Убийство образов

Наверное, Хьюберт с Эвелин, считавшие свечи в кабинете миссис Хедлстон бессмысленными, иногда ошибались. Факт оставался фактом — той, кто уходит в пять-шесть часов вечера, было бесполезно их хранить. А вот Хьюберту, уже второй раз с этим сталкивавшимся, не помешало бы купить коробку тонких свечек, чтобы ночью не вылезать из кабинета вообще. — Опять сидеть ночью с фонарями? Да кто вообще придумал строить психушки рядом с электростанциями, раз те так любят перезагружаться? — кипятился дежурный у изолированной зоны, пока остальные выдавали завтрак через отверстия в двери. Семь палат изначально были оборудованы необходимым туалетом, а потому и еду выдавали, как в тюрьме. Сами дежурные лишний раз не желали к ним заходить. Толстые металлические двери, отверстия в них, постоянное дежурство без перерывов. Казалось, этот кусок прямо отсылал к прошлому, когда в Трентовскую больницу отправляли исключительно психически нестабильных заключенных. — Чувак, ну такие правила. Мне очень интересно, куда мы этих должны деть? Типа, они здесь в темноте сидеть будут? — он кивнул на двери, неприятно сморщивших от разыгравшегося воображения. Видимо, представил, как буйный пациент в темной одежде подкрадывался сзади и сразу душил троих. Даже Рейз не особо задерживался здесь, с опаской поглядывая на двери: с внутренней стороны столько царапин и вмятин от попыток выбраться, что и не сосчитать. А с учетом того, что в Трентон, как главный город штата, могли привезти и криминальных шишек, мурашки пробегали по телу. Пациентам станет здесь совершенно небезопасно, и Хьюберта это на удивление волновало куда сильнее своей шкуры. — Хедлстон сказала, что их просто под надзором будут держать в нескольких палатах первого этажа. Нас поставят, как надсмотрщиков, — пожал плечами третий, видимо, смерившись со своей участью. — Ну ахуеть теперь! И нам с ними в палате сидеть всю ночь? — возмутился дежурный, но сразу притих: нет, поднимать шум сейчас не дело. «На самом деле это явно лучше, чем оставлять их внизу, — думал Хьюберт, неся завтрак, где уже как месяц лежала потрёпанная салфетка. А ведь он до сих пор держал её в кармане. — В любых вариантах лучше отправлять их наверх, хоть свежим воздухом подышат. Там вроде окна у некоторых палат наверху, точно ли Хедлстон одобрила? Хотя, если с дежурными непосредственно в палате…» Хьюберт быстро прошел мимо, даже не махнув дежурным. Блейк стоя дремал, Питера не было — отлично работают, ничего не скажешь. Питер, конечно, мог быть в туалете, что вполне вероятно, но Хьюберта колотило от поведения Блейка. Он же вообще никакущий! Открывая дверь, Рейз с облегченным вздохом обнаружил потирающего глаза Нэйта. Тот протяжно, не прикрывая рот, зевнул и слегка потянул руки вверх, выгибаясь. Хьюберт отвернулся на такой вид, ведь Паттерсон оказался без штанов и, не прикрывая белье, болтал тонкими ногами. Мало ли, что проснётся в этой комнате ещё помимо пациента, учитывая, что сны Хьюберта только набирали обороты. Нэйт смял одеяло в сторону и уголки губ дрогнули. Его взгляд, пока что не подкрепленный самодовольством или безумием, был обращен на Хьюберта. — Как обычно, — протянул Рейз, ставя завтрак. И правда: каша остывала слева, а ложка, всё стеклянное и бьющееся справа. Хьюберт иногда замечал, что дома накрывал примерно также, то ли набивая руку, то ли просто привыкнув к такой картине. — Сегодня две упаковки джема, считай праздник. — В честь чего? — любопытно прищурился Нэйт. — Отключают электричество на ночь, так что будешь со всеми в общем зале, — Хьюберт сел, вытаскивая таблетку и кидая в воду. — А Леа? Хьюберт промычал в ответ, и Нэйт расслабленно выпустил воздух, на секунду прикрывая глаза. Ему больше и не надо, кроме как быть с Леей. Хьюберт почувствовал странный укол внутри: неужто ревновать начал? Рейз вытащил джем, пока Паттерсон даже не думал прикрыть ноги, а возможно не видел необходимости спрятаться. Водил ложкой по каше, надув губы. Он смирно сидел, не мотал головой и не пытался что-нибудь опрокинуть. Хьюберт, заметив его отстраненность — он даже ничего не ляпнул с утра, странно это, — протянул упаковки и подпёр щеку. — Ты чего задумался? — первым спросил Хьюберт, не ожидав от себя подобного. — Какой сегодня день? — тихо спросил Нэйт, заворожённый кашей. — Четвертое июня, — спокойно ответил он, повернув голову от странного вопроса. Конечно, ожидать можно чего угодно, но никогда ранее Нэйт не интересовался реальным миром и движением времени. — Быстро летит время. Казалось, только вчера я слышал «двадцать шестое апреля». Нэйт кротко улыбнулся, словно был тронут своими словами. Хьюберт помедлил, раздумывая, а стоит ли, медленно положил руку по одной из сторон подноса. Нэйт, естественно, заметил её, прошелся взглядом по лицу Рейза, спустился к шее, прожигая взглядом каждый сантиметр — Хьюберту казалось, он почувствовал некое тепло, — прошёлся по плечам и внимательно спустился по халату, замечая на конце жилистую кисть. Рука Паттерсона ответно незаметно дернулась, нервно легла на стакан. Хьюберт сглотнул, чувствуя мурашки по телу от того, чем он вообще занимался, но не остановился. Нэйт не глупый и быстро схватывал, возвращаться бессмысленно, особенно, если так хочется. Да и куда дальше мучить самого себя? Не устал ли он от бесконечных рамок в собственной голове за последние несколько лет? — А кто тебе это сказал? — на самом деле питая интерес, воскликнул Хьюберт, ведь год Паттерсон не назвал. Нэйт пристально смотрел на чужую руку, игнорируя и вопрос, и сладкий джем. Закусил губу, трепетно и кротко поддался, пальцы оказались на сгибе подноса. Маленький тонкий изгиб пластика — большое, непреодолимое препятствие двух взаимно сопротивлявшихся чувств. Нэйт, посмотревший на него; Хьюберт, подпиравший щёку силой. — Мама, — на вдохе ответил Нэйт, победивший Рейза, потому что именно он сделал последний шаг. Так или иначе, Хьюберт просто давал ему выбор, придерживая дистанцию. Тёплые, тонкие и нескончаемо сухие пальцы — Хьюберт больше не гадал, какие они — одним грузом легли, заворожили, пленили. Лёгкий тремор, неожиданный кивок головой, как от волнения, и размеренное дыхание Рейза при лёгком шелесте пальцев по его вспухшим венам. Тишина, прерываемая звоном ложки, тихим чавканьем и ничего больше. А груз с руки так и не пропал. «И всё же Нэйт не сирота, и бумажки, заверенные родителями, у Мел хранятся. Как давно было это двадцать шестое апреля? В восемьдесят девятом или восемьдесят третьем, к примеру?» Хьюберта терзали мысли до вечера, пока не пришлось поднять давно затекшую поясницу, с неприязнью размяться и взглянуть на часы. Пора. Закрыв кабинет, он устало потёр лоб, взглянул в сторону палаты Нэйта. Никого, да и лампы уже дёргались, готовые вот-вот погаснуть. Рейз был рад, что отсидел в кабинете последние три часа и не работал вольным грузчиком, нося матрасы в приёмную гостиную. Уместить порядка ста пятидесяти человек в одном зале? Вполне возможно, если дело проходило в Трентовской лечебнице. Будь он тут впервые, создалось бы впечатление фильма ужасов. Если что-нибудь крикнуть, эхо пронесется до поворота, а там вверх по лестнице. Любой шорох, шум, стук или шаг, писк становился жутким и ненормальным, как только пациентов собирали наверху. Ещё и морг за дверью, где редко, но на несколько часов оставляли одного-двух человек. Рейз поджал губы, вспоминая лицо умершей девушки, её пустые глаза и обветренные губы, волосы с остатками рвоты и открытый рот, где от зубов были лишь остатки в виде торчащих колышков. Недавно она была здесь, а сейчас покоилась на кладбище или вовсе стала прахом. И сколько ещё таких могил придётся возвести в память о тех, кто умер в стенах больницы? Рейзу хотелось, чтобы в скором времени ситуация поменялась, и чтобы причиной этого стал он сам. Поднявшись, его чуть ли не столкнули обратно волнующиеся медсёстры, лихорадочно слонявшиеся по коридору. Рейз кое-как пробился и через столовую, где кухарки беспорядочно ругались на отключение электричества, а затем вышел в зал. Эвелин зажигала свечи и, заметив Хьюберта, быстро протянула ему подсвечник с зажигалкой, заветный ключ — явно осталась под конец смены, чтобы закрыть дверь и спрятать в кармане брюк. Рейз взглядом поблагодарил Харпер и, стараясь остаться незаметным в хаотичном звуке тех, кто выл и что-то бормотал, поднялся на второй этаже, глухо стуча обувью. И он не заметил её любопытного, игривого взгляда на нём. — И что ты будешь делать? Харпер, на удивление, серьёзно отнеслась к предположению ошибочного диагноза Паттерсона и не думала отвлекаться. Рейз был благодарен, что его банально выслушали. Он набрал побольше воздуха, сомневаясь в собственной авантюре, но знал, что других вариантов не было. — Во время отключения электричества я останусь в архиве и с помощью справочника и других карточек поищу заболевание. Он понимал с самого начала, что открыто, среди бела дня заходить в архив и засиживаться подолгу ему просто не позволят: или тебя отправили с заданием на пару часов, тогда будь добр докажи, или занёс бумаги и вышел. А Рейз, заходящий с пустыми руками туда, мог вызывать подозрения проходящих мимо врачей и следящих строгих дежурных. Архив — ценнейшее место после кабинета директора, где хранятся записи и накладные на больницу и прочее: не уместить же всю столетнюю информацию в один крохотный кабинет Хедлстон. Так что заходить туда без причины просто немыслимо, а потому Рейзу нужно было выждать момент и спрятаться в архиве. И на руку было то, что в период отключения электричества никому и в голову не придёт слоняться по коридорам второго этажа. Никому, кроме Хьюберта. Эвелин еле заметно наклонила голову, взгляд расплылся, будто она задумалась. Так сильно не хотела задавать вопросов? Хьюберт лишь мельком повернулся к Нэйту, чувствуя спиной поглощающий его взгляд и к несчастью был пойман. Прикрыв глаза на секунду, боясь утонуть в этом слишком глубоко, Эвелин, уже коснулась его плеча. — И тебе нужна моя помощь? — прищурилась Харпер, скрестив руки. — Достанешь ключ для архива? — А сам? — Не покажется ли подозрительным, что какой-то санитар с нижнего этажа, — последнее он особенно подчеркнул, — пытается получить ключ от самого архива, по удачному стечению обстоятельств находящийся рядом с кабинетом нашей драгоценной миссис Хедлстон, — на этом моменте он окончательно ушёл в утрирование, — да ещё и поругавшийся с ней неделю назад? Не покажется ли вам это сомнительным, миссис Харпер? — Поругались? — Хьюберт выгнул бровь: Харпер из целого монолога выхватила такой мелкий кусок? — Ничего особенного, — отмахнулся он тут же, не собираясь даже вспоминать эту борьбу за Нэйта. Харпер насупилась, шумно вздохнув. Цыкнула и через силу выдала: — Хорошо, я постараюсь его достать, но учти, что ты толкаешь меня на риск. Так что у меня есть условие. — Валяй, — смело выпалил Хьюберт, только потом вспомнив возможности этой женщины. — Ты говоришь мне о вашем общении с Нэйтом. Начиная от темы и заканчивая поведением. — Эвелин, ты… — протянул он, оценив, в какую задницу угодил. Хьюберт предполагал, что её общение с Нэйтом шло туго, но чтобы самый востребованный психиатр просила помощь у него, нижайшего в иерархии больницы… Насколько же Паттерсон для неё крепкий орешек? — Не перебивай, я не соглашусь без этого. — У вас настолько всё плохо? — воскликнул Рейз, и Эвелин дернулась: попал прямо в яблочко. Харпер уже хотела выпустить на него когти и кошкой накинуться, но он, скребя сердцем, согласился. — Твоя взяла. С того момента Рейз уже думал, как ему придётся видеться с Паттерсоном тайно, чтобы выдача таблеток не затягивалась на подозрительные полчаса. «Уже о свиданиях думаешь, извращенец? — презрительная сторона Рейза выпустила свои когти вместо Харпер. — Как же ты отвратителен». Хьюберт ответил ему, что это всяко лучше, чем обманывать себя до сумасшествия. Хьюберт не терял времени, и, только открыв дверь, тут же взял с полки DSM-III — новейший справочник из нынешних американских. Рейзу казалось, что главным различием заболеваний являлось условное разделение на экзогенные (вызванные внешними факторами) и эндогенные (генетически обусловленные). Он был уверен, что болезнь Нэйта — шизофрению он отказывался принимать — могла быть приобретенной в процессе взросления и развития. Но в какой момент? Где он вообще жил последнее время, как и с кем? Куда делись родители? Хьюберту необходимы ответы на эти вопросы для подтверждения причин, но пока что он мог руководствоваться лишь записями в блокноте, собственной памятью и наблюдательностью. «Хорошо же Хедлстон, у неё вся информация как на ладони, а у меня, так, — он скользнул взглядом по карточке, — лишь жалкий клочок бумаги». И дело уже в симптомах. Вдруг клозапин изменил Нэйта настолько, что шизофрения преобразилась в другое заболевание? Бред, конечно, но что ему оставалось? Капризы парня и его подозрительность теряли свое постоянство, уступая место общительности и проявлениям его спокойной стороны, неподвластной «Богу», но было ли это только из-за таблеток? Или Нэйт был вполне адаптированным и стабильным человеком, просто вошёл во вкус жизни здесь только через месяц? Рейз открыл блокнот, дав воспоминаниям начала мая вспыхнуть с огромной силой, захватить разум тогда ещё холодного бутона-Хьюберта. «Переменчивое настроение, нервная возбудимость». «Мышечная отстраненность (психологическая заторможенность?)» — Хьюберт сразу предположил дереализацию. «Галлюцинации — слуховые, зрительные». «Значит, галлюцинации, бред и приступы дереализации являются основными. Перфекционизм и капризы уже второстепенные — только если они не относятся к общему симптому, к примеру «чувство повышенной социальной роли». Про вид мышления и бред, конечно, заикаться бессмысленно, потому что он встречается в каждом втором заболевании». Он решил шерстить папки уже выписанных пациентов, у которых прописаны итоги лечения, и сверять данные со справочником. Одними лишь фактами Хьюберт не удостоверится, нужны были реальные люди и их препараты. Вдруг жертвой клозапина стал не только Нэйт? Не мог же он один иметь какое-то особое заболевание. Хьюберт покачал головой, не веря в собственные порывы и судьбу, которая его завела к конкретным чертям. Зато каким волнующим… Он открыл первую папку, сразу прикидывая, имел ли место быть диагноз. Всё с самого начала пошло не по плану, ведь галлюцинации как симптом встречаются чуть ли не повсеместно, поэтому частые проверки информации в справочнике были просто необходимы. «Галлюцинации при поражении мозга? — прочитал Рейз и фыркнул. — Серьезно, самое первое? Неожиданно». «Диссоциативное расстройство личности? Нет, Нэйт видит галлюцинацию, но не ощущает, что делит с ней тело». «Униполярная депрессия? Вообще бред, исключительно депрессивные эпизоды у него отсутствуют». «Передозировка наркотическим средствами? Не смешите». «Болезнь Паркинсона? Как-то я уже упоминал его при разговоре о Паттерсоне, но в Паркинсоне преобладают двигательные нарушения, тремор, которого у Нэйт нет и в помине. Или был, но потом пропал?» «Расстройство личности? Неуточненное? А вот здесь стоит поподробнее…» Хьюберт, вздохнул, кидая очередную папку обратно. Данные сходились и сужались опять к шизофрении, но Рейз уже не верил собственному мозгу, привыкшему доверять бумажкам больше, чем размышлениям. Нэйт не шизофреник, диагноз явно поставили исключительно на основании галлюцинаций, забив болт на остальные симптомы. Рейз опрокинул голову, совершенно не чувствуя азарта, что был час назад. Хьюберту казалось, что он абсолютно опустошен, но ведь стопка ещё не закончилась и в справочнике открыта не последняя страница. «Может, слишком мало посмотрел? Не считая папок тридцать с шизофренией, заболевания сильно варьируются». Он развалился на стуле, желая положить ноги на стол и отпить горячего кофе, но места почти не было, да и думать о напитке некогда. Прикрыл ненадолго глаза, стараясь успокоить внутренний недовольный голос, требующий прекратить бессмысленные поиски, согласиться с диагнозом «шизофрения» и поскорее спуститься к остальным. Со временем успокаивать неугомонное становилось проще, когда внутри сидела мысль, что это его не только врачебный, но и личный долг. Нэйт ему не безразличен, а потому как вообще можно прекращать поиски так быстро? Только задремав, Хьюберта разбудил скрип двери, и он, вскочив, был рад, что не закинул ноги: мало ли, кого принесло сюда сейчас. Быстро повернувшись, пытаясь разглядеть силуэт в тени, Хьюберт лишь устало вздохнул про себя. — Ой, а ты здесь? Я тебя искала, но не думала, что ты в архиве окажешься. Работаешь? — в свет вышла она в белой блузке, не накинув халат. Или сняла заранее? Рейз оперся на спинку стула рукой, взглядом намекая, что сейчас ему не до неё. Джесси, напротив, даже не посмотрела и лишь подошла вплотную к столу, с интересом разглядывая записи. — Да, просто папки разбираю, — отмахнулся Рейз. Искоса глянув на её пальцы, что уже гладили справочник — словно так буквы лучше останутся на листе — Хьюберт для вида взял следующую папку. Он мельком листал её, не обращая внимания на Джесси, которая оглядывалась по сторонам, словно здесь впервые. Тянула время, топталась на месте. Чего-то ждала? — Когда освободишься? Её приятный голос щекотал ухо, но никак не душу. Джесси настойчиво положила руки на плечи Хьюберта, слегка массируя. Рейз напрягся, прокрутил ручку несколько раз, но только для того, чтобы занять руки. — Скоро, — бросил он, проявляя искренний интерес к миссис Пинч, покоившейся на портрете и точно застывшей в диагнозе «хроническая депрессия». — Ты что-то хотела? — Ничего, разве что… — протянула Джесси, помедлив секунду. Тепло отразилось на груди Хьюберта, а дыхание и душистый запах окутали его через несколько секунд. — Ты устал, и я подумала, что провести немного времени вместе будет хорошей идеей. Её шаловливые пальчики огладили нахмурившегося Рейза, прошли как следует до конца ребер и обратно, попутно дразня пуговицы рубашки. Джесси хихикнула, когда одна из них поддалась, прошлась до второй и мокро, со звуком облизнулась прямо над ухом. Её дыхание сбилось, в то время как рука Хьюберт дернулась против шалости. — Джес, не сейчас, — он накрыл её блуждающие ладони, кусая губу, лишь бы на эмоциях не нагрубить, — я не занимаюсь таким на работе. — Но мы одни, тем более, с момента свидания прошло… — Джесси, я всё тебе сказал, — разворачиваясь и смотря на неё, еле выдержал Хьюберт. Как вообще стажёрке хватило смелости настаивать на сексе прямо в архвие? Рейз, конечно, развлекался в школе, но сколько лет назад это было? — Когда у меня появится время, тогда и посмотрим. Сейчас я занят и, если ты хочешь подождать, то постой немного за дверью. Я работаю один. Джесси вздохнула, но Рейз, неохотно, но оставил поцелуй на её щеке, поймав легкую смущенную улыбку. Маленькие шаги и скрип двери заставили Хьюберта отшвырнуть одну папку и взять другую. Почему руки Джесси стали какими-то вульгарными и слишком липкими, оставляли неприятные ощущения? Хьюберт нахмурился, видя расшифровку на карте без номера: «Латентная шизофрения». «Только по тому, что она латентная, посмотрю, — лениво оправдываясь, подумал Хьюберт. Закрывать глаза на заболевания, связанные с шизофренией, попросту нельзя». На фотографии мужчина средних лет с рассеянным взглядом. Хьюберт сразу заметил то, отчего презрительно фыркнул: в качестве лечения больной принимал лишь хлорпромазин. Рейз развернул запястье, поглядывая на часы, и назвал эту карточку последней. Он медленно повёл по строчкам, пропуская слова и давно решив, что некий мистер Рейз — как иронично, боже, — явно не имел дела с таким заболеванием ранее, судя по лечению. «Преимущественно бредовое расстройство, убеждения не… общепринятым, а работа мышления… в заблуждение. У пациента… признаки активного развития пищевого… — тут Хьюберт был готов спуститься ещё на одну строчку, начиная закипать от злости к себе. Как он мог за полтора часа так и не найти даже близкого к расстройству Нэйта? Он и правда хотел всё закрыть, если бы не… Он наклонился ближе, подставляя подсвечник, будто ему привиделось. — У пациента наблюдаются признаки активного развития расстройства пищевого поведения, причем неумышленного. Примечания: пациент не употребляет пищу в течение определённого количества времени, жалуясь на неправильность подачи, использование стеклянных стаканов и железных вилок, называя их грязными или непривлекательными для еды». Как же это было похоже! Хьюберт перелистнул страницу, обнаружив очень мелкий шрифт психиатра. В сравнении с этим даже у Эвелин подчерк лучше. Рейз прищурился, чувствуя острую необходимость прочитать и эти вкладки. Проблемы с питанием, явно заметные у Нэйта, присутствовали и здесь. Хьюберт шумно вздохнул, пододвинув к себе справочник, потому что, видимо, это ещё не конец. «Пациент наблюдался на протяжении двух месяцев, что не привело к значительным открытиям. Причиной заболевания оказалась наследственность, потому лечение было направлено на корректирование латентной шизофрении. Пациент, помимо применения универсального психического препарата, — Хьюберт закатил глаза, вспоминая бред психиатрии конца пятидесятых с лоботомией и первыми нейролептиками, которые принимали поголовно, — подвергся проведению лоботомии с целью улучшения состояния здоровья. Спустя время его общее поведение заметно поутихло, он пристрастился к еде, часто устраивал шум. Было решено выписать его, так как кроме требования пищи никаких жалоб на самочувствие не наблюдалось». Джесси стояла за дверью, но Хьюберт даже не вспомнил о ней, задумавшись над ворохом листов. Ведь, если так подумать, то всё сходится: справочник чётко говорил о дереализации пациентов, том самом магическом мышлении, что Хьюберт счёл бы метафоричностью, галлюцинации более четкие и часто в лице фантома, бред… Очень похоже, не говоря уже о личных подозрениях Рейза. Хьюберт на секунду отстранился, даже не смотря в листок. Неужто нашёл? Неужто… Рейз нашёл по названию номер расстройства в классификации и был готов прихлопнуть себя к чертям: ответ был так близко, буквально следующий! Он закрыл папку и тихо рассмеялся над собой, ситуацией в целом и впервые подумал о самом главном: в противовес собственной отстраненности он сделал всё, чтобы определить диагноз Нэйта. Хьюберт был близко к тихой радости, открывая блокнот и быстро делая пометки, даже думал разобрать его стихи дальше, если те имели какой-то намек на прошлое. А ведь имели же! Дёргание головой он не смог объяснить, но, по крайней мере теперь с уверенностью хотелось изменить впечатанное «шизофрения» на осязаемое и доказанное в теории шизотипическое расстройство личности — именно так латентную шизофрению переименовали в DSM-III. Хьюберт вёл под руку боязливую Джесси, пусто смотря прямо. Она казалась прозрачной, лишней в зале и в его быту в целом. Рейз был убежден, что теперь точно О Джесси и мысли быть не может, пока она жалась к нему, поглядывая в его хмурое лицо. В приёмной гостиной всё было завалено белыми матрасами, некоторые из которых пропитаны желтизной, но тщательно скрыты простынями. Он быстро отпустил её, тут же оглянулся в поисках заветной подруги и таких же пациентов неподалеку. Торчащие локоны Леи особенно заблестели, стоило Рейзу пробежать взглядом по помещению; найти того, ради кого тайная вылазка осуществилась, не составило труда. Даже в собрании людей, чьи лица были освещены мягким оранжевым цветом, Хьюберт нашёл бы Нэйта и без помощи Томпсон. Эвелин махнула ему рукой, стоило взглядам пересечься, отчего Рейз, слегка растерявшись, кивнул и обошел матрасы. Она сидела на полу, опираясь на колонну, так что Хьюберт уже хотел ругать её, но сложенный плед спас ситуацию. — Нашёл что-нибудь? — смотря снизу-вверх, поинтересовалась Харпер. Хьюберт охотно сел рядом, отказавшись от предложения сесть на плед вместе с ней. Полушёпотом, повернув голову к ней, но смотря куда-то в бесконечное белое пятно людей, Рейз рассказал подробности поисков. — И что ты думаешь? — Эвелин явно имела в виду шансы Нэйта выйти отсюда как можно скорее. Как бы сильно врачи не любили пациентов, нахождение здесь давило на каждого. — Шизотипическое расстройство лишь поддерживается препаратами, хотя, естественно, чем меньше у него будут проявляться галлюцинации, тем выше шанс, — спокойно ответил Хьюберт, потирая пальцы. — Я ожидала чего-то вроде «Эвелин, ты же догадываешься, что Хедлстон просто так его не отпустит и будет выжимать до последней капли». Ещё больше я удивлена, что ты вообще решил разобраться в этом. — Ну, — протянул Хьюберт, и сам не зная, когда это странное изменение его настигло. Явно не в момент осознания своих чувств, а намного раньше, — что есть. Эвелин хмыкнула и легла ему на плечо. Рейз не сопротивлялся, не отталкивал, только вдохнул запах чистых и блестящих тёмных волос — интересно, сколько упаковок шампуня она тратит в месяц? — и мельком улыбнулся. Их дружба, самая странная из всех у Хьюберта существовавших, не раз подтверждала правильность выбора. Рейза Харпер удивляла, ведь она старше его на пару лет, а стала одним из самых доверенных друзей. Хьюберту оставалось только гадать, что происходило, если вдруг смены сдвигались, и он не видел её, вечно думавшую, заключенную в поток собственных решений и пациентов Эвелин. — Увидел бы нас Моррис… — хихикнула Харпер, лучше укладываясь на плечо, и Хьюберт невольно поддался в её сторону. — Меня такие зазнайки, как ты, никогда не привлекут, так что пусть выдохнет, — Рейз легко щёлкнул её по носу, на что она фыркнула, засмеявшись. И не важно, что люди вокруг, ведь их дружба была пусть и недолгая, но странно-крепкая и терпеливая, связанная одним пациентом, и, возможно, одними самоощущениями. К чему он об этом подумал? Рейз перевел взгляд на толпу, сквозь которую Паттерсон и его подружка были как на ладони. Среди блеклых, полуживых и совершенно невменяемых представителей нижнего этажа Леа выглядела странной. Представить сложно, как среди одних психов другой будет казаться необычным. Хьюберт усмехнулся, перестав умышленно глазеть на Томпсон. Смотреть только на Лею было бы тем же самым, как смотреть на команду противников на футбольном матче. Паттерсон, вечно в белой одежде, с такой же кожей, ресницами, бровями. Нэйт, совершенно не похожий на себя прошлого, появившегося в этих стенах месяц назад, и Нэйт сейчас, в глазах которого мелькали свечи, волосы приятно блестели, а одежда уже не было настолько мешковатой. «А ведь анорексия могла развиться у него на фоне…» Рейз чувствовал, как внутри всё натягивалось, словно тетива, не хотел даже думать о мерзких вещах, которым он мог подвергаться. Однако он отдавал отчет, что ощущения его идут и со стороны медицинского персонала, и со стороны человека, постигшего симпатию. И это пугало, хватало в тиски и было, пожалуй, самым сложным и нерешённым конфликтом внутри. — Знаешь, они такие хорошие, — определив, куда направлен взгляд Рейза, произнесла Эвелин. — Нэйт, наверное, не приди тогда в библиотеку, не был бы рядом с Леей. — Так печешься о ней? — выдал первое, что пришло в голову, Хьюберт. — Да, — непринужденно ответила Эвелин. Хьюберт молча пожал плечами, не спуская взгляд с Нэйта. Есть в нём что-то… Что-то неизвестное и чарующее. Рейз пристально разглядывал черты лица, форму носа, линию тонких, уже касавшихся его губ, пальцев, которые ненавязчиво и одобрительно поглаживали его утром. Хьюберт с ухмылкой сумасшедшего и сконцентрированностью уже давно заметил, что прежняя пустота стала для него глубиной, а самый живой девичий блеск превратился в неёстественность. И Паттерсон поймал его. Поймал в мышеловку глазами, скользящими до этого по Лее, потолку и высоким колоннам, теперь попадал напролом в зрачки Рейза. Тот слегка проморгался, словно ему показалось, и, не отводя взгляда, продолжил с легкой ухмылкой. Они бы сидели так долго-долго, скрываемые от остальных пациентов, незамеченные дежурными и медсестрами. Взгляд слишком много говорил им. Даже Эвелин, смотревшая исключительно на Лею, не заметила. Нэйт резко изменился в лице. Блеск свечей оттенило другое ощущение, не пустое, но и не бликовое от счастья. Хьюберт нахмурился, а Паттерсон уже настойчиво толкал пациентов, на четвереньках двигаясь к нему. В душе неожиданно скопилась липкость, стало неприятно, хотелось проглотить или выплюнуть то, что он поселил. Как будто Паттерсон не был намерен засмеяться, игриво сесть на колени Хьюберту или начать спорить с Богом. Как будто сейчас он другой, и эта новая неизвестность скопилась в глотке. Неприятно страшно от внутренних откликов, тревожно за Паттерсона. — Мне нужно в туалет, — спокойно произнес Нэйт. Хьюберт сразу взял фонарик и громоздкий подсвечник, шустро переданный Эвелин. Нэйт шел сзади, цепляясь за халат, и как же хорошо, что света не было, людей тоже. Рейз чувствовал тело спиной, пальцы, вплотную схватившие рукав выше локтя, и не ожидал такой реакции. Разве так должно быть? Вздохнув, Рейз поправил рубашку, вспоминая про пуговицы только сейчас, останавливаясь у двери. Он быстро начал их застёгивать, чувствуя себя полным придурком: и сколько человек надумали то, чего не было, видя Хьюберта с двумя расстёгнутыми пуговицами и Джесси, спускавшихся под руку? — Я видел, как ты на меня смотрел, — его тихий шепот, ни одного касания, но клетки уже взбудоражены и раздражены до предела. Хьюберт неприятно повел плечами, Паттерсон ловко обошел его, заломив руки назад и пристально смотря. Требовал ответ, чертёнок, ждал реакции, словно она была ему необходима. — Нэйт, иди, — сухо ответил Хьюберт, слегка толкая его в сторону прохода. Рейз отдал ему фонарик, довольствуясь пламенем свечи. Нэйт затерялся в проходе, оставляя Хьюберта, прижатого к стене. Хьюберт лихорадочно оглядел себя, словно у него была расстёгнута и ширинка, выставлявшая бельё напоказ. Он погладил халат рукой, осмотрелся: только лестница вниз, будто в преисподнюю, была спрятана в темноте, и воображение разыгрывалось ни на шутку. Призраки больницы, сумасшедшие доктора, бродившие в этих стенах в поисках своих жертв, крики и манипуляции — единственное, что представлялось в голове в такие моменты. Рейз выдохнул и не стал вглядываться во тьму, решив не мучить психику лишний раз. Какие сейчас призраки и доктора, когда за стенкой Паттерсон справляет нужду, а за поворотом спасительный свет из зала? Как будто то, что спрятано этажом ниже — просто страшный сон, который нужно забыть, усмехнуться поведению Нэйта и направиться обратно к свету. Он взглянул на громоздкий подсвечник, медный и довольно старый, но пламя разгоралось сносно. Хьюберт присмотрелся, подставив руку. Быт может, такая может спасти осенью, когда в больнице холодно, но получится согреть только руки. Быть может, свеча смогла бы отвлечь его, не дать мурашкам пробежать по коже и успокоить внутреннюю кошку. А от кого эта самая кошка в нём поселилась? — И всё-таки что с тобой? — спросил Хьюберт в тишину, чувствуя незнакомую легкость. Он ведь так быстро разгадал эту загадку, что даже смешно: не искал заболевание десятками лет, не открывал новое и не брал бесконечные анализы у Нэйта. Хьюберт был уверен в диагнозе, стоило вспомнить, что расстройства личности в принципе порождаются детством и травмами. Это был странный, нет, удивительный парнишка. — А тебя это так волнует? — резкий голос, от которого Хьюберт вздрогнул и дернул головой. Нэйт стоял в проходе и, не стесняясь, поправлял нижнее белье, только потом как следует натянув штаны. Рейз усмехнулся абсолютной независимости и небрежности, протянув руку для фонаря. Нэйт осветил лестницу, стены, даже в потолок задрал голову. Его тонкая кисть, держащая приличную вещицу, простота и раздражающая независимость. Слишком искренне, красиво и маняще. Хьюберт оперся на косяк двери, так как Паттерсон не собирался выходить, и скрестил руки на груди. «Даже сейчас он творит невесть что, но не отвлекается на фантома. Может ли быть так, что периодично его заболевание отключается? Наверное, я несу полную чушь». Сердце частым маршем застучало в ушах от этой мысли, а лёгкие, словно в птицы в клетке, на секунду отказались принимать кислород. Всё в голове вмиг спуталось, ведь ранее Хьюберт даже думать о таком не планировал. — Да, волнует, — спокойно ответил Хьюберт, а затем глаза резануло резким светом. Нэйт засветил ему в лицо, усмехнувшись. Рейз зажмурился и рефлекторно махнул рукой вперед, чудом зацепив фонарь. — Какого черта, Паттерсон?! Хьюберт дернул фонарь на себя, прижимая один край к животу, так что яркость заметно убавилась. Прошла доля секунды, перед тем, как глаза снова адаптировались. Нэйт крепко держал другой конец, поддался вперед и оказался предельно близко. Легкие ещё раз оказались предательницами, а ноги начинали медленно подкашиваться. — Так расскажи, упрямый баран! — прошептал Паттерсон, беря фонарь и поднимая его так, что теперь они были освещены снизу-вверх. Как будто хотел допросить Хьюберта. Рейз хотел отойти, но Нэйт вцепился в него как проклятый. Теперь их двоих освещал фонарь, зажатый между телами, а где-то внизу непринуждённо покоился подсвечник. Казалось, Хьюберт чувствовал его дыхание, нетерпеливый быстрый взгляд. Хоть из-за света они выглядели комично в глазах друг друга, но ему почему-то не было смешно. Хотелось подстрекнуть, как обычно, что-нибудь заметить эдакое в обстановке, но уж точно не нарушать ту близость, ту откровенность, которую создавал белый свет. — Паттерсон, с каких это пор ты начал говорить со мной на «ты»? — издеваясь, спросил Хьюберт. — Нельзя? — игриво, с опаской ответил он. — Можно, — Хьюберт потянулся рукой к его голове, будто хотел потрепать волосы, но одернул себя. Готов ли он? А сможет ли Нэйт? Однако он и предпринять что-либо не успел, как Паттерсон сам взял его руку и направил к себе. Хьюберт сразу почувствовал леденящие пальцы, которые мельком помыли проточной водой. Хотелось хорошенько их согреть, поднести подсвечник и сесть рядом, прямо у туалета. Не важно — где, важно — с кем. — А обнять меня можешь? — смело спросил Нэйт, поддавшись вперед. — Я тебе уже говорил, — наклонил голову Хьюберт, как бы оправдываясь, вспоминая недавний день прогулки. Да, Нэйт и правда почти обнял его тогда, вцепившись в руку, когда отходила Эвелин, но Рейз всячески изворачивался, ведь трогать его на глазах работников не мог. — Мне просто не позволено тебя трогать. — Однако ты сам мои руки гладил, — пожал плечами Нэйт. На секунду замолчал, хмыкнул, не отпустил запястье Хьюберта, но и к себе не тянул. — Раз уж тебе не положено, то я пойду? Это было похоже в игру с передачей инициативы и подтекстами. Хьюберт, судорожно вздохнув, набирая побольше воздуха перед рывком, даже не дал сдвинуться ему с места, потянулся, накрыл его плечо, не имея ни малейшего представления, зачем. Потому что так просится? Паттерсон не опустил взгляд, а всё держал фонарь, наблюдая и выжидая, что же будет дальше. А внутри Рейза рёбра ломались, крыша летела в геометрической прогрессии вниз и было страшно подумать, что выкинет желание в следующую минуту. «Сдается мне, чертёнок, что я просто-напросто не выдержу, — билось в голове, — это же надо было…» Хьюберт, чувствуя собственную невменяемость, слепо провел рукой в сторону, огладив тонкую шею. Кофта с неровным воротником не скрывала тонкую ключицу, которую он задел мизинцем. Большой палец коснулся наружной ярёмной вены, проведя вверх. При желании он мог даже посчитать пульс, который явно достиг цифры в восемьдесят ударов в минуту — по крайней мере, хотелось верить. Паттерсон не дышал, даже немного поднимая подбородок и открывая шею сильнее. Хьюберт подумал, что скоро задохнётся сам. Заведя руку назад, Рейз остановился и как следует прошёлся пальцами, пока Нэйт терпеливо ждал, кусал губы и держался за его халат. — Ты ударился? — он пальцами касался линий-ранок с очевидной корочкой. — Нэйт, где ты упал? Паттерсон на секунду растерялся: взгляд забегал, он опустил голову, стыдясь чего-то. Диалог не из приятных? Однако он был не из тех, кто любил подолгу молчать, тем более в компании Хьюберта. — Я сам, — неохотно ответил Нэйт, коснувшись руки Рейза на шее. — Ногтями. — Боже, Паттерсон… — Хьюберт ответил не с сожалением, а скорее сподвигнул объяснить причину. Почему-то жалеть Нэйта, как жалела Харпер, ему никогда не хотелось. Хьюберт медленно добавил вторую руку, расположив пальцы по длине шеи. Нэйт вздрогнул, попытался отойти, даже сморщился, словно не хотел, чтобы Рейз и дальше это продолжал. В какой момент они поменялись ролями и теперь на пятки наступал Хьюберт? — За что ты так с собой? — тихо спросил Рейз, ведь на обеих сторонах шеи были небольшие бугорки, словно чечевица, выложенная на коже. — Он, — Нэйт наклонил голову и отчаянно поддался вперед. Рейз не заметил его голову, которая упала на его плечо, не заметил фонаря, свет которого теперь отражался от пола, — он опять за свое. Сам говорит, что его ничего не злит, но постоянно пугает по ночам, я просыпаюсь в сонные параличи… Последнее время даже говорить толком не могу, теряюсь в пространстве. Я такой слабый, это так отвратительно со стороны смотрится. Нэйт перед ним не похож на прежнего: он потупил взгляд, не строил из себя капризного ребёнка, а наоборот, жался к нему, копил так много внутри и просто хотел поделиться. Так вот, какой он, настоящий Нэйт? Рейз погладил его, сначала осторожно, чувствуя собственное напряжение, многократно проходя по царапинам и линии роста волос. Шея, первые позвонки, возможность даже прощупать их до лопаток, мелкие ссадины, пугающие и заставляющие прижать его к себе. Нэйт бы обнял его крепче, разрешая, а Хьюберт бы обнимал, обнимал, обнимал… И так до рассвета, пока вновь не включат электричество, и люминесцентные лампы застанут их тела врасплох. — Знаешь, за что ты мне нравишься? — вдруг воскликнул Рейз, наконец-то осознавая внутри себя, на что ёкает его сердце и почему так сильно хочется поцеловать Паттерсона прямо здесь и сейчас. — Знаешь ведь, да? — Чего? — смотря на Хьюберта с чистым вопросом в глазах, воскликнул Нэйт. — Ты каждый раз выходишь из любых ситуаций победителем, — начал Хьюберт, даже не веря, что настолько сошел с ума от той свободы и легкости, когда наконец-то произнес признание вслух. — Ты убеждаешь других подкладываться под тебя, а сам наступаешь им на спины. Ты состоишь из того, что выводит из себя, но твои мысли, слова заставляют меня изрядно попотеть. — Твои метафоры просто отвратительны, — усмехнулся Нэйт, вскинув голову, но теперь не для того, чтобы пытаться скинуть шершавую ладонь. Хьюберт, оглаживая щеку, хотел пальцем пройтись по губам, ведь даже не запомнил их в тот раз. Видимо, он и правда выбрал сладость вместо бесконечного глотания горечи в порыве остановить принятие того, что на деле оказалось самым необходимым. — Твои стихи не лучше. Одна рука уже чувствовала быстрое сердце под ребрами сквозь кофту, а Нэйт не сопротивлялся, пальцами скользил по рубашке. Прямо как во сне… — Да пошёл ты. Рейз был слишком слаб, чтобы отпустить его. Он слишком слаб, поэтому его подбородок оказался почти вплотную. Хьюберт уверен, что густые пряди, зачесанные назад, сейчас касались лба Паттерсона, что он это ощущал и не просто так тянул за воротник. Даже если щёлкнет пуговица, это не проблема, ведь дальше они ни за что не зайдут. Хьюберт первым — даже представить сложно, — забрал его губы. И пусть Нэйт раньше открыл Рейзу мир симпатии к своему полу, но мокрый, настоящий поцелуй был за ним. Губы Паттерсона и правда оказались сухими и тонкими, а движения языка неуклюжими. Чем сильнее, чем глубже и чувственнее целовал Хьюберт, давно прижав его за талию к себе, тем сильнее Нэйт тянул его на дно потаённых чувств, которым теперь ничего не оставалось, как открыться. Ведь, что самое важное для Рейза, именно такой Нэйт ответил ему. Настоящий Нэйт. Хьюберт думал сжать тело сильнее, но Нэйт замер. Он перехватив его руки, остановившись и попытавшись снять. В следующую секунду отстранил голову сразу наклонился. Рейз только успел недоуменно выгнуть брови, как услышал всплески жидкости, льющейся на пол. Тонкие руки сжали ткань, и он вздрогнул, а Хьюберт еле как успел удержать фонарь одной рукой. — Нэйт! — воскликнул Рейз, пытаясь помочь ему и поддержать, но в то же время сделать шаг назад, дабы не запачкать ботинки. Нэйта рвало желудочным соком и остатками позднего ужина. При каждом позыве его плечи поднимались, а сердце Хьюберта наоборот опускалось. Так продолжалось несколько секунд, из которых Рейз понял, что это по причине их недавнего поцелуя: пожалуй, не стоило так жадно впиваться в него, но он хотел верить, что и Паттерсон этого желал. Нэйт попытался отдышаться и поднять голову, подавив новый позыв, но не успел. Его наклонило, вырвало маленьким количеством, после чего он часто задышал, сплевывая остатки. Он крупно задрожал, из-за чего Рейзу пришлось подхватить его под животом и наклонить на себя. Паттерсон уткнулся в потрепанный халат, прижимаясь к его груди и расслабленно выдыхая. Хьюберт позволил Нэйту потереться о ткань, забывая, что потом будет сам отстирывать его от остатков рвоты. Но оттолкнуть оттолкнуть не мог. — Тшш, сейчас всё хорошо. Он успокаивал Нэйта легкими поглаживаниям, не рискуя целовать макушку, на которую было больно смотреть: волосы пока не набирали густоты. — Это странно, — он быстро оправился, взволнованно оглядевшись. Рукавом протер подбородок, но не поднял взгляд. — Меня последнее время не тошнило. — Наверное, переволновался, — Хьюберт боялся трогать его лишний раз: такая реакция на поцелуй могла говорить и о негативном опыте этих самых поцелуев в прошлом. Однако Паттерсон сам прижался к нему, восстанавливая дыхание. Стало понятно, что его стоило отвести в палату и не мучить нахождением в зале, да и им обоим нужно было передохнуть, выдохнуть уж точно. Хотя даже по дороге внизу Нэйт, несмотря на своё положение, умудрился нарочно вытереть нос о его плечо. Хьюберт сначала промолчал, фильтруя произошедшее, но на повторное касание носа Паттерсона уже притворно цыкнул. Нэйт вновь сплюнул, жалуясь на горечь, и глухо усмехнулся. — А что? Ты сам начал. — Да я и не против, — помогая спуститься, по-особенному ответил Хьюберт. Наверное, впервые его слова по отношению к Нэйту отражали в точности всё, что творилось внутри. Неизвестная легкость настигла его тело, просочилась в вены и дальше по организму, когда Нэйт уснул. И как этот капризный прежде парнишка вдруг стал таким покладистым? «Может, у него реально раздвоение личности? — внутренне усмехнулся Хьюберт». Странные чувства — странная легкость. Светя фонарём в пол, отчего лицо Нэйта было в чарующей полутени, Рейз признал, что всё только начиналось и то, как он завтра будет во всём разбираться, только ждало его. Тяжело быть если не лечащим врачом, того, кого целовал пять минут назад, то близко к нему причастным. «Лечение больных должно стоять на первом месте, поэтому любые чувства под строжайшим запретом, Хьюберт! — почему-то внутри не было замирания или страха, не было паники, мир не рухнул. Воля отца, его порабощение беспрекословным подчинением и мнимой честью не дали ответа внутри сына. Оглянувшись, уже поднимаясь по лестнице, Рейзу пришла в голову одна занимательная мысль. — Может, вполне возможно обрести спокойствие, приняв и долг, и правду о себе? Ведь, если так посудить, ещё не один наш диалог с Нэйтом не испортил ни меня, ни его. Видимо, мистер Рейз, вы были не правы, ой как не правы».