Убийство образов

Когда сверчки начали стрекотать на улице, Леа с Эвелин уже лежали под куполом простыни, подвешенной над кроватью, вооружившись фонариками. В середине июля было привычно жарко, потому окно было раскрыто нараспашку, выходя в темный-темный задний двор, которого Леа ужасно боялась. Мало ли, какие чудовища могли показать свои острые клыки во тьме! Эвелин боялась не страшных чудовищ, поэтому Томпсон часто прижималась к ней, стоило ветке ударить в окно от ветра. Громкий звон пожарной машинывыбил Лею из колеи, так что теперь она устроилась между ног маленькой Харпер с фонариком и шепотом читала книгу. Эвелин молча уткнулась ей в макушку, любовно обвив руки вокруг живота. Как же здесь спокойно, не слышны постоянные телефонные разговоры, запах сигарет Эвелин никогда не чувствовала. Намного лучше, чем дома! Жаль, что остаться тут навечно никак не получалось, так что ей оставалось лишь надеяться на максимальную продолжительность таких моментов. А здорово, что миссис Томпсон, несмотря на очень помятый вид и уже сильную хромоту, благосклонно разрешила маленькой Харпер переночевать у подруги. — Эви, это точно монстр! — вдруг запищала Леа, когда услышала скрип половиц на первом этаже и чьи-то голоса. — Леа, это просто твои родители, — она заботливо погладила её по голове. Оказалось, что Томпсон не такая смелая, как думалось ей сначала. — Давай лучше читать. Мне кажется, что Джим до Города Драконов не доберется… — Главные герои всегда добиваются своего! — замотала головой Леа. — Вот бы в этом Городе была бы какая-нибудь красивая девочка… — А как же принцесса Ли Си? Если они её спасут, может быть, Джим даже… — протянула Эвелин, защекотав бока Леи. — Женится? Ну нет, точно не на ней! — она засмеялась и заерзала, вовсю пытаясь выбраться из цепких лап подруги. — Эвелин, ну хватит! Ахах! Однако та не выпускала и наигранно хмурилась, спрашивая, что такое с Леей и может лучше позвать её мать — вдруг бедняжке стало плохо! — но вскоре сорвалась и засмеялась в ответ. Два звонких голоса вместе пронзили стены и о том, что родители Леи на самом деле всё слышали, Эвелин подумала только в тот момент, когда дверь приоткрылась. — Девочки, а ну-ка тише! — голос миссис Томпсон показался сиплым, а силуэт чуть сгорбленным. Даже шарфа Эвелин не разглядела, смотря на женщину через дырочку в простыни. — Ладно, мам, — шепнула Леа, но они зналив мать знала, что с шёпота на звонкий голос дочь перейдёт достаточно быстро. — Ложитесь спать, уже поздно, — выдохнула «дрожжевая» тетушка — уж больно полюбила Эвелин, её так называть — и в голосе показалась хрипотца. — Иначе отберу фонарики. — Ну мам, последняя страничка! — взвыла Томпсон, замотав ногами. Только Эвелин удерживала её, не позволяя случайно упасть с тесной кровати, где двум малюткам повезло умещаться, но только благодаря крепким объятиям. — Потом сразу спать! — на последнем слове голос миссис Томпсон дрогнул, будто она почти плакала. Эвелин нахмурилась, и хватка на животе Леи слегка усилилась. — И без ваших фокусов! — Ладно… — Я к вам зайду через десять минут, чтобы уже спали. Миссис Томпсон оставила дверь приоткрытой, и свет коридора проникал в их уютный уголок. Впрочем, он лишь давал спокойствие и защиту от монстров в углах комнаты. Леа продолжила читать шепотом, а Эвелин слушала её и начинала дремать. Подруга читала медленно, растягивая слова и иногда прося маленькую Харпер помочь с произношением. В целом, вечер был очень, ну очень хорошим. Они иногда останавливались и обсуждали сцены, диалоги, шутили над героями и пробовали угадать, что было дальше. — Хм, если они сделали Лею кораблем, то могут ли сделать её человеком? — вслух подумала Томпсон, смотря наверх. — Наверное, — пожала плечами Эвелин, невольно радуясь, что у неё уже есть «Леа»-человек: такая же верная и бесконечно добрая. — Тогда давай в нашей игре я смогу перевоплощаться в разные формы? — Но я должна перевоплощать тебя! — напомнила Эвелин. — Я ведь играю роль Люка. Леа задумалась, невольно опустив фонарик и сильнее поджав ноги под себя. Она облокотилась на подругу, утопая в объятиях. — Хорошо, тогда как насчет того, чтобы у тебя была скрытая способность? — она активно двигала головой, тем самым пытаясь щекотать шею Эвелин волосами. Та усмехнулась, ведь не боялась щекотки, особенно, если речь шла о её милейшей прическе. Ну как можно бояться такой красоты? — И если мы найдем ещё кого-нибудь на роль Джима, можно будет даже сценку сыграть из книги! — Я могу спросить в школе желающих… — выпалила Эвелин, только потом подумав, что сказала. Конечно, её одноклассники всё ещё читают книги, но многие давно уже перешли на «взрослые занятия» и целыми днями непрерывно слушают радио дома, гуляют по дороге и сидят у центрального фонтана с подростками. Будет ли им это интересно также, как Эвелин с Леей? Она думала забрать свои слова назад, но Леа, кажется, уже придумывала костюмы будущих актеров. — А давай целый спектакль поставим! — Леа вскинула руки вверх, восторженно закричав и Эвелин в шутку ущипнула её, напоминая о правиле «Не шуметь!». Подруга скрестила руки на груди. — Не будь как мама, а! — Давай спать? — предложила Эвелин. — Завтра пораньше встанем и ещё почитаем. Эвелин знала, что плохое настроение — вещь, присущая и взрослым, и детям, но злость, и «дрожжевая» тетушка — вещи для неё несовместимые. Она хотела спросить об этом у Леи, но остерегалась. Томпсон, быть может, никогда не видела мать такой и жила в мире прекрасного и доброго. И Эвелин хотела оставить её в этом мире, как можно дольше. «Лишь бы не как у нас, — твердила она себе, смотря на веселых и счастливых родителей Леи. Однако иногда она замечала, как мистер Томпсон нервно теребил пуговицы пиджака, а миссис Томпсон, бросая на него взгляд, сжимала кулаки до отпечатков ногтей на ладонях. В такие дни Леа ночевала у Эвелин и ни одна из них не подозревала, что происходило в доме. — Лишь бы они были счастливы, и их папа не уходил». — Только если мы… Грохот внизу перебил подругу, и Эви невольно сжалась. Возможно, упал стул и не один, немного проехавшись по паркету. Кто-то громко грозно что-то сказал, отчего у Эвелин в один миг всё сжалось внутри. — Эви, что за шум? — нервно сглотнув, Леа аккуратно вынырнула из укрытия. Отмахнуться шумом на улице не получится. Эвелин схватила её за руку, упорно светя фонариком в книгу. Может, они прочитают ещё страничку? Лицо изменилось: она понурила голову и поджала губы. — Ничего особенного, — отмахнулась Эвелин, нетерпеливо пробежав глазами по книге. — Не обращай внимания. Леа посмотрела на неё, как на ненормальную, затем на руку, крепко державшую её, и снова на неё. Возможно, нарекая Лею большой трусихой, Эвелин не учла, что она безумно любит семью и, чуть что, забывает про собственный страх и беспокоится только об остальных. Стоит увидеть только её общение с матерью или обмен шутками с отцом. — Это же в доме, да? Надо сходить и проверить, — тут же догадалась она. Послышался громкий голос, не доходивший до второго этажа, так что Эвелин не разобрала ни слова. Зато Леа попробовала дёрнуться вперед, но всё было тщетно. — Эвелин, ты чего? Это же мои родители! Она поправила очки и отложила фонарик. Вторая рука коснулась драгоценной Леи вместе с повторным шумом внизу. — Вот поэтому тебе туда не надо, — она настоятельно держала Лею за руку, решив, что ни за что её никуда не отпустит. Нет, только не к двум ругающимся взрослым, которые могли зацепить в случае чего ребенка. Только не к тем, кто разобьёт её прекраснейшую подругу. — Пожалуйста, Леа, мы будем только мешать им сейчас. — Эвелин, пусти меня, — Леа нахмурилась, чувствуя что-то неладное. Она дернула рукой, но Эвелин отчаянно замотала головой, прося её не уходить. — Да что ты заладила?! Пусти меня. — Леа, я старше тебя и знаю, что делаю! — она сама начала злиться, дернув Лею за руку. Подруга села, но без малейшего желания следовать указаниям Эвелин. — Ты должна меня слушаться. — Да с какой стати? — А с такой, что я смогу взять ответственность за нас с тобой перед твоими родителями! И Эвелин была готова взять ответственность даже за родителей Леи, лишь бы не повторилось, лишь бы не повторилось… Леа тяжело вздохнула и поддалась. Эвелин была удивлена, что подруга быстро сдалась, но так даже лучше. Томпсон не рвалась, только грустно и с надеждой посмотрела на неё. Она и правда поверила маленькой Харпер. — Это будет на твоей совести. Если что-то случится, я тебе не прощу. — Конечно, Леа, всё будет только на моей совести, — не осознавая до конца, что именно она говорила, ответила Эвелин и погладила по руке. — Так будет намного лучше. Леа, это дела взрослых, но никак не нас, так что нам не стоит лезть, ладно? Это как с коленкой, помнишь? Или когда я упала с дерева? Ты сказала мне довериться тебе и подождать взрослых. И я доверилась, так что, пожалуйста, доверься и мне, Леа. Эвелин боялась, что картины её детства повторятся в жизни Леи. Её маленькую зависимость в виде подруги, которую в силу возраста не повернется язык так назвать, она берегла как могла. Послышался звук, словно что-то упало, треснуло. Леа замерла на секунду, со страхом смотря на Эвелин. У маленькой Харпер сжалось сердце, отчего она притянула к себе подругу. В голове гудело, что им не стоит лезть не в свое дело. Эвелин поцеловала макушку Леи и закрыла её уши. Та зажмурилась, прошептав «Это на твоей совести. Я доверяю тебе свою семью, Эвелин». И она чувствовала, что Леа из-за страха, смешанного с любопытством, жертвует вторым. Какая же она честная и искренняя с ней! Дверь оставалась открытой, и только Эвелин смогла расслышать громкий голос. — Я же говорил тебе, что был на работе, зачем подозревать меня каждый раз!? — Я знаю, что ты был у этой суки… — фамилию она не расслышала. — Думаешь, она просто так живет рядом с нами? Она хочет увести тебя из семьи! Молчание в несколько секунд стало для маленькой Харпер роковым, а для Леи осталось прежней тишиной. Леа не пыталась скинуть руки подруги, лишь сидела к ней спиной и терла лоб от волнения. Эвелин поцеловала её ещё раз, напоминая про доверие. Тогда ей казалось, что она сможет потянуть и эту ношу и свою собственную одновременно. Томпсон аккуратно легла, видимо, прикрывая глаза от усталости, а Эвелин, также скрытая куполом из простыни, легла рядом, не убирая ладонь, но делая вид, будто тоже собиралась спать, устраиваясь поудобнее. «Так лучше, так Лее будет намного лучше». — Милая, так больше продолжаться не может. Твои истерики мне надоели. Ты не пьешь таблетки, которые тебе прописали, хотя они начинают контролировать твои скачки поведения куда лучше, чем та же травка и бессмысленные походы в церковь! — мистер Томпсон повысил голос, в котром проселживалось жалость и даже разочарование. — Сколько денег ты уже отдала, вымаливая свои грехи? Очнись, Маргарет, у тебя растет ребенок, а ты продолжаешь делать вид, что ничего не происходит! — Я не хочу пить эти таблетки, хватит манипулировать мной! Думаешь, я не знаю, что ты приносишь мне всё, что сделает меня невменяемой? Ты просто хочешь убить меня и уйти к этой шлюхе…! — Не кричи ты так, у нас дети на втором этаже! — хоть мистер Томпсон и пытался успокоить жену, но злился ещё больше. От каждого крика Эвелин вздрагивала, но вслушивалась острее. Миссис Томпсон болеет? Но последние две недели она была веселой и заботливой, не кричала, да и мужа вечером встречала со скромной улыбкой. Эвелин сама это видела, когда на кухне вместе с Леей слушала радио. Послышался стук, скрипнула дверь. — Если ты не возьмешься за лечение, Маргарет, я заберу дочку, и мы уедем. Я не могу видеть, как ты убиваешь себя каждый месяц, как постоянно меняешься в настроении, как отдаляешься от меня! Прости, дорогая, но я так больше не могу. Я найду хорошую клинику, где тебе… Дверь с ужасным грохотом хлопнула. Другая закрылась через несколько секунд, но уже не так сильно, а слабо, с осторожностью. Спустя примерно минуту, оказавшаяся для Эвелин вечностью, она открылась, и послышались тяжелые шаги наверх. Эвелин сглотнула и сильнее уткнулась в подушку, оставив руки на ушах Леи. Подруга не дрогнула, даже не отреагировала. Эвелин быстро посмотрела в лицо подруги и блаженно выдохнула: Леа положила руку под щеку и размеренно дышала. Эви прижалась к ней с легкой дрожью. Шаги медленные, но твердые; их обладатель остановился у приоткрытой двери. Прошел вперед, поднял с пола фонарик — видимо, они не заметили, как книжка и фонарики полетели на пол — и случайно посветил девочкам в лица, отчего Эвелин зажмурилась, но тут же услышала быстрое «Простите, малютки». Свет погас и уступил место тьме, где она смогла спрятать лицо. — Леа, Эвелин… — прошептал мистер Томпсон, кровать под ним прогнулась. Он тоже сидел под тканевым куполом, словно укрывался вместе с ними от остального мира. — Простите меня, что всё слышали, — он догадался по рукам маленькой Харпер, — простите. Обещаю, такого больше не будет, Леа, я обещаю. Он посидел так ещё немного и вскоре встал, шмыгнул носом и закрыл дверь с другой стороны. Эвелин медленно убрала руки и поджала губы. Поднялась на локтях, на ощупь убрала пару непослушных прядей с лица Леи. За что им это? Эвелин до самой дремы задавала себе этот вопрос и так не признала, чем даже прелестнейшая Леа заслужила ссору её родителей. Была ли это первая ссора, как думалось Эвелин сначала? Знает ли Леа о болезни её матери? Теперь, обнимая подругу и засыпая с мокрыми глазами, Эвелин боялась одного: что Леа тоже перестанет боятся воображаемых ночных монстров и на их место придут настоящие, человеческие. Они обе любили время после уроков, когда в их части города машин и людей почти нет, что позволяло спокойно ходить до дома и никогда не нарываться на неприятности. Эвелин чувствовала, что была обязана защищать Лею и постоянно брала за руку, будто она её сестра. Томпсон видела в послеурочных прогулках увлекательное путешествие по знакомому маршруту. Ведь им двоим никто не мешал представить, что она везла Эвелин, как Люка-машиниста, держа за руки, куда-нибудь далеко, пыхтела и звонко смеялась. Им двоим не надо ничего больше, кроме как своего чудесного мира, где существовали драконы и динозавры, острова и королевства. Эвелин прошла мимо своего дома, идя к любимой непокрашенной калитке. Может, стоило в августе предложить родителям Леи вместе покрасить забор? Хотя, миссис Томпсон становилось хуже и хуже, она набирала вес и редко выходила из дома. — Знаешь, Брэд просто придурок, — покачала Эвелин головой, закрывая входную дверь. Она хотела по привычке закрыть её на ключ, но надобности в этом днем не было: люди в округе закрывали двери и калитки только ночью. — Ну кто в своём уме будет кидать орехи из рогатки в девочек?! Эвелин не понравился этот мальчик с самого начала. Как назло в конце августа вернулась семья, жившая по соседству, а с ними и смуглый мальчик лет одиннадцати, что любил вечно задирать девчонок. Если маленькую Харпер, сумевшую сильно его пнуть однажды, он не трогал, то вот Лею часто задирал. Подкравшись к ней сзади, пока Эвелин увлеченно гладила свои косы и смотрела куда-то высоко-высоко, негодяй запустил Лее в голову грецкий орех. Томпсон крикнула «Ай!», потирая затылок, а подруга быстро ринулась к хохочущему Брэду. Да как он…! К несчастью, забрать деревянную рогатку и, тем более, догнать — да даже приблизиться, — Эвелин не удалось, зато Леа буркнула под нос, лежа на плече подруги: «Я больше никогда не поведусь с мальчиками». И та хотела поцеловать Томпсон в щеку, привычно шепнув: «И правильно. Подруги так никогда не поступят, в отличие от мальчиков». — Мерзость! — Леа с отвращением дернула плечами, снимая жилетку. Оглядевшись, ни в гостиной, ни на кухне «дрожжевой» тетушки не оказалось. Впрочем, если она решила прогуляться, то это к лучшему: больным стоит либо самим выходить на улицу, либо часто проветривать комнату. — Пусть только попробует появиться в нашей школе, я ему… — Вы же будете в разных классах, — Эвелин посмотрела на неё с теплотой, приобняв за плечи. — Милая, он не стоит твоего внимания. — Мы говорим так, будто он мне мог нра-нравится, — Леа запнулась, сильно сморщившись и мотая головой. Она переглянулась с подругой, которая в точности повторяла её наморщенный лоб и нос, так что им оставалось только одно: вместе выразить отвращение к подобным поступкам мальчишек. — Ни за что в жизни! — прокричали вместе они и через секунду засмеялись. Эвелин привычно пошла на кухню, словно она у себя дома. Она уже давно приходила сюда, как к себе, пока её мать странным образом уходила по вечерам на несколько часов, да ещё и ярко красила губы. Дома становилось скучно, несмотря на работающее радио, стопки журналов и обилие кукол. Эвелин впервые чувствовала себя одинокой даже на качели родного дома, с надеждой смотря на соседские. Куда веселее у них, вдвоем! Куда лучше было прийти к миссис Томпсон и втроем поглазеть на старые чемоданы времен дедушки Леи, на пуговицы времен второй мировой войны, чудом привезенные им же. Тогда миссис Томпсон молча гладила дочь по голове и задумчиво смотрела на их веселье. — Знаешь, не хочу я замуж. Мне тебя хватает, — пролепетала Леа, утаскивая их рюкзаки в гостиную. Эвелин и сама бы осталась в этом доме, играла бы с ней в приключения и помогала печь «дрожжевой» тетушке лимонные пироги. Она бы поделилась рецептами, которые ей открыли, принесла бы свои игрушки и книги. С Леей они бы заново построили убежище из подушек и простыни, болтали бы до глубокой ночи и светили фонариками сквозь дырочки в ткани. Эвелин думала, что через год, когда Лее будет уже восемь, они смогут семьями поехать в другой городок. — А поехали на велосипедах в город? — неожиданно предложила Томпсон как кстати. — Хочешь попасться на глаза сестрам Трейси-Шмейси? — Эвелин фыркнула, вспоминая этих противных девочек. — Переедем их к чертям, — злобно ухмыльнулась Леа, так что Харпер стало не по себе. Услышав наигранно напряжённый глоток Эвелин, она лишь рассмеялась, — не принимай так близко к сердцу. — Тогда сходишь за велосипедами? — отбросив мысли о покалеченных сёстрах-забияках, ответила Эвелин и подошла к холодильнику. — Я пока налью лимонад, будешь? Леа кивнула и уже открыла дверь, выходящую на задний двор. Дуб, росший там, распустил свои ветви, словно щит, и Эвелин могла увидеть его могучие кисти, стоило вплотную подойти к двери или высунуть голову из окна кабинета мистера Томпсона, находившегося на втором этаже. И как она смогла запомнить столько за одно лето? Зато какое лето… Яркое, теплое, равнодушное к горю и приветливое к счастью, такому необузданному и большому, что создавалось впечатление, будто оно продолжится и в сентябре, и в октябре, ноябре… И в декабре обязательно! «Вот бы Рождество провести тоже вместе, — подумала она, уже вытащив огромный кувшин с крупными дольками лимона и разливая по стаканам. — Вот бы Леа обрадовалась!» Эвелин пнула дверь одной ногой, и тут же услышала то, что заставило опрокинуть стаканы на каменную плитку. Леа пронзительно закричала. Закричала, закричала, закричала. Сердце пропустила удар, она хотела стремительно побежать на крик, если бы маленькое тело не находилось буквально за поворотом. Дуб, по несчастной случайности, своим толстым стволом и обширной листвой не сразу показал Эвелин картину, а лишь тогда, когда она потянулась к Лее. Томпсон на коленях сидела недалеко от дуба, Эвелин медленно подходила ближе, с каждой секундой её сердце билось ещё сильнее, а руки начали трястись. Кожаный башмак сорокового размера. Дуб, не сломленный ничем, величественно стоял, покачивался на ветру и защищал свою любимицу, которая качалась вместе с ним. Шерстяной шарф больше не понадобится миссис Томпсон, который сейчас, как заметила Эвелин, был заменен на нечто тугое и привязанное к широкой ветке дерева. — Леа… — прошептала Эвелин не своим голосом. — Леечка… Она не ответила. Смотрела прямо, прямо на тело «дрожжевой» тетушки, будто запоминала эту страшную картинку. Её плечи пробила крупная дрожь, она всхлипнула и Эвелин сделала шаг вперед, чувствуя, как её душит атмосфера. От слова «душит» ей стало только хуже, она зажмурилась, колени подкосились. Леа надрывисто вздохнула и воздух резанул отчаянный вопль. Она заплакала, заплакала навзрыд, даже не утирая глаза руками, как сделала бы, упав с дерева. Упав с дуба. — Нет, мамочка, нет… — даже не закрывая рот рукой, Леа рвала траву. — Леа, — Эвелин постаралась перейти на свой обычный голос, сжимав рукава школьной рубашки и продолжая упорно смотреть на согнувшуюся подругу. Она не могла, не позволяла себе смотреть чуть выше. Даже ботинок, лежавший в стороне, вводил её в страшную крупную дрожь и тихий ужас. Как же… Как же «дрожжевая» тетушка вообще…Эвелин собрала всю смелость и посмотрела на силуэт, заставший в воздухе. Лицо было закрыто волосами из-за неёстественно висевшей головы, сложенной чуть ли не пополам шеи, чему её неокрепшая психика сказала огромное спасибо, ведь не травмировалась настолько сильно, насколько могла. Но что, если ветер подул и закрыл лицо миссис Томпсон, а Леа видела? Что, если она видела всё? До Леи оставался один шаг, который Эвелин сделала, собрав всё детское мужество, которое в ней было. А было его не так много, чтобы, например, закрыть глаза Лее и как можно скорее позвать на помощь. Возможно, миссис Томпсон ещё была бы жива. — Леечка, пожалуйста… — Эвелин аккуратно коснулась её плеча, но подругу начало часто трясти даже сильнее. Она испугалась ни на шутку и сделала шаг назад, вздрагивая от взгляда, обращенного к ней. Леа, красная от слез, морщилась и, сжимая губы, смотрела на Эвелин с ненавистью. Карие глаза горели странной злостью, от которой её сердце забилось чаще, а глаза широко распахнулись. Она не заметила, как очки съехали на нос, из-за чего общая картинка немного поплыла, но взгляд, полный отчаяния, недоверия и мысли, что её предали, навсегда отпечатался в сознании. — Не подходи ко мне! — закричала Леа, сорвав с шеи крестик и крепко сжав его в руке. Эвелин только сейчас оценила длину изделия и напряженно сглотнула. — Не приближайся! Как ты могла скрыв-вать… Когда они ругались, ты же зак-крывала мне уши, ты не х-хотела, чтобы я слышала…! Она не узнавала прежнюю Томпсон. Где та честная девочка, которая сейчас бы только упала вместе с Эвелин на траву, пуская себя в отчаянные крики? Почему Леа так злится на неё, если та просто да хотела уберечь подругу? Не было и дня, чтобы Эвелин не думала об Лее, не было и часа, чтобы Эвелин не искала причину таких же мешков под глазами подруги, такой же слегка чудной походки, как у миссис Томпсон… Эвелин тогда подумала, что Леа тоже может заболеть и… А вдруг в один момент и Леа свяжется с крепким дубом, который станет её последней опорой? — Леа, я лишь… — начала Эвелин, но позволила себя перебить. В груди нестерпимо больно защемило. Леа же её младше… — Я не хочу ничего слышать, — начала Леа, начиная глубоко дышать — Я поверила тебе, что ничего страшного не происходит! Это ты её убила! Это из-за тебя, это ты виновата! Только ты! Закричала Леа, держа крестик и… Махнула правой рукой. Эвелин охнула, попыталась издать звук или закричать, но голосовые связки будто отказали. — Это ты виновата, ты и только ты! Мамочка, пожалуйста, — вопила Леа, махнув рукой ещё раз и отворачиваясь, вновь наполняя себя изображением мертвой «дрожжевой тётушки» Крестик, изящный острый конец которого казался Эвелин красивым, сейчас во всю длину вошел в бедро подруги. На её правой ноге, некогда закрытой юбкой, было две глубокие раны, где стремительно сочилась кровь и струями ползла вниз. Эви при виде этого чуть ли не стошнило, но отвернуться сложно: с одной стороны дрожащая подруга, с другой — висевшая мертвая чужая мать. Эвелин с сильнейшим тремором, уже не замечая собственных слез, обжигавших щеки, потянулась к ней, но в мгновение остановилась. Томпсон кричала, вопила, а рука будто сама жила своей жизнью и сейчас вертелась из стороны в сторону. Она даже не заметила боли, продолжая кричать, а кровь и не собиралась останавливаться, уже пачкая траву. — Только ты! — громко стучало в ушах маленькой Харпер. — Ты виновата, потому что не сказала мне ничего, ты обманула меня! Предательница! Эвелин надрывно втянула воздух, сейчас показавшийся ей ледяным, Леа отвернулась, наклонив голову и продолжая махать конечностями в истерике. Маленькой Харпер показалось, что она даже слышала хрипение во её время частого дыхания, что напугало ещё сильнее. Эвелин уже хотела позвать на помощь, но Леа будто застыла в воздухе. Казалось, ей на секунду даже перекрыли кислород, отчего глаза закатились, её тело мгновенно ослабло. Она не успела ничего сделать перед тем, как Томпсон с тупым, глухим звуком упала на землю, словно не это было не тело, а мешок с песком. Эвелин медленно, начиная с кровавых бедер, продолжая неприлично, от того страшно задравшейся юбкой, помятой рубашки и, наконец, тонкой шеи, вела взгляд по Лее. Затем вдохнуть не успела и она: под русыми волосами сверкнул камень, ранее лежавший в качестве украшения двора. Леа отключилась и упала головой даже не просто на траву, отчего Эвелин перепугалась и заплакала навзрыд, хрипя, но продолжая стоять в стороне: «Лея, Леечка, пожалуйста, послушай меня… Я не хотела, Лея, я…». Паника настигла её ещё сильнее, когда странные судороги прошли по телу бессознательной подруги. Один, раз, два. Первые панические атаки случились у Леи в семилетнем возрасте из-за сильного эмоционального потрясения, а случайный удар привел к последующей черепно-мозговой травме. Травма могла стать главной причиной прогрессирующего развития биполярного расстройства второго типа. Эвелин сорвалась с места, испуганными глазами ища людей. Она была растеряна, руки тряслись от увиденного, и единственное, чего она хотела — побежать домой. Вернуться к матери и больше никогда не появляться на этом страшном заднем дворе. Даже качели, которые она видела боковым зрением в последний раз стали ужасно страшными. Эвелин с трусостью понеслась прочь. Она бежала домой, не оглядываясь и думая, что начала бы молиться, если бы знала молитвы. А ведь Леа знала! — Там… Там девочка… Девочке плохо! — кричала Эвелин, выходя за калитку. Послеобеденная тишина в одно мгновение прерывалась шумом машин, игрой детей и криком Эвелин. Харпер сжимала юбку и продолжала кричать, оглядываясь по сторонам. Пара взрослых мужчин, случайно проходивших по улице, ринулись на помощь, одна женщина вышла на улицу и сказала, что позвонила в скорую. Белая покрашенная калитка, ухоженный двор и никаких деревьев. Стоило Харпер подбежать к двери, она тут же открылась, и её суматошная мать выбежала, сначала её не заметив и чуть ли не столкнув Эвелин с крыльца. — Дочка! — она, увидев измученную и шокированную дочь, опустилась на колени и обняла малютку, шепча на ухо. — Милая моя, мама с тобой, мама теперь здесь. Как же так случилось… Бедный Альберт… А Эвелин, ощутив родные объятия, горько заплакала на её плече, вытирая сопли рукавом. Она не верила, что сентябрьский день обернулся трагедией. Она хотела стереть из памяти «дрожжевую» тетушку и веревку, забыть ботинок и разбитые стаканы с лимонадом. Мать гладила её по голове до тех пор, пока Харпер не вырвалась, услышав вой машины скорой помощи машины. Но, стоило дочери дернуться, мать не пустила её и покачала головой. — Мама, пойдем, пожалуйста, — попросила Эвелин, сжимая собственную грудь от боли, ведь оставила там Лею одну и убежала. — Эви, тебе не стоит на это смотреть, — настаивала она, пытаясь успокоить. — Мама, там моя… — начала Эвелин и впервые задалась вопросом, а можно ли назвать Томпсон сейчас подругой? — Там Леа, я убежала, как полная трусиха… — Нет, детка, ты хотела уберечь себя, так бы многие на твоем месте поступили. Ты слишком мала, чтобы видеть такое, слишком, — мать нахмурилась и наклонила голову. — Это я тебя не уберегла, а ведь знала, знала всё… Эвелин продолжала упрашивать маму прийти. Когда глазки Харпер немного прояснились, она почти не плакала и силой пыталась скрыть часто бьющееся сердце, дрожащие колени, мать посмотрела на неё долго и пристально. Она поцеловала её в лоб и прошептала. — Господь всевышний, за что… Мать быстро пришла в себя и ещё раз спросила Эвелин, точно ли она хочет прийти туда. Она, пока мать поправила ей очки, посмотрела на знакомый, любимый дом, ненавистный задний двор и дерево, откуда снимали тело. Эвелин, ища Лею среди людей, мотала головой, надеясь поговорить с подругой. Ведь разве бывает, что Люк-машинист и паровоз-Леа расстаются? Нет, ни за что, ни за что на свете. Мать, ведя за руку дочь, медленно подходила к калитке. Людей собралось не мало: мужчины стояли и тихо переговаривались, а женщины закрывали лицо платками и бурчали. — Вот ведь сумасшедшая! Харпер поддалась вперед, чтобы сказать, что они не правы и привести кучу этому доказательств, но мать дернула её за руку и покачала головой. Нет, не стоит сейчас пытаться кого-либо переубедить, ведь они простые прохожие, не знающие правды. Хотя что вообще можно считать правдой? На этот счет у Эвелин с матерью были разные мнения. Дойдя до калитки, она прикрыла рот рукой и хотела побежать на помощь к подруге, желая сделать хоть что-то, хоть самую малость, лишь бы Леа больше не плакала и не видела родное тело, которое сейчас укладывали в черный мешок. Лею несли в носилках двое мужчин и Эвелин сделала резкий вдох, желая разбудить и поговорить с ней, но она была быстро пронесена мимо в сторону машины скорой помощи. Эви казалось, что прямо сейчас она запрыгнет в машину к работникам и поедет с ней, с Леей, с её самой лучшей Леей! Но порыв был остановлен твёрдой рукой, принадлежавшей, как оказалось, мистеру Томпсону. Тот примчался с работы по первому звонку служб, и наверняка сам чувствовал себя ещё хуже, но Эви заметила в его глазах ясность. Словно он был готов к этому. Она впервые захотела расплакаться за кого-то другого, видя в каждой каменной мускуле настоящее мужество и сдержанность. — Эвелин, не надо здесь находиться. Идите домой, пожалуйста, — без эмоционально произнес он, но в глазах стояли слезы. — Мистер Томпсон, мне так жаль… — Эвелин заплакала в ответ, чуть ли не обнимая мужчину и зарываясь носом в пиджак. Её мать стояла рядом, сочувственно положив руку на плечо мистеру Томпсону. Он не снял её, но смотреть в глаза женщине не мог. А Эви, маленькая Эви продолжала кричать себя в голове протяжно и высоко. — Леа, пожалуйста, не игнорируй меня, пожалуйста! Леа, я готова извиниться, Леа! — последние слова каждый раз вылетали с хрипом и горячими слезами. *** Эвелин распахнула глаза, тут же силой сжав одеяло от резкой боли в груди. Вскочила, не успев опомниться, и часто задышала, оглядываясь вокруг. За окном уже светало, тени от деревьев бросались на стену напротив и напоминали ей о тени дуба. Она ощутила неприятный холод, прошедший по спине вместе с острым чувством паники. Это надо же было такому сну присниться… Несколько вдохов и выдохов за пару секунд, чтобы прийти в себя, и Харпер выпрямилась, открывая легкие, когда даже дышать было невозможно. Наощупь Эвелин вытащила цепочку и крепко сжала ворона в руке, второй кистью прочесывая волосы. Хотелось вырвать их с корнем, убрать или даже сжечь, как книгу. «А что, если Лею… — дала она волю мыслям и не удержалась от порыва слез». Она зажмурилась, горбясь и наклоняя голову, заплакала, как не ревел Нэйт, как не хныкала Клара, но могла заплакать Леа, её двадцатипятилетняя Леа и больше ничья, только её. Два слога: Ле-а. Леа. От слез и переизбытка кислорода у неё помутнело в глазах, из-за чего общая паника перешла в головокружение и порывы хрипений. Она не могла кричать, иначе разбудила бы мужа. Почему же так? Почему прошлое опять затмевает ей спокойное, размеренное настоящее? Когда уже Харпер сможет оставить образ маленькой Харпер позади и полностью отдать себя семейной жизни? Ведь всё это время она умалчивала свое прошлое, рассказывала про мать и их частые переезды, как училась и познакомилась с психиатрией в целом. Разве имеет право Эвелин заставлять мучиться мужа своими секретами, своей болью? Нет, ведь не для этого она в него влюблялась, не для этого засыпала с ним в одной кровати. Ей необходимо, как больным таблетки, вытащить из себя мысли, поселившиеся недавно в голове. Эвелин должна произнести это вслух. «Я хочу, чтобы…» Конечно, сложно не заметить частое дыхание и плачь рядом с собой, особенно Моррису, который не впервые ловил жену в таком состоянии. Эвелин зажимала рот рукой, лишь бы не будить, но он спросонья догадался, в чем дело. Коснулся её плеча, а Харпер дрогнула от испуга и расплакалась ещё больше, но теперь готовая упасть в родные объятия. — Эвелин… Эви, что с тобой? — спросил ошеломленный муж, обнимая Харпер и поглаживая по спине. — Милая, неужто опять? Эвелин закивала, прижимаясь к горячей груди. Моррис ровно сидел, поглаживая её по спине, пока она плакала, споря внутри себя. Ведь она может попробовать потянутся к Лее ещё раз? Нет, она слишком долго жила так, чтобы уничтожать себя и дальше. Но ей просто нужно ещё немного постараться! Нет, не нужно! И так по новой. В какой-то момент Эвелин выдавила из себя одно единственное, что стало мостом к признанию. — Я просто хочу, чтобы этот кошмар закончился. Она проглотила накопившуюся во рту слюну и шмыгнула носом, поглаживая грудь Морриса. Муж аккуратно поднял её лицо, погладил щеку и, пусть смутно видел заплаканные глаза, Эвелин знала, что он чувствует, как внутри неё сердце сжимается с большей силой. Харпер страшно, и задача Морриса сделать так, чтобы страх ушел. — Потерпи до конца июля, солнышко, — целуя её висок и отчаянно поглаживая, просил Харпер. В его голосе слышалась хрипота после сна и не особо здравый разум после алкоголя, но Харпер была благодарна банально за то, что он был рядом. — Мне выплатят зарплату, я продам квартиру, и мы уедем куда-нибудь. У меня остались родственники в Филадельфии, помнишь? Мы поживем недельку у них, может дольше… Она прикрыла глаза, делая глубокий вдох и выдох. Внутренняя паника уходила, оставляла место свежести после холодных слез и пробуждала её тело, реагирующее на горячие руки мужа. Харпер так устала от ночных кошмаров, что в один момент, когда Моррис уже описывал природу Филадельфии, склонила голову, беря обе его руки и крепко сжимая. — Я хочу, чтобы Леа, — её голос дрогнул, дыхание на секунду перехватило, — Леа исчезла. Только в такие моменты она замечала, как нелегко людям признаваться в их тайных желаниях, вытаскивать их наружу и выворачивать наизнанку. Ведь она не единожды ловила себя на мысли, что, не будь Леи, она бы осталась в своём городе, на своей качели в родительском доме. Не будь Леи, её жизнь сложилась бы по-другому. «Никто бы не умер рядом со мной и я, быть может, не заставляла бы страдать Морриса, не мучила бы себя разговорами с ней. Не будь её, не было бы и половины того, что я сейчас имею, — пронеслось в голове Эвелин, но только от одного ей стало тяжело: рядом с ней не было бы Морриса, которого невозможно не любить. Но если бы в один день Леа из настоящего просто…» В груди стало тяжело, заныло с ужасно силой, истошные рыдания вырвались сами по себе, а Моррис прижал её ещё сильнее. Эвелин упала, зарываясь носом в его грудь, словно на нём зеленый, приятный свитер, часто служивший ей салфеткой, и пыталась успокоить саму себя. Ничего не получалось, мысли смешались в одну большую кашу и теперь ей казалось, что она сойдет с ума быстрее Леи. Ей казалось, что всё на этом свете против неё, раз признание правды для неё настолько тяжелый и утомительный труд. Однако слова пронеслись в голове, которые она прошептала после. Моррис начала целовать её макушку и силой обнимать. — Эвелин, рано или поздно это произойдёт. Несмотря на боль от этих слов, она призналась себе, что после этого маленькая Эви останется далеко-далеко позади. «Я хочу, чтобы она умерла». *** Она так и не достучалась до Леи, хотя и ломала всевозможные стены: караулила перед школой и пыталась найти её в толпе идущих домой ребят. Томпсон будто испарилась. Даже шериф, стоящий у калитки, перестал навещать дом подруги через несколько дней. Вскоре мать увезла Эви на другой конец города, уже в многоквартирный дом со страшным крыльцом. Что и говорить, Эвелин ненавидела это место так же, как до сих пор преданно любила Лею. Вскоре вскрылась измена мистера Томпсон с матерью и Эвелин всё с надеждой ждала, что покойная жена придёт к её матери и вразумит. Ведь именно её поступок поставил жирный крест на дальнейшей дружбе с Леей! Впрочем, стоило отдать ей должное: мать уходила на ночь сама, целовала дочь в лоб не намазанными яркой помадой губами и тихо шептала: «Будь хорошей девочкой, мама скоро вернется». Но Эвелин было уже одиннадцать, и как только двери закрывались, ни одна мускула на лице не шевелилась. Она молча делала уроки, молча чистила зубы перед сном и молча натягивала на мокрое после душа тело майку, в которой спала. Понятие «ответственность» слишком рано постучало к ней в дверь, точно так же, как и мать, пришедшая однажды в слезах домой. Больше на ночь она не уходила. Не стоило даже пытаться отрицать или придумывать оправдания, что жизнь Эвелин превратилась в идеологию и стремление к одному: Лее. В силу возраста она не знала ничего о странном поведении Томпсон, её криках и самоистязании в тот день, поэтому мысль найти ответы сама пришла в юную головку. Учеба заменила ей всё: друзей, родных и даже интерес к христианству, из-за чего вскоре она отреклась от веры, сняв крестик и выбросив на глазах у матери. Мать молча развернулась, не найдя слов, и ушла, оставив четырнадцатилетнюю Эвелин одну в комнате. Тогда они обе поняли, что всё кончено. Их история, как счастливой неполной семьи, была сожжена, как книжка. Записи о панических атаках стали толчком. Большой прорыв, звучащий как «в городе Трентон штата Нью-Джерси ведутся исследования о людях, склонных к сильным приступам тревоги». У неё больше ничего не осталось в городе, и она начала собирать вещи. «Если Леи там не окажется, — пообещала она себе накануне, оставляя ключи под ковриком, — я отпущу её». Почему она вообще решила, что Леа должна быть именно там? Возможно, Эвелин надеялась на отца Томсон, который боялся повторения судьбы жены и хотел уберечь дочь от несчастной, болезненной жизнь. Впрочем, это были только догадки, вся жизнь Эви складывалась из обычных домыслов. Переехав в Трентон, предварительно разругавшись с матерью и оборвав все связи с тем городом, она зажила новой жизнью. Ей удалось поступить в медицинский колледж и освоиться в близстоящем общежитии. Впрочем, нелюдимость осталась, и даже в комнате по шесть человек она лишь молча и без остановки училась. Казалось, прогулки по набережным в никчемных попытках найти Лею оставались единственным её отдыхом, пока её не задел какой-то безбашенный смуглый парень на роликах. — Эй, осторожнее! Так и началась их маленькая история. В Морриса-студента сначала очень быстро влюбились её глаза, а сердце пришло к этому только спустя год. Моррис стал её моральной опорой, словно надувной круг в море. Эвелин и так знала, что зависима от мужа, что без него её психическое состояние пойдёт под откос. И этот человек работает психиатром в больнице для душевнобольных? Харпер была слаба, но в окружении колбочек, хрустяшек и стекляшек у неё развязывался язык и подтверждался диплом о законченном образовании. Сначала она стала психиатром в больнице Чарльза Трентона и только потом чьей-то женой. Придя в больницу в конце восемьдесят шестого, она работала на первом этаже, однако через месяц её отправили на второй. По просьбе Морриса, работающего в тот момент ещё ниже — дежурным блока «1-6», или Эвелин на самом деле была нужна людям с органическими заболеваниями и чуткостью больше серой Зои, вопрос, конечно, открытый. Спутать непослушную короткую стрижку и тёмные глаза невозможно. Её сердце забилось чаще, она поправила очки, уже не такие тяжелые, как детские, и сглотнула. Дернула Лесли за рукав, отвлекая от разговора со стажёром. — Кто это? — мотнув головой в сторону предположительно Леи, воскликнула Эвелин. — 31609 из тридцать третьей палаты. — А имя? — Вроде бы Леа, — пожала плечами подруга, тут же отворачиваясь к пареньку. — Она вообще недавно легла, раньше ходила в дневной стационар. Она высматривала её медленные движения, короткий взгляд и напряженное тело: когда её успели сделать такой? Леи, её Леи не было, а вместо неё, будто клеймо, один номер. Эвелин отвлекли, попросили помочь с выдачей таблеток. Идя по коридору, она не знала, что делать: смеяться или плакать. Но теперь она осознала, что это только начало истории пустой Леи и бросившей всё ради неё Эвелин. Но стоило ли оно того?