Убийство образов

— Объяснишь? Хьюберт оперся на спинку кресла. Нэйт остался в палате, а Хедлстон чуть ли не за шкирку потащила Рейза в кабинет. Логично: такой разговор точно не для чужих ушей. — Офигеть, ты его мать, — протянул Рейз, когда Мел только подожгла сигарету, положив тяжелую зажигалку на скатерть. — Поэтому ты никому не показывала его документы? Потому что сама туда вписана? Мелинда не ответила, что ещё больше позволяло Рейзу допытываться до правды. Ну наконец-то! Он уверенно закинул ногу на ногу, перебирая в мыслях её слова, обсуждения посторонних, пойманных им случайно. Где-то на задворках сознания было страшно, ведь итак ясно, что предыстория у Нэйта не самая приятная. Хьюберта на секунду осенило, стоило вспомнить разговор месячной давности. Они с Моррисом по ту сторону трубки, рука Нэйта, как в тумане, тянувшаяся к его голени. Мелинда-спецагент убила кого-то. Тогда он лишь усмехнулся, но эта шутка Морриса хорошо врезалась в память и как кстати всплыла сейчас. — Подожди, у тебя же муж умер лет… — начал Рейз, скорее проговаривая мысли, но заметил движение Хедлстон. — Лет пять назад, да? И Нэйт жил с вами, так, получается? Кто его настоящие родители? Вряд ли родная мать стала бы подвергать сына эмоциональной пытке, держа в четырех стенах и выпуская только тогда, когда ей заблагорассудится. Она вздохнула, сигарета тут же начала тлеть в пространстве. Мел отвела взгляд, опустила, будто хотела умолчать. Её голос осип, как только она попыталась что-то выдать, так что пришлось почесать горло и быстро переглянуться с Рейзом. — Это не твоё… — Теперь это моё дело! — не выдержал Хьюберт, но сразу успокоился и поубавил голос. — Рассказывай, Мел. Она даже не поправила его за неформальное обращение, в то время, как Рейз шаркнул стулом по ковру, желая заставить её искривиться от звука. Постарался выпрямиться, слегка вскинул голову. Он здесь исключительно ради Нэйта и его истории. Хьюберт ожидал, что Хедлстон будет упрямиться, и её даже придётся упрашивать. Хотелось просто украсть телефонную книжку или вообще пролистать каждую папку в поисках контактов тех людей, которые отдали ей клозапин. По крайне мере, откуда Нэйт, теперь более-менее ясно — она лично его привезла. Однако, Хедлстон молчала, а рука, опиравшаяся на стол, слегка дрогнула. — Мел, ты даже представить не можешь, как это сейчас важно, — вполголоса начал Хьюберт, положив руки на стол, словно тянулся к ней. Ради Нэйта, ради его лечения он готов дать высказаться Хедлстон, пусть продолжал покусывать щеки от негодования. — Тот диагноз, который поставили твои специалисты, неправильный и, если ты сейчас скажешь мне, что он пережил, я принесу тебе папку с доказательствами наличия другого заболевания. Мел, пожалуйста. В голове стоял образ Паттерсона, образ дорогого человека, который аккуратно и по кусочкам менял Хьюберта; сама Хедлстон распахнула глаза от «пожалуйста». Мел долго держалась, но сигарета была никому больше не нужна. Она глубоко вздохнула и издала странный, сдавленный грудью звук, когда сглатывала. Она… «Сдерживает слезы? — пронеслось в голове, и Хьюберт не поверил себе». Её глаза покраснели, заблестели так жалобно и разбито, что теперь был черёд Рейза удивляться. Как же просто, оказывается, её вывести на эмоции — стоило просто напомнить о смерти мужа. Хьюберт задел её за живое. — Нэйт приемный, — выдавила Хедлстон, потушив безнадежную сигарету, — Тревис настаивал, чтобы мы взяли ещё одного мальчика, только об этом и говорил. Ему было двенадцать, когда он попал к нам. Герои книг, затейливых романов и сказочных историй просыпаются утром бодрые и свежие. А Нэйт очнулся днём, потому что солнце не светило в лицо, да и добродушная женщина не дернула его за плечо. Мало того, что пахло по-другому, так рядом была иная фигура, с волосами в пучке, взволнованным взглядом и тонкими руками. Она что-то прошептала небритому мужчине. Нэйт как следует протёр глаза, но остался неподвижно: на него смотрели будто не люди, а дикие звери. Дикие люди. Тем не менее, женские глаза, отливавшие зелёным, были куда более приятными, ежели сверкавшие карие мужчины. Нэйт уже тогда увидел, что взгляд — один из лучших болтунов в теле человека. Он способен сказать то, что уста предпочитали умалчивать. Нэйт поднялся, рукой опираясь на потрёпанную ткань дивана, немного скользнув, прощупывая обстановку. Пахло вкусно, очень, он неосознанно повёл носом в сторону и облизнулся. Женщина робко коснулась его колена, приветливо улыбнувшись. — Ты голоден? Было не страшно. Разве может быть страшнее, чем в толпе детей временного «убежища»? Паттерсон не знал, как назвать то место, но было неприятно, хотелось спрятаться и скрыться, а здесь… Видимо, его наконец-то отдали «новым родителям», как говорили взрослые. Нэйт кивнул и себе, согласившись, и женщине напротив. Диван, откуда виден проход на кухню, разделенную коридором. Большие вазы, будто из арабских стран, карты на стенах, причем самые разнообразные: начиная от Африки, как думал Нэйт, и заканчивая какой-нибудь Арктикой, хотя и не знал, где она точно находилась. — Можешь пока осмотреться, за обедом мы познакомим тебя с Адамом. Нэйт уже целиком и полностью утонул в обилие мелких деталей. Вот курильница, идеально вымытая, растения в огромных горшках, вот пульт, аккуратно лежавший у телевизора. Настоящего телевизора! Какие-то фотографии на стене, обои, заклеенные скотчем у потолка в нескольких местах. Огромный стеллаж книг, яркость которых скрыта коричневым стеклом… Нэйт медленно встал, рассматривая собственные руки. «Неужто и правда забрали? — возникло в голове, и он криво улыбнулся: он кому-то полюбился». — Мы оставили фамилию его родителей, причину отсутствия которых я не знала. Я не знала, почему Тревис так настаивал на именно приёмном ребёнке, даже читал про психику детей, потерявших родителей. DSM-II, который ты видел, я привезла из прошлого дома. Не знаю только, что он искал: наверное, уже тогда был уверен, что Нэйт болен. Женщина любезно принесла Нэйту стул, пока тот топтался на кухне. Он водил пальцами по столу, прощупывал материал, а не смотрел на деревянные узоры. Взгляд был направлен на статуи слонов и верблюдов, вылитые будто из золота, но, стоило Нэйту их тронуть, они оказывались фальшивыми, пластиковыми. «И целые нарисованные миры на деле лишь их жалкая копия, — подумал мальчик, но не помнил, сам ли это придумал или уловил из недавно наспех проглоченной книги. В месте, где маленьких было много, книги были на вес настоящего слона или верблюда. — Весь мир не настоящий». Фигурки надоели, а женщина крутилась у стола, виртуозно обходя Нэйта. Он метался из стороны в сторону, пытался спрятаться от красок, безусловно, на него давивших. Нэйт бы так и просидел у туалета, трогая растение с широкими лапами, если бы новая фигура не спустилась по лестнице. Размеренный топот заставил его вскинуть голову, и он тут же заметил, что это не взрослый мужчина, а… Подросток! Нэйт вскочил, заметив родную душу — у него волосы такие же! Широкая майка в тонкую синюю полоску напомнила Нэйту его собственную белую. Несмотря на то, что Нэйт помахал ему рукой, да и стояли они в нескольких метрах, мальчик прошел мимо без каких-либо эмоций. Вдруг дверь наверху заскрипела и уже тяжелые быстрые шаги начали сотрясать лестницу. Нэйт на секунду испугался, подумав, что та могла с треском развалиться. — Мел, ты только посмотри, что я решил надеть в честь нашего пополнения! — громко воскликнул мужчина, спустившись. Женщина повернулась, прежде чем отодвинуть стул для мальчика в полосатой кофте, упрямо не поднимавшего взгляд на Нэйта. — Да ты вылитый Дэвид Боуи! — воскликнула она, поглаживая тёмно-синий галстук в крапинку. — Не зря мы его купили… Мужчина сел, облизнулся и потер ладони. Нэйту горячий бульон подали первым, и, словно Адама напротив не было, Мел подошла к мужчине и положила на его плечи руки. Погладила легкими движениями, настойчиво поймав его взгляд и они обменялись счастливыми улыбками. Нэйт даже повернул головой — разве бывает так тепло при взгляде на мужчину и женщину? Казалось, всю жизнь его окружали противоположные им люди. — У нас есть говяжья вырезка, я приготовила грибной суп… — А «Санта-Мария» к вырезке? — подмигнул ей он. — Последнее время поставщики привозят такого ужасного качество мясо, что только соусом их поливай. Мел активно кивнула, не удержавшись от поцелуя в щеку, и буквально порхнула к холодильнику. Нэйт, в это время, водя по содержимому тарелки ложкой без цели, посмотрел на Адама. Тот смотрел в сторону и терпеливо ждал. Он до сих пор ни разу не взглянул на Нэйта, хотя тот даже вытянул шею, чтобы казаться с ним одного роста! На секунду мальчик обратил внимание на него, а затем быстро отвел взгляд, но Нэйту хватило этого сполна. — Адам, держи, — рука с тарелкой возникла между ними также внезапно, как и ложка в тарелке Нэйта прекратила бесцельно создавать круги. Его карие глаза будто подмигнули Нэйту, сверкнули в бликах лампы, тут же смущенно скрывшись под веками. Губы Паттерсона расплылись в кривом подобии улыбки, потому что он увидел нечто привлекательное в чужом взгляде, заставившее раз и навсегда запомнить эту мимолетную секунду. Его ровесник с живым, настоящим взглядом! — У тебя очаровательные глаза, — выдал первое, что пришло в голову, Нэйт, автоматически стукнув ложкой по зубам, будто заливая вырвавшиеся эмоции от волнения. Суп оказался хорошо приправленным, с толстыми кусочками грибов, а лицо Адама смущенным так, что брови сошлись на переносице от негодования. Мел пару раз пихнула его, рассердившись, но он упрямо отводил взгляд, быстро поедая суп. Нэйт посмотрел на него, слегка поджав губы, подумал приластиться в следующий раз, лишь бы не терять его в большом доме, и не заметил, как теплая рука мужчины легла на его плечо, переменно поглаживая. — Ты освоишься, Нэйт, — своим протяжным, слегка басистым голосом произнёс мужчина, похлопав по плечу. — Просто Адам сегодня не в духе. — А Нэйт менялся со временем? — стараясь перетянуть одеяло на главную фигуру диалога, воскликнул Хьюберт. «Вдруг Тревис был насильником, — настойчиво держалось в голове. — Или Адам». Рейз был готов подозревать любого, особенно в условиях невозможности узнать всю историю из уст Нэйта — стало ясно, что при давлении на него срабатывал защитный механизм, начиналась паническая атака или истерика. Он затянул сигарету и немного расслабился, ведь даже миссис Хедлстон прервалась на секунду, выглянула за дверь и попросила первую увиденную девушку принести кофе. Естественно, горячий напиток стоял только на её стороне стола. — Ну, если не считать времени на адаптацию… — вяло протянула Мел. — Он очень часто бегал за Адамом, у них была пару лет разница. Конечно, мы просили его быть более снисходительным к Нэйту, постараться увидеть в нём друга, но спустя время он вообще нарёк его сумасшедшим! Я говорила об этом с мужем… Хьюберт немного приоткрыл рот, будто увлеченный сигаретой, но на самом деле он лишь раздраженно выдыхал, слушая очередную вставку про супруга. Откровенность Мел хотя более чем объяснима, но так неинформативна. Нэйт обул недавно купленные ему кроссовки, думая, что Адам предложит посмотреть цветастые комиксы или даст послушать кассеты, надев смешные наушники — одни провода, будто лапша! В сердце громыхало от ожидания, потому что младший Хедлстон был первым, с кем Нэйт мог подружиться. С кем хотел. На улице хорошо: почти полдень, скоро миссис Хедлстон будет собирать на обед, а мистер Хедлстон приостановит работу и выйдет из кабинета. И Паттерсон опять сможет встретиться с тёмным быстрым взглядом, который иногда Адам кидал. Он опять быстро проглотит еду и спрячется на веранде или убежит к соседским подросткам, но во время обеда он будет рядом. Его единственный возможный друг. Сочная трава под окном столовой не увядала, а, казалось, блестела ещё ярче. Так и хотелось упасть, позагорать, как изредка делала миссис Хедлстон, понежиться в тепле и не думать ни о чём. Но Нэйт думал о комиксах, большом кирпичном доме, в котором жил уже пару месяцев, об обещанном вкусном торте в награду за хорошую учёбу. У них заслуженные каникулы, поэтому Паттерсон наспех завязал шнурки и бросился на задний двор. Однако, там он не нашёл ни Адама, ни его кассет, ни даже стопки комиксов, которые вечером заметил на веранде. Нэйт нахмурился, оглядываясь по сторонам в надежде найти мальчика; пришлось спуститься с крыльца веранды, попасть под палящие лучи. На небе ни облачка, так что Паттерсону настойчиво надевали кепку на голову: говорили, чувствительная кожа ожогов не потерпит. Тихо, только насекомые стрекотали в кустах, ветер периодично качал редкие сосны в округе. Соседи дремали или осторожно занимались своими делами дома: женщины готовили обед детям, а мужья ещё утром ушли на работу. Паттерсон набрал воздуха полной грудью — горячий, с ароматом хвои запах заполнил лёгкие; Нэйт вдруг улыбнулся, хотя секунду назад уже в который раз запнулся о холод Адама и его очередную успешную попытку скрыться. Хорошо ведь, когда любят. Паттерсон заметил, как в саду шуршала родная фигура: он не называл её мамой, но ему нравилось то обаяние, которым она обладала, та лёгкость движений и походки. Женщины в месте, где он жил, сами по себе были словно вылиты из железа, скованы прутьями и спрятаны под серыми, холодными и грубыми масками. Нэйту они не нравились, он не хотел обратно. — Миссис Хедлстон! — заметив её в толстых перчатках около кустов, позвал Нэйт. Мелинда боялась грязи, как огня, поэтому берегла белоснежные фартуки и для работы в саду брала исключительно чёрные, не позволяла рукам пострадать от шипов, окутывала ладони плотной тканью, даже если просто хотела собрать ягод с колючих веток. Неизменное домашнее платье в горошек с треугольным вырезом миссис Хедлстон любила больше остальных, а потому сидела подальше от кустов на пледе. Порой её чистоплотность и бережливость поражали Паттерсона. — Ох, милый, — вздохнула она, махнув рукой и пригласив к себе поближе. Рядом стояло ведро, откуда выглядывали листья и стебли. Нэйт подбежал к ней, разглядывая красные бутоны в зелени. Сейчас как раз сезон цветения, и розы раскрывались полностью, хотя и старались спрятаться в тени от слишком назойливого солнца. Мелинда заметила искры в его глазах — а ведь никто в семье особым пристрастием к цветам наравне с ней не отличался — похлопала по траве, приглашая сесть. — Что вы делаете? — Нэйт тут же сел, подняв длинную футболку — это явно одежда Адама, ведь пахла точно так же, как их комната — чтобы не испачкать. — Обрезаю шипы и корректирую форму куста, — щелкнув ножницами, ответила Мелинда. Она посмотрела на него и коснулась цветка на ветке, потянув в сторону мальчишки. — Хочешь понюхать? В этом году они быстро распустились и особенно свежо пахнут. Нэйт сначала аккуратно дотронулся до цветка, обводя лепестки, на которых остались капли росы и приблизился носом. Запах оказался свежей травой, будто посыпанной сахаром. Странное сочетание так ему понравилось, что он не отлипал от цветка несколько минут, желая надышаться им. Никогда раньше он не мог так вплотную быть с природой, созданной человеком. Созданной миссис Хедлстон. — Нравится? Я тоже их люблю. Приятно выйти во двор и невзначай сорвать несколько цветков, поставить в вазу… — задумалась Мелинда, на фоне продолжили щелкать ножницы, а новые стебли падали и падали в ведро. Она старалась особо не касаться растений, но порой не могла удержаться и снимала перчатку, проводила пальцами по бутонам. Голубое платье по силуэту напоминало Нэйту хрустальную вазу, какую он заметил на кухне. — Но Тревис постоянно дарит мне хризантемы! Говорит, что в противном случае роз будет слишком много. Я к хризантемам вообще холодна, но раз они ему так нравятся… Может, высадить в следующем году? — А если подарить их мальчику? — выпалил Нэйт, держа розу в руке. Мелинда ответила не сразу, отложила ножницы и осторожно повернулась к Паттерсону. — Хочешь подарить их Адаму? — произнесла она, практически не дыша. Нэйт быстро кивнул. — Не думаю, что ему понравится, он вообще на них не смотрит… — поджала губы Мел. — А где он? Нэйт без конца искал его, довольствуясь переглядываниями во время еды, но Адам будто испарялся, вставая из-за стола. Только ночью они виделись, засыпая в одной комнате. — С друзьями уехал кататься по окрестностям. Ему недавно велосипед купили, он так хватается перед сверстниками… — тихо усмехнулась она. — Хочешь, и тебе купим на день рождения? Нэйт тихо согласился, уловив лишь «уехал с друзьями». Игнорируя неприятные чувства внутри, покалывания в районе сердца и желание закричать от негодования, Паттерсон встал, потрепал края футболки и сказал, что в таком случае просто пройдётся по комнатам. — Только не шуми сильно, Тревис работает, — предупредила миссис Хедлстон. — Мы с Тревисом были очень верующие, каждое воскресенье водили Адама на утренние службы, молились как обычные люди, — глотнув кофе и покрутив маленькую чашку в руках, продолжала Хедлстон. Хьюберт уже пересчитал лепестки засохшей хризантемы в вазе, пока слушал ненужный лепет. — Конечно, мы и Нэйта начали туда водить, хоть он и смотрел по сторонам, ежели был сосредоточен на словах проповедника. Я понимала: он хотел общаться с Адамом, но тот был очень закрытый, даже угрюмый. Я оправдывала его поведение переходным возрастом. — То есть, у Нэйта и Адама не было моментов, когда они сближались или хотя бы общались? — Ну, иногда… Но каждый день Нэйт говорил только с Тревисом, — на этих словах Мел открыто закусила губу, смотря в сторону. Рейз сразу заметил, что она смотрела на DSM-II. — Они листали медицинский справочник по вечерам, я иногда подсаживалась к ним и рассказывала про заболевания. Я сама психиатр по образованию, тогда работала медсестрой, но преимущественно сидела дома, убирала и готовила для мужа. Знаешь, быть замужем — это самое лучшее, что я когда-либо испытывала. Поэтому я была рада, что они поладили, очень… — Её слова звучали, словно оправдание. — Но в то же время я волновалась за Адама… В гостиной он уже запомнил каждую трещину на вазах, на кухне вкусно пахло, отчего журчало в животе, а в комнате, поделённой на двоих, слишком одиноко. Выйдя в коридор, он уже повернулся к лестнице, как заметил приоткрытую форточку. Сначала тюль не двигался, но, чем ближе подходил Паттерсон, тем сильнее поднимался ветер. Тюль сгибался, взлетал и быстро опускался, словно морская пена вместе с волной растворялась у берега. Будто природа бушевала, без конца теребила тюль, лишь бы Паттерсон не отвлекался, понял её, услышал и быстрее спустился. «Не подходи, не приближайся». Но Нэйт оказался напротив кабинета мистера Хедлстона, откуда доносились едва уловимые из-за шума деревьев за окном странные вздохи. Он сделал шаг, тюль встрепенулся ещё раз. Короткий второй шаг, лишь бы не попасться, тюль подкинули и он только незаметно задрожал. Аккуратно держась за дверной косяк, Нэйт вытянул шею вперед. Тревис сидел в кресле перед столом, немного съехав вниз, широко расставив ноги. Брови сошлись на переносице, а тяжелое дыхание наполняло комнату. Сначала Паттерсону показалось, что он просто смотрел на чью-то фотографию, но рука скользила не по ней и даже не покорно лежала на подлокотнике. Глаза широко раскрылись, он старался не дышать от немого страха, охватившего тело. Единственное, что он углядел, так это кофту в синюю полоску на фотографии. Его на секунду бросило в холодный пот, из-за чего руки дрогнули, и он оступился. Тревис повернулся, и рука застыла где-то под столом, словно ошпаренная, а сам он широко распахнул глаза. Мгновение, и он торопливо зазвенел ремнем, застегивая его, что-то бормоча себе под нос, но Нэйт уже испуганно умчался прочь. Часто сглатывая, он бегом спустился по лестнице и застыл у двери во двор, прислушавшись. В висках било: «Я, наверное, не должен был этого видеть», а руки дрожали. Нэйта дернуло вперед, словно кто-то толкнул, и он так остался стоять, боясь, что Тревис разозлился, и тяжелые шаги с минуты на минуту раздадутся на втором этаже, затем вниз по лестнице и настигнут его на кухне. Однако Тревис ни через пять минут, ни через десять не спустился. На ужине его добрая ухмылка сияла, а Мелинда охотно ворковала о предстоящем свидании. — Тревис вечно обходился с этим мальчиком так бережно, что порой становилось даже жутко: он смотрел на него, как на родного сына, пока Адам взрослел без него. Но в один день всё пошло наперекосяк, — воскликнула Мел, видимо, давно ушедшая в себя и не заметившая, как Хьюберт уже минут пять уставился на свечи, казалось, разглядев тонкие ниточки обрезанного фитиля. Но вдруг Рейз дернул головой: наконец-то он получит нечто более ценное. Мелинда попросила Нэйта полить цветы на втором этаже и он, неуклюже шатаясь из стороны в сторону, ища Адама в зелени за окном, прошёл по коридору. Остановился, опустил лейку и начав выливать бесконтрольную воду, зато увидел движение в кустах. Темно-синяя майка, джинсы-клеш — их называли просто «бананами» — и пара мальчиков рядом. «Адам! — внутри что-то проснулось, когда он на секунду услышал его смех через открытую форточку». Нэйт почти бросил лейку на пол, побежав к ним, уверенный, что вчетвером куда веселее, даже отрывисто вдохнул, подняв грудь, как вдруг лейку подняли за него. — Нэйт, так и утопить растение можно! — весело отозвался Тревис, от чего мальчишка подпрыгнул на месте. Он резко повернулся, но в голове лишь возник образ мужчины, развалившегося на кресле с фотографией. На секунду стало не по себе, ведь карие глаза — это глаза хищника. — Мистер Хедлстон, я… — начал Нэйт, но на его плечи легли теплые руки. — Нэйт, пройдем в мой кабинет на секунду. Знаешь, у меня в кабинете очень красиво, так что тебе должно понравиться. В кабинете Тревиса и правда было завораживающе: гравюры животных, карты, даже небольшой глобус, стоявший рядом с полкой книг. Нэйт тут же прошелся пальцами по стеклу. Он не знал, чем занимался мистер Хедлстон, но, учитывая хорошо обогащенный сад, обилие диковинок, Паттерсон не сомневался: он или какой-нибудь чудесный, но и пугающий, путешественник, или учёный. Пожалуй, если бы Нэйт не увидел его тогда с фотографией, то сейчас интересовался бы деталями в кабинете, задавал вопросы и смеялся. Привлекательна, однако, была его оболочка, которой Паттерсон хотел верить: Мелинда же его так любит! И он верил, оглядывая шкаф, формулируя вопрос о бабочках под стеклом. — Милый, подойди ко мне, не бойся, — его голос, казалось, поднялся на пару октав, а Паттерсон так и не успел спросить. Нэйт, заломив руки, продолжил стоять у шкафа, как у щита, пока Тревис не сел в кресло. Он медленно похлопал по подлокотнику, добродушно приглашая к себе. Паттерсон вспомнил тюль, но сейчас на улице безветренно и солнечно, он не увидит посланий, не выберется в приоткрытую форточку. Так солнечно, что аж больно: светлые дни постоянно ранили его. Большая рука легла на маленький локоть, проведя дальше и потянув на себя. Деревянный стол отдавал холодом: стекло даже сквозь домашние брюки прожигало ягодицы. — Как тебе Адам? Уже подружился с ним? — мистер Хедлстон поглаживал локоть, игриво щипал кожу. — А знаешь, что кожа на этом участке не имеет нервных окончаний? Ты почти не чувствуешь боли, если я сожму её вот так. И правда, Паттерсону почти не почувствовал, хотя визуально локоть сильно сдавили. Он усмехнулся, что не скрылось от прожигающих насквозь глаз Тревиса. — Мы с Адамом разговариваем иногда, но он чаще проводит время со своими друзьями, — Нэйту показалось, что не так уж и плохо сидеть на подлокотнике и разговаривать о подростке, на которого он хотел равняться. — Я бы хотел с ним подружиться… Мы бы с ним играли, я думаю, было бы весело. — А хочешь… Мы с тобой немного поиграем? — после секундного молчания выдал Тревис. Мальчик настороженно заглянул в некогда красивые глаза, напоминавшие об Адаме, робко наклонил подбородок: хотелось верить, очень хотелось. Мистер Хедлстон жадно облизнулся, словно захватил жертву в свои цепкие лапы, которые уже спустились на талию и поглаживали. — Смотри, давай сначала я сделаю кое-что, а потом… Он быстро повернул голову в сторону двери, словно проверив, не следит ли кто, и продолжил. Нэйт привык к чужим рукам на теле — приют сыграл с ним очень злую шутку, ведь любой спящий рядом мог запрокинуть руку или ногу. Его чувство личного пространства просто притупилось со временем, ведь никто не удосужился рассказать ему о банальных вещах. Его штаны оказались у колен вместе с бельем, а мозолистая рука отпечаталась внизу. Он шумно сглотнул и напрягся, но Тревис прошептал «тише, так и должно быть», завороженно добавив вторую. Нэйт сжал край стола, даже поджав пальцы на ногах. В голове пусто, а на душе скользко, очень скользко… Эти звуки он запомнил слишком хорошо, и порой, в моменты искренности, когда Хьюберт позволял себя касаться, Нэйту мерещились они как в страшном сне. Но если тогда они вводили в ужас, то сейчас работали как спусковой крючок, пробуждали потребность в продолжении. — А теперь сделаешь так же папе? — в голове Нэйта эхом произнес Тревис, дрожавшей рукой потянувшись к брюкам. Ремень зазвенел, как в тот раз, Паттерсона подтолкнули, он чуть ли ни врезался головой в подлокотник, но большие руки его удержали. В тумане мокрые ладони, которые касаются рёбер под футболкой, тяжёлое сбитое дыхание. Нэйт послушно сел на полу, не представляя, что он тут делает, но и не пытаясь выбраться. Разве делают так другие люди? «Наверное, так положено, — Нэйт лишь мысленно пожал плечами, пока на фоне слышались прерывистые вздохи мужчины и тихие, пронзающие солнечный день постанывания». Он не осознавал, что с его организмом случилось, почему подкашивались ноги и голова была в густом тумане, почему бёдра мокрые и склизкие а мистер Хэдстон облизывает ладонь, убирает пальцы Паттерсона, проводит сам и вновь кладёт его руку. Нэйт так потерялся, не получая объяснений, не задавая вопросов, уверенный, что лишь отмахнутся. В таких делах помощниками становились только книги, но никак не люди. Стоило вязкой влаге оказаться на руках, а Тревису быстро схватить носовой платок со стола, кто-то начал подниматься по лестнице. Уверенный стук заставил мужчину судорожно натянуть на Нэйта штаны, которые тот даже не думал трогать, ведь его настойчивая психика совершала невероятные анализы произошедшего, и решала, куда это отнести: к «игре» или теперь «обязанности». Он быстро посадил Паттерсона на стол, застегивая ремень, и достал из ящика первую попавшуюся карту. Нэйт отрешённо смотрел вокруг, даже не замечая ранее привлекавшие его гравюры. Лишь один вопрос: «Что я сделал? Зачем это сделали? Теперь так надо?». Шаги стали отчетливее и раздавались ритмично, словно тиканье часов. Время замедлилось, превратилось в тягучий мед, насквозь пропитанный дёгтем. — Мальчики, обед уже на столе! — радостно воскликнула Мел, открыв дверь. Тревис улыбнулся в ответ, пока психическое состояние Нэйта, пыталось прийти в себя. Безнадежно. — Чем заняты? — Показывал Нэйту карты, — Тревис погладил бумагу так, словно ничего не произошло и в кабинете не ломался Нэйт. Паттерсон повел головой, но сейчас даже диковинки и расшитые ковры мерещилмсь одним пятном. — Тебе ведь интересно, да, Нэйт? Тревис положил руку на его коленку, легонько хлопнув. Он заметил умолявший взгляд мужчины, повернул голову на Мелинду, чья улыбка так и не погасла. Если она улыбается, значит, так положено. — Да, очень. — Он будто начал от меня отдаляться. — Нэйт, милый, зайди к папе через час, хорошо? Влажные от постоянного облизывания губы, легкий пот на лбу — Нэйт уже знал, что ему предстояло делать, но пожимал плечами и бессознательно кивал. Он просто не знал, что вообще делать в этой ситуации, кроме как отвечать «Хорошо» и отсчитывать минуты вечного часа. Он даже не знал, хорошо это или плохо. Было страшно, но Тревис всегда, черт возьми, всегда говорил: — Отлично, мальчик, просто превосходно… Правильно, папа любит тебя, ты молодец. — Приходил домой, забывал целовать, только звал Нэйта к себе, — продолжала Мел. Тем временем Хьюберта бросило в холодный пот. — Знаешь, когда твой муж начинает уделять больше внимания детям, это здорово, но он забыл про меня и Адама… — Мел, ты никогда не заходила в кабинет без стука? — прямо спросил Рейз, стараясь не дать голосу дрогнуть. Хотя нутро уже дрожало, ведь Нэйт, его Нэйт, сам того не понимая, или просто не зная, куда себя деть, подвергался насилию неизвестное количество раз. Это очевидно, как Хедлстон вообще может этого не видеть?! Не видит, потому что не хочет или знает правду, но прячется под маской наивности? «Господи, Мел, да ты связалась с ёбанным педофилом, — даже от слова ему стало плохо, а ведь Нэйт находился с ним в одном доме, в одной комнате! И его, его…» — Нет конечно, я не имела права, — взбудоражилась она, махнув рукой. — Он содержал нас, просил не трогать его после обеда… Я в это время была в саду, мальчики гуляли, блуждали по дому… — Как долго у вас был Нэйт? — начиная злиться на давно умершего, перебил её Хьюберт. Мел закатила глаза, наверняка устав говорить о Паттерсоне. Рейз был готов сойти с ума: этой женщине бы только про мужа и говорить, а о том, чем он занимался после обеда, она и думать не собиралась! — Когда мы его взяли, ему было двенадцать… — её лицо изменилось, нахмурилось, и надменный вид начал возвращаться. Она ровно села, закинув ногу на ногу. — Два с половиной года. — Господи… Хьюберт прикрыл рот рукой, не в силах продолжить. — С днем рождения, Нэйт! — радостно воскликнула Мелинда утром, вытащив из холодильника торт. Нэйт даже не взглянул на него, лишь повернулся на Адама, который спускался по лестнице и тёр глаза спросонья. Тот пытался привести в порядок отросшие волосы, почесал живот, приподняв футболку. Паттерсон не мог оторвать взгляд от открывшихся мышц, казалось, блестевших под тонкими пальцами. Его не волновало ничего, только мимолетный взгляд на Адама был способен его успокоить. За два года они лишь несколько раз говорили, слушали музыку и почитали комиксы в саду, но для Нэйта это была ценнейшая отдушина. Адам мельком улыбнулся, протянув руку. — Ну, тебе теперь четырнадцать. Как вспомню себя два года, даже неловко немного становится. Ты прости, что избегал тебя, юношеский максимализм, сам понимаешь. Надеюсь, сейчас у нас мир? Нэйт восторженно кивнул, стиснув как можно крепче его ладонь и немного погладив пальцы. Адам мельком улыбнулся, похлопал его по плечу, тем самым приобнимая. Паттерсону не хватило сил, чтобы ответить, а затем он ушел. Ему до сих пор казалось, что Адам светился изнутри, даже когда обувался и брал плотно набитый рюкзак — на выходные он уезжал в горы с друзьями. Адам закрыл дверь, пока Нэйт дожёвывал свежий бисквит. Мел смотрела на него с такой чистотой и спокойствием, в глазах играли блики, но он продолжал коситься на мужчину напротив. При одной только мысли ему становилось плохо: он даже не помнил, когда привык к их встречам после обеда, когда они начались. Однако он хотел приходить в кабинет мистера Тревиса, был готов лежать, стоять — словом, делать всё, чтобы в который раз услышать желанное: «Я так люблю тебя, так люблю. Мой маленький мальчик…». — Повернись спинкой, — тонкий, дрожащий голос, будто Тревис просил его впервые. Сглотнув, Нэйт уже сам начал снимать шорты. «Потерпеть немного, но зато скажут, что любят, — стучало в висках, когда на шею легла рука, прижавшая его голову к холодному дереву». Нэйт, жмурясь от боли и в редкие секунды открывая глаза с надеждой на освобождение, встречал лишь закрытую на защелку дверь. Так невыносимо, так скользко на душе, как и полтора года назад, так пусто в голове: его выжимали полностью. — Я ведь не виноват в своих потребностях… — отчаянно зашептал Тревис и Нэйт с ужасом осознал свое положение. Смысл слов был один и тот же, как и продолжение. — Они сами меня поглощают, Нэйт, сами… Это не я, а необходимость. Ты же понимаешь это, милый? Мальчик даже не двинулся, привыкнув к тому, что после таких слов он задерживался ещё на пятнадцать минут. Он сделал глубокий вдох, напрягаясь от тошнотворного ощущения, опустошавшего его. Однако Тревис не продолжил. — Господи, какой же я больной человек… Что же я делаю… Нэйт остался покорно лежать на столе. Думал приподняться, но поясница заболела. Мягкая ткань накрыла его, словно щит, он быстро повернул голову, но Тревис, не замечая его, упал на колени перед окном. — Господи, у меня же жена, ребенок, что я творил… — его голос стал жалостливым, но внутри Нэйт ничего не дрогнуло. — Нэйт, милый, как я мог вообще с тобой так поступать… — Вы любили меня, — сипло отозвался Нэйт. Плечи Тревиса дрогнули, он сложил руки где-то на груди, сгорбившись. Создавалось ощущение, будто он пытался вымолить свои грехи перед окном, попросить у него прощения, когда Нэйт стоял сзади и медленно поднимал шорты. Он прерывисто дышал, но не так, как с Паттерсоном: периодично всхлипывал, протяжно и тихо мычал: хотел выговорить слова, но не мог. Сидя у окна, такого большого и закрытого от чужих ушей, мистер Хедлстон внезапно показался Нэйту таким маленьким, ничтожным, слабым. Ранее о так не думал: этот великий большой человек любит его! Но сейчас в голове крутилась только одна мысль: «Вы, такой маленький, ещё любите меня? Любите меня, любите?» — Уходи, Нэйт, уходи… — продолжил Тревис, опять всхлипнув. — Господи, что я наделал… За что мне такой грех? За что? Паттерсона окатило ледяной водой: он не ожидал, что его выгонят, не хотел быть недостойным. Он хотел подойти, присесть на колени вместе с ним, тоже стать маленьким и ничтожным, но услышать ещё раз такое важное: «Я люблю тебя, мой мальчик…» Но мистер Хедлстон не подпустил. Стоило половицам заскрипеть в его сторону, мужчина выкрикнул «Паттерсон, я же сказал тебе уйти!» так жалобно и в то же время жестоко, что мальчик опустил взгляд в пол. Руки мелко дрожали, когда Нэйт, поджав губы, закрыл дверь с другой стороны. И что теперь…? Его больше не позовут? Паттерсону стало больно, закололо, как в тот день, когда он искал Адама, а оказалось, тот убежал с друзьями. Нэйт схватился за грудь, поплёлся к себе в комнату. Плакать, кричать, требовать уже не хотелось: так пусто стало, что он и сам не понимал, чего хочет. Одно только било к голове: «Если я пойду к Адаму, полюбит ли он меня? Полюбит ли он меня так же?» Почувствовав одиночество на две ночи, эта мысль полностью поглотила его. — Если я сделаю это, сделаю, то он обязательно меня полюбит… — шептал Нэйт, теребя футболку и медленно поднимаясь наверх. Адам развалился в кресле, читая толстую книгу, но Нэйт даже не обратил внимания. Он остановился в двери, держа футболку. Адам заметил его не сразу, но Нэйт уже подошел ближе, как только дернул задвижку на двери. — Ты чего? — дернул бровью он, опустив книгу. В голове вихрь мыслей твердил одно: «Тогда он меня полюбит, полюбит, полюбит…» — Я понял, почему так было, — начал Нэйт, — почему ты не любил меня. Я правда осознал. — Нэйт, ты чего? Я огрызался, потому что маленьким был, — Адам заметно напрягся, уже закрыв книгу и твердо сев в кресле. Одна рука сжимала подлокотник. Для Паттерсона это стало сигналом. Нэйт, чувствуя помутнение в сознании, сделал ещё один шаг. Почувствовал легкий укол, дернул головой: пуговица, прилипшая к голой ступне. Нэйт странно хмыкнул и даже не повел ногой, оставшись стоять на ней. Словно пути назад нет и, стоит только наступить на носок, как пронзающая боль даст о себе знать. — Если сделаю так, ты меня полюбишь, полюбишь… — он перешел на шепот, пальцы поднялись на уровень груди. — Мне же надо сделать так, да? Прости, обычно её не снимают, но я сниму, иначе неудобно. Дыхание перехватывало только от мысли, что он наконец-то сможет проявить своё обожание, свою симпатию к Адаму. Если мистера Хедслтона он временами боялся, но держался за его любовь, то с ним будет иначе! Нэйт трясущимися руками поднял футболку, а голова будто стала свинцовой, захотелось упасть и не подниматься. Упасть на колени. Паттерсон был готов пойти на сильнейшее откровение, лишь бы притянуть, оставить подле себя Адама. — Нэйт… — начал он, но мальчик его не слышал. Он уже бросил футболку прямо на пол, потянувшись к завязкам на штанах. Адам начал тихо материться, тут же густо покраснев и закрыл лицо ладонями— именно тогда Нэйт заметил: что-то не так, а потому замедлился, думал, что подростку просто надо привыкнуть, увидеть, почувствовать. — Я быстро, честно. Вот увидишь, я очень быстро, и ты сможешь меня… — Нэйт судорожно начал стягивать штаны, чувствуя вязкое и неприятное внутри. Он, превозмогая себя, проглотил тошнотворный комок, лишь бы не подать виду и не заплакать, а продолжил настойчиво оголяться. — Прекрати! — строгий голос отразился от стен и Нэйт лишь поднял голову. — Ты что вообще удумал? — Я только, — его голос предательски задрожал. — Только хочу, чтобы ты полюбил меня, вот и… Подожди, пожалуйста, подожди! Я быстро, честно! Он думал, вскакивая по ночам и ловя лицо Адама, освещенного луной, что хотел бы быть похожим на него. Каждый раз, хоть ночью, хоть днем, при свете солнца, в дождь или порывы ветра — Адам светился изнутри. А как он клал руку на его голову, по-детски трепал, как пугал страшными рассказами в шутку, как уезжал на недели в лагеря! Его жизнь, его облик — всё было идеальным, доведенным до совершенства, таким, как нужно Нэйту. «Ты и есть самый настоящий Бог, — подумал однажды Нэйт, когда в сотый раз поймал себя смотрящим на его сосредоточенное лицо на утренней службе, светлое и чистое, не тронутое никем и ничем». Поэтому он так отчаянно раздевался, был готов хоть свариться в кипятке, лишь бы быть любимым. — Нэйт, хватит! Господи, чудной, ты что вообще творишь? — закричал Адам, вскочив с места. Он поднял ногу, чтобы окончательно стянуть одежду, уже готовясь сесть между его ног. Или надо повернуться спиной? Нэйта начало лихорадить, но он только сделал шаг, как его резко толкнули. Он потерял ориентацию, больно ударившись руками, которые подставил в последний момент. — Господи, ну ты и извращенец! Сумасшедший! — кричал Адам, отойдя от него и кинув футболку, чтобы тот прикрылся. — Не подходи ко мне! Дверь хлопнула, но Нэйт услышал его последние слова. — Зря только вообще с тобой иметь дело начал… Грязный извращенец. А Нэйт, сжимая ткань, не обращая внимания на голос Мелинды и скрип двери, смотрел на кровать, на которой мечтал болтать до глубокой ночи, фотографии на стене, на которых хотел быть и он, бейсбольную биту — подарок мистера Хедлстона сыну-спортсмену. Его первая любовь повредила что-то внутри окончательно, вытащила огонь надежды и оставила глухую, непроглядную тьму. — Что потом? Мел, почему ты его сюда привезла?! — выпалил Хьюберт, чувствуя, как его передергивало. Мелинда отвернулась, попыталась сдержать всхлип, но туш отпечаталась на нижнем веке. Хьюберт морально не был готов к её слезам и выпал из реальности на долю секунды. Эта вечно загадочная женщина оказалась открытой книгой, стоило только найти точку соприкосновения. Быть может, из подобного состоят люди — из образов прошлого и настоящего, которые так и мчатся в плачевное будущее. — У Тревиса были проблемы со сном, он пил снотворное, но то почти не помогало… — она всхлипнула, на что у Хьюберта невольно сжалось сердце. Рейз медленно обогнул стол. — Я уже тогда работала в психиатрической больнице и взяла пару упаковок феназепама — и средство хорошее, импортное, и используется часто… Тревис не звал его уже неделю. Адам не говорил, постоянно избегал и, просыпаясь, Нэйт видел пустую постель напротив. Он начал ощущать себя лишним в доме, в саду, даже в комнате, поделённой на двоих. Они продолжали собираться вместе за столом вечером, выходить на веранду и разговаривать, слушая сверчков, но Паттерсон чувствовал свою обособленность более и более явно. Даже улыбка миссис Хедлстон перестала быть лучезарной и родной: Нэйт чувствовал, как огонёк этой семьи угасает по отношению к нему. Как-то раз, собравшись спать, навязчивые мысли вновь не дали сомкнуть глаза: Паттерсон начал кивать головой в параноидальных припадках и уверенности, что его бросят, бросят опять. Когда терпеть нервные дёрганья стало невтерпёж, а страха быть замеченными на прогулке не существовало — вероятно, игнорировать присутствие людей уже тогда начинало входить в привычку — он решил выскользнуть из комнаты, постаравшись не издать даже малейшего звука, словно он — призрак в большом доме. Когда на ноги упал свет первого этажа, Нэйт насторожился: разве они не должны мирно спать? Фигура в ночной пижаме стояла у телефона и держала трубку плечом. — Это из-за него, Глори, из-за него… — тихий голос был хорошо слышен Паттерсону, спустившемуся на пару ступенек. — Я думаю отдать его обратно, пока он не разрушил всю мою семью. Адам зовет его сумасшедшим, постоянно упоминает, как Нэйт бредил и раздевался, даже хотел его раздеть. Раздеть, ты представляешь? Глори, мне так страшно, я боюсь, что мой сын сам сойдет с ума из-за него… И зачем только Тревис, мой Тревис, так настаивал на этом мальчике… Мелинда не сдержалась и всхлипнула, прижав руку к губам и повернувшись вполоборота. Нэйт подорвался к себе, но лестница под ним еле слышно скрипнула. Ночь была невыносима. Адам не пришел, даже когда часы показывали двенадцать. Внутри Паттерсона горело, тело словно обдали кипятком и заставили мучиться в конвульсиях — он ворочался и ворочался. В конце концов жжение начало сводить с ума настолько, что он поднялся и вышел. Ему нужно это, как напоминание, как символ его былого благополучия. Если благополучием это вообще можно назвать. «Хотя бы это… Хотя бы что-нибудь, — молил Нэйт, ища дверь в их спальню». Прислушался, стоя у лестницы, и звон бокала дал о себе знать вместе с всхлипом. Нэйт сглотнул и пошёл дальше, движимый лишь неистовым жаром, таким поглощавшим, таким убивавшим его изнутри. Он испугался света, стоило открыть дверь, но в следующую секунду напрягся: он не спал, назад пути не было. — Мистер Хедлстон…? — Нэйт робко закрыл дверь. Мужчина не откликнулся и даже не повернулся в его сторону. Нэйт, переминаясь с ноги на ногу, прошёл вперед, аккуратно рассматривая его лицо. Тревис лежал неподвижно. Нэйт поднял руку, положил на лоб мужчине и резко отпрянул: казалось, его тело стало холоднее с их последней встречи. Быть может, уже тогда он начал бредить. — Мистер Хедлстон, вам не хорошо? — Нэйт ещё раз поднес ладонь к его лицу, ощутив едва заметное дыхание. Он так глубоко спал? — Почему Ваша жена Вам не помогает? Подсознание подавало сигналы, но Паттерсон не мог подумать откровенно, что происходит с Тревисом. Он догадывался, он чувствовал увядание мужчины в комнате животным нутром, но не мог прямо сказать: принятие, озвучивание предполагает действия, помощь, а оказывать её не хотелось. Нэйт не хотел кричать, трясти мистера Хедлстона, будить его... Он не знал, сколько так стоял, но в один момент в голове что-то щелкнуло. Жар отступил, состояние воздушности пришло в его ноги, обвило их до живота и Нэйту стало… Легче? Он ухмыльнулся, отошёл и покрутился вокруг себя, чувствуя мелкую дрожь в ногах. — Знаете, — зашептал он, сев на пол. Стены казались живым плотном, а краски ночи стали играть с ним — долго и на всю оставшуюся юность. Но пока это его не волновало, ведь в такой момент можно столько сказать, — я благодарен вам. Благодарен за любовь, которую вы давали мне так долго. С какой-то стороны, мне больше ничего не оставалось. Горло резко сдавило, захотелось плакать. Он поджал губы, вязкое чувство усилилось, заставляя тело напрячься. Нэйт нахмурился, заметив, как горячие слезы вырвались наружу. Он сдерживал рыдания, спрашивая себя: «И что это с тобой?». Казалось, его сейчас вырвет прямо на мягкий ковер, а после он надрывно закричит, желая сжаться, уменьшиться в маленького муравья, убежать в траву и больше никогда, никогда не сталкиваться с этими существами. — Глупый мальчик. Очень-очень глупый, — послышалось из одного угла комнаты. Нэйт дернул головой, не веря, и поджал губы от накипавшей злости. Да как он вообще имел совесть появляться и выражать свое мнение, когда так жестоко его отверг? — Заткнись. Но с другой стороны он стал самым лучшим, стал спасителем. Стал тем, кто неосознанно, но уберег его от дальнейшего кошмара, который не прекращался бы очень долго. — Да ты посмотри, что натворил. Убил моего отца. Тебе же понравилось? — возникло уже в другой стороне, на что Нэйт слепо повернулся. — Я этого не делал. — Он почти не дышит. — Он сам так решил, — он положил голову на свои колени, так и оставшись сидеть на полу. — Ты зачем тут? — А разве тебе было бы хорошо без меня? — Сейчас просто замечательно, — прикрыв глаза, прошептал Нэйт. Когда люди отвернулись, оставалось питаться лишь тем, что выдавало треснувшее сознание. Пусть это и заставляло окружающих оборачиваться вслед. — Будешь моим Богом, ладно? — Ты знаешь, что я не люблю тебя. — Зато ты единственное, что у меня осталось. — Он выпил слишком много, слишком… А потом половину пачки… Мелинда глотала окончания, сжимая в руках носовой платок, пока Хьюберт робко касался её плеча. Безусловно, эту безнадежную женщину жаль, но её мотивы наполнены идиотизмом. — Продолжай, я тебя слушаю, — он был близко, очень близко. — Когда я зашла, Нэйт стоял у его постели. — Нэйт…? Нэйт, милый, ты чего? Тихий голос, лишенный уверенности, сдавленный, раздался сзади. Паттерсон повернул голову, свет ночника был не так ярок, чтобы уловить его улыбку. Аккуратную улыбку, связанную с ощущением свободы и голосом «Бога». — Тревис…? Нэйта резко толкнули, дернули сзади за плечо, и большая фигура помчалась к постели. Он увидел её обеспокоенное лицо и дрожащие руки, два пальца на шее и постепенно открывавшийся рот. С каждой секундой Мелинда меняла свое обличие, сгибалась и сгибалась. Она будто чем-то подавилась и словно не дышала, а спустя минуту или около того медленно повернулась Нэйта. Его выражение лица не изменилось, не чувствуя шлепков по лицу, не слыша криков и оглушавшего звона реанимации. — Он смотрел так, словно сам его задушил, но в итоге констатировал-ли лишь… — она наклонила голову, лбом упираясь на руку и покачала головой, словно до сих пор отвергала произошедшее тогда. — Лишь отравление таблетками вместе с алкоголем. Тревиса, моего Тревиса какой-то мальчишка…! Хьюберт опешил, убрав руку и отстранившись. «Нет, только не говорите мне, что…» — Что было потом? — на автомате спросил Хьюберт, начиная ненавидеть эту глупую, старую, одуревшую женщину, которую так сильно поглотила обида и жажда неоправданной мести. Хотя месть в любом случае не могла быть оправданной — даже если Нэйт его задушил, она хоть представляла на секунду, что её муженек с ним делал? — Мы с Адамом уехали сюда, а Нэйта ос-ставили там в одном из временных приютов. А жаль, я бы с радостью упекла его куда-нибудь… — Ты вообще соображаешь, что несёшь? — Хьюберт нахмурился, но тут же выдохнул, пытаясь успокоить себя. Нет, кричать и агрессировать на неё после такого было бы прямым путем к увольнению, а там и попадание Нэйта неизвестно к кому. — Мел, ты так сильно винишь Нэйта в смерти мужа? — Конечно! — она посмотрела на него, словно он здесь умалишенный. — Если бы Нэйт позвал меня, машина успела бы приехать и Тревиса бы откачали! И… — А теперь скажи мне, — перебил её Хьюберт, накрыв руку, дрожавшую на столе. Она не убрала, в упор смотря на него, — честно скажи: зачем Тревис выпил таблетки? Зачем запил их алкоголем? Мел, ответь себе, зачем он так часто водил к себе в кабинет Нэйта? — Они смотрели карты, читали книги… — растерянно начала она, но во взгляде уже читался животный ужас. — Говорили о чём-м-то... Хью, я не знаю, я в то время была в саду! — А почему Нэйт разделся? Ты сама видела его голого на полу, просившего любви! По твоим словам, он пытался совратить Адама, но не мог же он просто книжек начитаться и подумать, что секс это любовь. Он же не мог придумать это из ниоткуда. Мел, включи голову! Женщина судорожно поправила пряди, вылезшие из пучка, потрепала брошь. В глазах что-то прояснилось, но она судорожно замотала головой. Сжалась, будто хотела уменьшиться, исчезнуть отсюда, но Хьюберту хотелось ещё сильнее надавить: сказать ей представить, как боялся и жался Нэйт в то время. — Нет, он не мог, нет… — зашептала она, сглотнув. Рука под ладонью Хьюберта вжалась в край стола. Рейз закусил губу, опустив взгляд, набирая побольше воздуха. — Нет, мой Тревис бы никогда…! — Твой Тревис насиловал ребенка на протяжении двух лет, — сказал за неё Хьюберт, и Хедлстон уже не сдержалась. В глазах стоял истинный страх. Она зарыдала, вырвала руку и закрыла ею лицо. Хьюберт накрыл её спину своим халатом, когда окно приоткрылось и подул холодный ветер. Для неё он явно был ледяным и пронизывавшим до костей, а для Рейза — свежим и полным ясности. Теперь он наконец-то узнал о Нэйте всё. — Я забрала Нэйта, как только мне поступило предложение протестировать клозапин. Её голос отдавал хрипотцой, но последствия получасовых рыданий она успокаивала травяным чаем. Хьюберт сидел рядом, тоже держа чашку в руках, и не мог принять поверить до конца новой натуре, которая скрывалась под маской холода и презрения. На Эвелин она тоже смотрела так лишь из-за зависти? — У нас была проблема с финансами, на оборудование не хватало средств. «Так вот откуда у нас принтер, — Хьюберт растолковал её слова так: я продала приёмного сына за принтер и пару упаковок одноразовых иголок. Ну, быть может, ещё хороший микроскоп». — Про Нэйта я помнила, так что мысль найти его пришла первой. Когда приезжала за ним, побеседовала с заведовавшей приюта касаемо его состояния. Она и обмолвилась, что он говорит со стенами, любит истерить и не водится ни с кем. — Когда это было? — В конце апреля, я точной даты не помню, — устало отмахнулась она, глотнув чаю. «Двадцать шестого, — за неё вспомнил Хьюберт». — И кто поставил ему шизофрению? — Я, потому что большинство симптомов указывало на неё. Я заполнила карту, забрала клозапин и принесла вам с Харпер. Нэйта привезли вместе с остальными, чтобы ко мне не было лишних вопросов. — Кто поставил тебе эти таблетки? — решив задавать вопросы по очереди, хотя в голове творился полный кошмар, произнес Хьюберт. Его полная чашка остывала на столе. — Это строго конфиденциальная информация, мне запрещено разглашать название компании, пока я не пришлю результаты исследований. Но одного из них ты видел в начале мая. Он давал указания. «Темнокожий мужчина в смокинге, — всплыло в голове и стало не по себе от того, как быстро вскрывалась правда: он с ней однажды уже переглянулся». — Поэтому ты берешь у него анализы два раза в неделю? Мел промычала, положив ногу на ногу. — Клозапин хотят вновь ввести обратно в производство, — произнесла она через некоторое время, собравшись с мыслями. — Его тестировали в начале семидесятых, но безуспешно, а сейчас доработали и вновь пускают в оборот. Но современных исследований мало, у нас городок маленький, да и больница тоже, в случае неудачи никто ничего не узнает. Хедлстон говорила прямо, без особой дрожи и волнения, ничего не скрывала и не утаивала. Но мысль о том, что эта женщина упекла не чужого человека, а практически родственника, не давало Рейзу покоя. Как вообще так можно? Смотря в её глаза, Хьюберт пытался разгадать истинные мотивы, но и они лежали на поверхности: она настолько любила мужа, что закрывала глаза на насилие, и даже после смерти была уверенна в виновности четырнадцатилетнего мальчишки. Вот её слабость. «Право, сногсшибательная женщина, — подумал Рейз, подытоживая свои размышления». Что-то внутри сжималось при мысли о подобных зверствах над Паттерсоном, но теперь стало ясно, как себя вести с ним: любыми способами показать, что Хьюберту не нужна его плоть, что любят не за грязную похоть. Казалось бы, простая мысль, но как же тяжело объяснить её тому, кто был игрушкой для удовлетворения с начала подросткового возраста, и не осознавал этого. Хьюберт шумно выдохнул, облокотившись на стул. Клозапин остался в тени. Неужто эта женщина так глубоко ненавидела Нэйта? Мозг неосознанно начал искать оправдания и плюсы в том кошмаре, который она сотворила: «не так уж и плохо, ведь Нэйт может получить адекватное лечение», «в месте, где он был, явно хуже, чем здесь», «зато ему не грозит смерть неизвестно где и от чьих рук». Рейз зажевал щеки, нервно дернул ногой. — Так или иначе, у Нэйта не шизофрения, — на выдохе произнес Хьюберт, заставив её скептично покоситься. — Теперь я в этом уверен. Он принес ей папку, которая с начала месяца особенно потолстела. Мел неуверенно взглянула, хотела показать идентичную, но Рейз специально приложил сверху папку Эвелин. Хьюберта царапала кошка, не желавшая делиться самым сокровенным после блокнота, но вкупе с ментальной поддержкой Харпер и её отданными записями становилось чуточку легче. — Здесь и мои заметки, и заметки Харпер. Я думаю, бумажки лучше аргументируют тебе наличие у него шизотипического расстройства личности на фоне посттравматического синдрома, — он оставил её с ними одну, но перед выходом не сдержался. — Может быть, это убедит тебя закончить это представление ради денег . Пусть Хьюберт знал, что по щелчку пальцев люди не менялись, пусть он догадывался, что партии клозапина ещё поступят , но надеялся, что Мелинда станет другой хотя бы при нём, а это стоило определённого поведения и львиной доли терпения. И вместе с этим он уяснил одно: Нэйт этого стоил. Любой пациент стоил этого, но Паттерсону внутри Хьюберта было отведено определённое место. Они говорили до обеда, а затем Хьюберт сразу направился на второй этаж: сэндвичи как раз остались в холодильнике ординаторской, да и кофе заварить не мешало бы. Рейз незаметно для себя просиял, думая поделиться "запретной" едой с Паттерсоном, быть может, расспросить про другие книги, а не только медицинский справочник, от второго переиздания которого его уже начало воротить. Но Мел, сначала с неохотой, а потом со стойким желанием бросить вызов этим двоим, открыла карточку. И всё бы ничего, кроме листов в клетку, покоившихся в коричневом потрепанном блокноте.