но опустив руки, перестала царапать Морриса и собралась с мыслями. Так или иначе, ему это нужно. Моррису была нужно, чтобы Харпер открылась, и ей от этого стало только больнее: он ведь так любил её, но не знал, при каких обстоятельствах она вообще проявила к нему симпатию. — Всё началось ещё с детства. Мне тогда было лет пять или шесть, я точно не помню… — подняв тарелку, Эвелин решила поставить её на стол и случайно обратила внимание на часто открытый шкафчик в гостиной. — Налей виски, пожалуйста. — Эвелин… — Моррис, я попытаюсь объяснить тебе хотя бы часть, но мне тяжело, — перебила его Харпер. Моррис молча встал и вытащил наполовину пустую бутылку, поставив на стол. Принес два стеклянных маленьких бокала, какие Эвелин подарила на их первое Рождество, разлил алкоголь. Харпер тут же сделала большой глоток и выдохнула, чувствуя приятное жжение в горле. Как будто на секунду узнала в себе черту Хью, который попивает свой крепкий кофе и курит сигареты. Огромное, нескончаемое чувство вины, которое миллион людей так и глушат чем-нибудь, что горче и ядрёнее их горя. Но нет ничего, что могло бы заглушить этот пожар, даже огонь в их собственной глотке. — Мы с Леей дружили. Знаешь, это была детская и наивная дружба, которой, наверное, не было бы, не ходи наши родители в церковь, — начала Эвелин и легла на предоставленное Моррисом плечо, чувствуя плед на ногах. Она смотрела вперед в молчавший телевизор, разводы сырного соуса на тарелке и грёбаные стены, цветы на которых давали уже не тепло, а воспоминания, что в её детской комнате были точно такие же. — Я тоже ходила и первое время мне там не нравилось. Случайно увидела Лею — она тогда была в потрепанной юбке, держа за руку свою мать. Я не знаю, может быть, она ходила туда ещё какое-то время… Эвелин не рассказала всю историю. Не смогла, её сердце не выдержало натиска сначала алкоголя, приправленного льдом, а потом и жгучих воспоминаний о ботинке, домашнем лимонаде и строгом лице шерифа. Она периодично поднимала на мужа взгляд, ища сочувствия, и находила его. Моррис внимательно слушал, его брови и губы вздрагивали на каждое страшное слово, над которым трудилась Эвелин, руки сжимали её крепче, когда она просила, и отпускали, если ей нужно было отойти в ванную и сдержать рвотный позыв. Даже чувство, что её сейчас вывернет наизнанку, осталось при ней спустя столько времени. — Эви… — такое короткое и родное, единственное, что смог выдавить Моррис, когда Харпер замотала головой сама себе и уткнулась ему в грудь, попытавшись отдышаться. — Ты такая молодец, что поделилась. Я так горжусь тобой, мое солнце. — Моррис, я больше не могу, — чувствуя, как слезы поступали к глазам, а ком в горле увеличивался, она сделала ещё один большой глоток из стакана, игнорируя головокружение. — Я пока не готова рассказать, что потом было... — И не надо. Ты не должна, Эвелин, мне хватит и этого, — он погладил её спину, плечи и прижал к себе, даже не боясь, что бокал с виски в её тонкой ладони прольется на диван. — Эви, ты же знаешь, что не виновата. Но в голове пульсировала одно предложение: «Я смогла». Харпер хотелось кричать, вопить об этом на каждом шагу, вскинуть руки и тут же прижаться к мужу сильнее. Эмоций много, неимоверно много, выпускать такое за один раз, может, и было ошибкой, зато какой… Сколько свободы она приобрела, когда вырвалась. Она вырвалась из осознанной клетки, дала хоть кому-нибудь спасти себя. — Да, — сиплым голосом ответила Эвелин. — В этом я не виновата, но в том, что не уберегла её в дальнейшем от этого, моя вина есть. — Нет, Эвелин, это было уже дело Леи, а не тебя. — Моррис, её паническая атака… — прошептала Эвелин, но её голос всё равно дрогнул. — Рано или поздно срыв бы произошел, кому как не тебе знать это? — покачал он головой, и его голос стал мягким и тягучим в ушах Эвелин. Словно Моррис нарочно ласкал её словами, утешал и лелеял, ведь она — его сокровище. —Твоя заслуга в том, что ты позвала на помощь, ты не смогла бы заставить забыть Лею об этом случае. В конечном итоге она всё равно стала бы такой. Жаль только, что она оказалась в нашей больнице и теперь растравляет тебя ещё сильнее. Эвелин не смогла ответить, чувствуя большое тепло в любимых объятиях и жар от алкоголя. Последняя строчка осталась для неё в тумане, она не распознала её да и не видела смысла. Эвелин слабо моргала и в один момент, когда Моррис продолжал что-то говорить, Харпер сделала ещё глоток, полностью опустошая стакан и с звоном ставя его на столик. — Тц, нельзя было тебе позволять так много. Завтра голова разболится, — погладив её по макушке, покачал головой Моррис. — Это не критично, — игриво произнесла она, переменившись, вставая на колени и цепляясь за плечи. — Ты ведь не забыл, что на мне? Ком в горле уменьшился и на время полностью пропал, оставляя её наедине с мужем. Так в чем проблема…? Эвелин было жарко и так хорошо от поглаживаний, что хотелось поскорее снять даже тонкую пижаму. Казалось, после раскрытия таких тайн должно стать легче, но в тот момент, будучи опьяненной, Харпер не могла точно ответить себе на вопрос: «А отпустила ли я ту ситуацию с Леей?». В её разум вторглась лишь одна идея, благодаря которой она полностью оперлась на плечи Морриса и покачала бедрами. — Эвелин, господи, — протянул он, невольно сделав ещё глоток. — Давай мы пойдем спать, как ты и хотела? Не стоит, Харпер. Эвелин несколько секунд анализировала сказанное мужем, пока не нахмурилась, отвернувшись. Её щеки были красными от виски, ноги дрожали от опьянения, а волосы растрепались ещё хуже. Моррис заботливо коснулся её талии, будто хотел достучаться до неё. Могла ли Эвелин переборщить? — Ты не знаешь, как быть, я это вижу, — продолжил муж, принимаясь поглаживать её бока успокаивающими движениями. Харпер зарылась в область шеи, желая спрятать лицо и душу, мечущуюся из стороны в сторону. — Детка, но сейчас это будет лишним для нас двоих. Я не хочу, чтобы любой секс потом напоминал тебе об этом разговоре. Эвелин промолчала, медленно и кротко кивнула, будто клюнула носом. Она понимала, что Моррис прав, но невероятное желание деть себя хотя бы куда-нибудь, справится с этими эмоциями так переполнило её, что она поддалась. Поддалась порыву, который направил её вперед, в вечно покрытые мозолями руки, к мятному запаху дезодоранта, коротко стриженым волосам и смуглой коже. Моррис хотел добавить, но Эвелин притянула его за воротник футболки и села на колени, прижимаясь. — Ты сегодня гораздо сильнее меня, Моррис. Спасибо. Харпер быстро задыхалась, находясь в космосе, а Моррис стал единственным, в ком можно было раствориться. Наверное, она не осознавала, как из одной зависимости рискнула броситься с головой в другую, но уже более притягательную и чарующую словами.