Убийство образов

Он подвез её до дома в январе девяностого года. Помог выгрузить одну коробку, а она поблагодарила его, выдохнула пар, который тут же растворился. Осмотрелась внимательнее вокруг: светло, она впервые выехала с работы раньше пяти вечера. Морозная свежесть, легкий ветер с реки неподалеку заставили вжаться подбородком в теплую курточку, купленную недавно: он убедил её выбросить старые. Немного топчась на месте, он получил приглашение зайти на чай и, немного подумав, согласился. — Во сколько у тебя поезд? — поднимаясь по лестнице, четко спросил он. Она чувствовала, что он недоговаривал. Со временем его голос стал эмоциональнее, он больше не мог держать прежний безразличный тон. Даже походка его поменялась, стала медленнее, увереннее. — Через два часа. — Остальные вещи собрала? — Да, осталось лишь мусор вынести и продукты отдать, — стоя у квартиры, она повернулась через плечо, — так что, хочешь не хочешь, а уедешь не с пустыми руками. Он усмехнулся, ставя коробку на маленький столик. — С Вами бесполезно спорить, — в своей манере ответил он, снимая ботинки и наступая на носки, — миссис Хедлстон. Она цыкнула, уже привыкнув к его наигранно-манерным обращениям, сняла курточку, размотала шарф и уже орудовала на кухне, набирая в чайник воду. — И я рада, что ты даже не собираешься этого делать, Хью. — Тут раньше был такой бардак, ужас, — протянула Мел, заходя с чаем в гостиную. Хьюберт стоял у уже пустого шкафа, разглядывая так, будто там что-то было. Он повернулся к ней, поправив пиджак и заняв место на диване. — Даже не бардак, а просто обилие вещей. Что я только не хранила: его рубашки, брюки, несметное количество фотографий. Книги и по психиатрии, и… — Так кем он был? — перебил её Рейз. — Он ввел лекции по истории в университете, любил собирать экзотические диковинки. Вместе с этим часто читал справочники, книги по психиатрии. Хмурился при прочтении, вздрагивал, если я подходила. Раньше я думала, что это его маленькое хобби и так он познает себя, но сейчас вижу, что он лишь искал описание его проблемы и способы её решения. Она говорила уверенно, без дрожи в голосе: этот этап они уже прошли. Отпила немного чаю, оглядела квартиру ещё раз. Хьюберт заметил. — Ты точно хочешь уехать? Мел выдержала паузу, но затем тут же ответила еле уловимое «Да», зная, что давно пора прощаться с прошлым. — Мы с Адамом жили здесь полгода, а потом и он уехал, — не сговариваясь, резко начала она, смотря на тот же пустой шкаф. — Он… Поступил в город побольше, отучился давно, женился на подруге по курсу. Писал недавно письмо, его Маргарет беременна, у меня скоро уже внуки будут, — Её уголки губу мельком поднялись, а Хьюберт не переставал смотреть на неё. Лицо расслабленно, без напряжения или опаски, кисти рук спокойно держат теплую чашку. За больше, чем полгода, Мел привыкла к нему, и он уже не был постоянно на взводе, видя её. — Такое ощущение странное, когда видишь, что дети давно выросли, уже живут своей жизнью, — продолжала Хедлстон, облокотившись на диван и кладя руки на живот. Эта привычка появилась недавно. — Так долго только его растила, что забывала о втором ребёнке. Хьюберт сглотнул, опустив взгляд на секунду, пока Мел продолжала. — Я думаю снять квартиру в Белмонте, так что, может… Её последние слова растворились в омуте сознания Хьюберта. В голову ударила мысль «Я так и не приехал», которая нещадно пожирала его время от времени, но никак не стимулировала к действию. Рейзу казалось, что для их встречи ещё слишком рано. Оттягивал ли он всё под бесконечным страхом и неуверенностью, или с самого начала именно так чувствовал, он не знал даже тогда, когда Мел спускалась с полной коробкой к подъехавшему такси. Водитель ждал их у машины, заранее открыл багажник, и только приветственно потянул козырек кепки Рейзу. Кроме двух коробок и сумки всё остальное Мел выбросила. Складывая вещи Тревиса по коробкам, плача, подолгу воскрешая в памяти истории прошлого и Адама для Хьюберта, Хедлстон рассказывала про смышлённого Нэйта, невесело смеялась, вспоминая казусы её семейной жизни. Тогда Рейз смотрел на неё с легкой грустью, даже сопереживанием, ведь и сам… Сам точно также рассказывал о коробке под телевизором, которую так неслучайно заметил Паттерсон. Впрочем, прямо сейчас их коробки стали одной пепельной крошкой, а в тот день Хьюберту пришлось даже давать Мел валерьянку, оставшись спать на диване. — Похоже, это всё, мистер Рейз, — произнося это, морщины стали ещё более заметны на бледном лице. Хьюберт открыл ей дверь и помог сесть. Они переглянулись, быстро и опрометчиво, с полным видением картины жизни друг друга. Мел больше никогда не вспомнит про Генри Рейза при нём, считая это глупым, а он — про её мужа. Её рука была тронута губами, на что Хедлстон тихо хмыкнула. — Если ты вдруг встретишь его, — начал Хьюберт, поправляя пальто и сразу расплачиваясь с водителем, чтобы Хедлстон не искала купюры в сумке. Он замялся, она лишь тяжело вздохнула, прикрыв глаза, и уже была готова ответить, но её перебили. — Наоборот, не говори ему про меня. Просто… Мысли в голове привычно перемещались. Пожалуй, за полгода поубавился пыл, а вместе с ним в глаза ударила реальная картина. Рейз боялся, что тот, который занимал его мысли ночами, мог даже не… — Если он вспомнит тебя, ты узнаешь об этом, — ответила за него Мел. Удивительно, когда они вообще начали так реагировать друг на друга? Когда водитель уже заводил машину, Хедлстон через приоткрытое окно передала ему ключи. Рейз сначала не поверил, потом нахмурился, повертел два маленьких ключика, прекрасно зная, что они открывали. Любой работник в больнице ежедневно мог заметить их у Хедлстон, открывавшую… — Я думаю, у тебя получится лучше поднять её, чем у меня, — тихо произнесла она, почти шепотом, словно не верила, что говорила. — А документы? — возразил Хьюберт, отрицая эту правду. — Всё на столе в кабинете, тебе надо только расписаться и принять моё заявление об увольнении. Он перебирал ключи несколько секунд, чувствуя странный, ликовавший трепет. Неужели он… Он добился своей цели? Неужели он наконец-то был готов к этому? «А всего-то нужно было… — подумал Рейз, осознавая, какой на самом деле большой путь был им проделан». — Почему ты так уверена, что я приму эту должность? — Не знаю, — Мел пожала плечами, слегка улыбаясь. — Просто в один момент решила прислушиваться к внутренним ощущениям. Она уехала, оставив позади себя пустую квартиру, пепел, развеянный ветром, и одного хорошего друга, бренчавшего ключами без конца, пытавшегося принять такой поворот судьбы, так внезапно наделивший его желанным. Хьюберт стоял у её дома ещё некоторое время, поглядывая на крыльцо. На этой улице дома одинаковые, так что определить нужное можно только по номеру. Рейз рассмеялся, прикрыв рот рукой, чтобы не выглядеть полным дураком и не ловить на себе подозрительные взгляды. Хотя, если по правде, ему было всё равно. Он смеялся, облокотившись на фонарный столб от одной мысли, посетившей его только сейчас, когда всё закончилось. «Во дают эти Паттерсоны и Хедлстоны!» В истории Хьюберта Рейза, страдавшего от пережитков прошлого, зависимого от них, не доверявшего никому, всё закончилось. Этот облегчённый, задорный хохот давно не слышали улицы. — Мистер Рейз, привезли новых больных! Девушка заглянула в кабинет, хлопнула глазами, неловко осматриваясь. Хьюберт поднял голову, отвлекаясь от рукописей, прищурился, пытаясь вспомнить её имя. Рука рефлекторно потянулась поправить очки – пришлось долго подбирать их в салоне из-за навалившейся бумажной работы и желтого светильника. С приходом на место Мелинды Рейз очень долго не понимал, как её глаза вообще могли разбирать что-то кроме бесконечных цифр и запутанных названий препаратов. — Палаты на нижнем этаже у кабинета гидротерапии свободны? — тут же воскликнул он. — Вроде да, недавно выписали восьмерых. — Туда и разместите. Есть особенные пациенты? Он положил руки на стол, сцепив в замок. Девушка оперлась на дверной косяк, робко разместила руки по швам, не стремясь зайти. И так каждый месяц: во время привоза больных врачи посылали стажера отчитываться перед мистером Рейзом по его личной просьбе, потому что он с самого начала проверял их. — Несколько человек — инвалиды, остальные более-менее держатся на ногах, — она произнесла это так неуверенно, словно для них тоже лучше подготовить коляски. В этот момент он поднял папку и пробежал взглядом по плану больницы, который вместе с разными заметками о поставках, датах проверки помещений больницы покоился под стеклом на столе. Нарисованный от руки эксиз с помеченными красным цветом отдельными палатами быстро пришёшлся по душе. Конечно, Рейз мог просто распечатать пожарный план и не мучаться, но решил своими руками его создать. Возможно, для воспоминаний о том коротком периоде, когда май был тёплый и солнечный, а июнь оборвался на середине, возможно, просто не забывать о том, как поднялся на желанное место с самых низов. В любом случае, пронумерованный потрёпанный листок нравилось периодично вытаскивать и поправлять, дописывая или дорисовывая детали. — Разместите на первом этаже, желательно в правом крыле. Как я помню, из двадцать третьей палаты недавно выписали большинство, так что подготовьте её под содержание инвалидов. Остальных раскидайте куда-нибудь, позже миссис Харпер их распределит. — Хорошо, мистер Рейз. Девушка мигом скрылась, аккуратно закрыв дверь и оставляя Хьюберта одного. В спину подул прохладный ветер, он оглянулся: осень вовсю пестрела за окном. Интересно, что октябрь начался не с похода в бар, а покупки новых ботинок, потому что ливни, нахлынувшие на Трентон, угрожали его кожаной потрепанной обуви. За последние два года Хьюберт вообще довольно много чего прикупил, считая новые часы, очки для снятия нагрузки на глаза, даже думал посмотреть новый телевизор. А то цветным сейчас уже мало кого удивишь, девяностые на дворе! Перелистывая папку некой Вивиан Дейв, поступившей к ним два дня назад с подозрениями на обссесивно-компульсивное расстройство, Рейз невольно ухмыльнулся. В голове запестрело вспоминание одного вечера, когда они с Эвелин заговорили про феномен передачи психических заболеваний от пациента к пациенту при определённых обстоятельствах. Он облокотился на спинку кресла, глотнул прежнего горького кофе, так и не убедив себя добавлять сахар. Эвелин взяла за привычку его отпивать, и, казалось, уже как следует распробовала во вкус напитка. Прикрыл глаза, убеждая себя отвлечься, ведь часы пробили пять, а ему и без передышки ещё работать и работать. — Наверное, «Над кукушкиным гнездом » могло быть и в более суровом виде. Герой находился среди душевно больных, а кто поживет с волками, научится выть . Эвелин тогда задержалась в его кабинете, читая и параллельно делясь впечатлениями. Хьюберт пару раз поглядывал на неё, не веря в увиденное и чувствуя непомерную радость. Харпер уже тогда менялась, в одночасье став замкнутой, тихой и будто монотонной. — Даже если бы не было электрошоковой терапии, — продолжала она, подперев щеку рукой и устало бегая взглядом по обложке, — то его бы сломило общество, превратив сначала мысли в параноидальные, а затем подтолкнув к самоубийству от осознания ухудшения положения. Ее взгляд дрогнул, она тут же помотала головой и открыла книгу, так и не дождавшись ответа Хьюберта. Даже спустя полтора года она пыталась осознать смерть Леи. Полтора года… От мысли об этом и Рейзу стало не по себе, так что он начал быстро перечитывать договоры о поставке психотропных средств одной компании в надежде забыться. Он до сих пор было уверен, что им рано. Рейз выдохнул, думая размять ноги и выйти покурить, но стук в дверь его опередил. Три звонких и быстрых, и её силуэт показался в приглушенном свете ламп. Хьюберт тут же улыбнулся, а планы резко поменялись. Для неё, сейчас заправившей каре за уши, он был готов отодвинуть любые дела на неопределённый час. Эвелин, укутавшись в халат, касалась дверного косяка пальцами. Во взгляде читалась её природная игривость: они всю неделю не виделись из-за постоянных отгулов Харпер и ночных переработок Хьюберта. А сейчас, когда её личико заметно припухло и на ногах были преимущественно кроссовки… Ну чёрт не шутит поболтать лишний час с такой Харпер! — Хью, можно? — робко спросила она, казалось, больше для вида. Он тут же подскочил с места, когда до уха донеслась звонкая усмешка. Её рука расслабленно лежала на животе, будто не отрывалась ни на минуту, оберегала даже. Рейз не мог не смотреть на неё с особенной теплотой, потому тут же проверил, насколько горячий чайник, и взглядом обвел содержимое подоконника, где стояли пакетики с чаем и банка кофе. Когда её кабинет достался ему, он первым делом убрал милую скатерть, выбросил вазу, цветы в которой уже давно не стояли, подсвечники и всё, то, что напоминало им о нём. Вот только Мел вспоминала Тревиса, а Хьюберт, казалось, слышал его голос. — Сделать тебе чай? — уже достав кружку, спросил Рейз. — Ну… Эвелин замялась, аккуратно закрыв дверь. Рейз быстро повернулся на кресле к подоконнику, ставшему в какой-то момент алтарем самого необходимого. Порой работать приходилось безвылазно, жаль только, что туалет за дверью оборудовать не получится. Он налил ей горячего чая в кружку, достал пару бисквитов из свежей пачки и положил на блюдце. Пожалуй, по отношению к ней это было меньшим, что он мог сделать сейчас: вся основная работа лежала на Моррисе. — Держи. — Я вообще-то к тебе на пару минут, — усмехнулась она, сев и кивнув в знак благодарности: Хьюберт научился настаивать на своём с помощью отточенных жестов и мягкого выражения лица. В последнее время она только начала привыкать, что Хьюберт заботился о ней открыто, обнимал в тяжелые моменты. У Эвелин от такого отношения перехватывало дух — гордилась она работой, проделанной Рейзом, или не представляла, кем нужно быть, чтобы привнести столько светлого в его жизнь, она никогда не задумывалась. — У нас полно времени. Или ты сильно торопишься? — он остановился с посудой в руках и застыл. — Нет-нет, если что, Билл отметит ребят за меня, — она замотала руками, — просто я пришла к тебе с важным разговором. — Конечно, но от чая всё же не отказывайся, — он выдержал паузу, а затем ухмыльнулся. — Ему это точно не навредит. Эвелин цыкнула, успев привыкнуть к колким шуткам за столько месяцев. — Ты знаешь, что я в положении… — начала медленно Харпер, погладив давно заметный живот. Хьюберт усмехнулся — нет, что ты, дорогая, только заметил! — но тут же серьёзно начал слушать. — И я поговорила с Моррисом… — она закусила губу, заправив пару прядей за ухо. — Мне становится тяжело работать, особенно нагрузка на ноги. Как никак, почти седьмой месяц уже. Думаю, мне пора взять декретный отпуск. Хьюберта посмотрел на неё и не смог скрыть нотку грусти. Наверное, услышав шокировавшую его новость ещё тогда, он уже готовился к её уходу. — Ну, — теперь была очередь Хьюберта прятать взгляд в растерянности. Они с Эвелин столько прошли в больнице вместе, начиная от приезда странных посетителей, продолжая обменом снотворного, общими пациентами… Их крепкая дружба останется такой, когда Харпер уйдет, но будет тоскливо приходить на работу в компанию новых сотрудников и стажёрок без поддержки и возможности получить награду в конце дня в виде разговоров. — Хью, представляешь, я беременна! Он был первым после Морриса, кто узнал об этом. Эвелин весь тот день ходила и растворялась в редком смехе, некой мечтательности, забывала названия препаратов или мелкие поручения. Хьюберт не мог её ругать, но пригрозил снизить зарплату. — Ага, конечно, снизит, — лукавила Харпер, рассевшись на стуле, скрестив руки и положив ногу на ногу. — Я вообще имею полное право уйти в декретный отпуск, и ты обязан выплачивать полную зарплату! — Ты уже уходишь? — резко поднял голову он, растерявшись. — Нет-нет! Но через полгода, наверное, — пожала плечами Эвелин. Она опустила голову, руки невольно легли на колено. — Работать здесь, в этом постоянном стрессе… И объяснять тебе не надо. Но что может поделать он, мужчина, которому почти двадцать семь, а о семье и мысли нет? Хьюберт медленно глотнул кофе и думал над ответом. Конечно, он даст ей документы и оформит декретный отпуск, но уже сейчас его мучила только одна мысль. «А что потом? Что будет потом, Эвелин, когда ты уедешь?» Он знал, что этот момент обязательно когда-нибудь настанет, и ожидание неизбежного стало для него хуже резких потерь. Когда ты не знаешь, что можно сделать, когда мысли в голове сумбурны, когда хочется оберегать человека и держать на расстоянии вытянутой руки — нет для Хьюберта ощущения, сильнее изнуряющего. Он уже проходил через это не в первый раз. — Мне будет тяжело без тебя первое время, но этого стоило ожидать, — пожал плечами Рейз, откидываясь на спинке стула. — Ты правильно поступаешь, ребенок намного важнее сейчас. Тем более, в клинике уже бывает такая суматоха, что мама не горюй. — Моррис особенно настоял, стоило мне заикнуться о том, что ноги отекают, — Эвелин выдохнула, её плечи опустились, и она сама улыбнулась ещё шире. На щеках показались ямочки. — Знаешь, он сейчас вовсю готовится к пополнению. Мне порой кажется, даже больше, чем я. Хьюберт поставил локти на стол и только заметил опять съехавшие очки. Может, стоило поменять оправу? Рейз, спустя полгода с их приобретения, начал жалеть, что сэкономил на ней. Харпер вдруг приподнялась и заботливо поправила ему очки, на что Хьюберт даже не опешил, как раньше, а лишь в шутку коснулся её носа. — Да, я проезжал мимо вашего дома. Перекрасить его было одной из лучших идей его дырявой головы, — усмехнулся Хьюберт, глотая кофе. — Как у него дела на работе? — Он мало говорит о ней. Чаще я слышу «Эвелин, оденься теплее, Эвелин, прими витамины, Эвелин, сократи смену до трех часов, не перегружай себя», — она попыталась спародировать басистый голос мужа, на что Рейз тихо рассмеялся. — Он устроился на должность помощника хирурга в Sandro LaRocca. — Эта же больница на другом конце города? — Ему там нравится, — пожала плечами Харпер. Морриса Хьюберт сам уволил в мае девяносто первого, когда стало уже невыносимо. Моррис просто не мог обходиться без рукоприкладства к пациентам, любившим язвить или имеющим проблемы с умственным развитием. Он бесконечно оправдывался, говорил, что прекратит, но в один момент, рано утром, Эвелин пришла в кабинет Хьюберта сама не своя. — Он замахнулся на меня, — еле сдерживая слезы, прошептала она, а внутри у Рейза до сих пор неспокойно при этом воспоминании. — М-мы ругались и он, он просто поднял руку, а я тут-т же-е… — Не надо Эвелин, не говори, — подскочил Хьюберт, заключая её в объятия и накрывая дрожавшую от истерики спину. В тот же день Рейз вызвал Харпера для серьезного разговора. Эвелин сидела рядом, уже не красная от слез, и говорила сама, а Хьюберт своей персоной добавлял серьезности положения. — Моррис, это надо лечить. Я не могу жить с тем, кто… — она пыталась быть сильной, сжимая край юбки, но голос дрогнул, а глаза намокли. — Кто поднимает на меня руку. Моррис посмотрел на неё, так, как, пожалуй, не смотрел никогда: во взгляде истинный, животный страх её потерять. Он сглотнул и опустил голову, только кивая, будто шея окаменела, и он лишь пытался её разогнуть. В тот вечер он не оправдывался, не говорил, что прекратит, а позвонил в клинику и записался на консультацию к психиатру. Теперь в их аптечке уже четвертый месяц находились слабые транквилизаторы. И пусть их отношения даже сейчас, когда Харпер наконец-то беременна, по-прежнему заставляли Хьюберта недоверительно поглядывать, в одном Эвелин была права: несмотря ни на что, Моррис слишком сильно её любил. И, пожалуй, этого для него было достаточно, чтобы взять себя в руки, но Рейз ни за что не согласился бы брать Харпера за правило. Он – чёртово исключение, чуть ли не единственное в этом сумасшедшем городе. — Главное, что он увидел проблему и начал с ней работать. Думаю, услышь это Уилл, он бы… — Хьюберт чуть не уронил кружку от осознания. И надо же было сравнить её мужа и бывшего напарника? Отличная работа, Рейз. Вспомнить Уилла, который в один злополучный день заставил Хьюберта извиниться перед ним, перешагнуть через самого себя. Уилла, который заглядывался на Эвелин, искоса и осторожно, который ударился в фармацевтику, лишь бы завести с ней диалог. Странный был пацан, думал сначала Хьюберт, когда они курили на скамейке или переговаривались на парковке, но не заметил, как он в итоге стал человеком с собственной маленькой трагедией. — Блядь, Эвелин, прости меня, — прикрыл лицо рукой Хьюберт, сгорая со стыда. Ее губы дрогнули, она накрыла второй рукой живот. Их историю после смелого увольнения Уилла они старались игнорировать, а друг с другом её вообще не касаться. Хьюберт боялся вместе с ним напомнить Эвелин про Лею, которую она, по её словам, отпустила. Однако в те моменты, когда Уилл становился объектом чьих-то разговоров, Харпер тут же уходила, придумывая абсолютно любые отговорки. Звонков между ними не было — ни один не решился, хотя Хьюберт догадывался, что Уиллу не хватило бы смелости сказать то, что он хотел, в трубку. Эвелин часто принимала письма после его уезда, каждые дней пять, короткие записки из городка в Теннеси. Уилл так далеко уехал… Хьюберт, тоже получая от него письма, однажды получил два: одно было для него, другое — для Эвелин. Рейз чувствовал себя предателем, но не мог пойти против того жаркого любопытства, тем более, её письмо было даже не запечатано, а просто вложено. Развернув хрустящую бумагу, он лишь тяжело выдохнул: Уилл излил, пожалуй, всё, что было у него на душе. Дорогая Эвелин, я сердечно люблю тебя, пусть сперва тебе и казалось, что я простой придурок. Ты не представляешь, как прекрасна можешь быть в минуты работы, как твои волосы могут цеплять глаз и не отпускать, пока ты сама не уйдешь. Как мило ты танцуешь с Лесли, можешь попасть джемом в столовой на щеку. Как горько плачешь, когда Леа опять ранит тебя, как боишься потерять то, что давно потеряно. Как было тепло, Эвелин, когда ты лежала на моем плече. Ты не поверишь, если я скажу тебе, что у меня давно уже выпрыгнуло сердце от этих убивающих чувств. Даже не знаю, когда так получилось, что я влюбился. Моррис — мерзкий придурок, совершенно бесконтрольный монстр и тот, кто в один день может тронуть и тебя. От мыслей об этом мне тяжело, милая Харпер, очень тяжело, но я вижу, я видел, что ничего не смогу с этим поделать. Никогда мне не будет позволено то счастье, которое получил он. Мне больно видеть твою одержимость, зависимость от них: Морриса, Леи, быть может, даже Лесли давно подчинила тебя себе. В такие моменты мне, больному эгоисту, жаль, что я не стал частью твоей зависимости. Я всё ещё люблю тебя, спустя год это чувство никуда не делось, лишь усилилось от голода по твоей фигуре рядом. Как бы я хотел прижать тебя и никуда, ни к кому не отпускать, закрыть от этого мира и показать, что они постоянно тебя ранят, а настоящее, искреннее и заботливое было рядом, промахивалось с психотропными средствами, было готово забрать всю твою боль на себя. Но я знаю, что это невозможно. Дорогая, прелестнейшая Эвелин, пусть высказанное здесь пропитано пафосом и величием, но это единственное, на что я способен накануне свадьбы. Я нашёл милую девушку в этом городе, водил её в кино и кафе, танцевал на площади в честь Рождества. Она смешно чихает, любит заказывать пиццу глубокой ночью, но я вижу в ней хорошую подругу, а не возлюбленную. Она первая призналась в чувствах, а я, почесав затылок, растерянно ответил, что тоже влюблен. Но влюблен я в тебя! Даже не знаю, к чему так много признаний в одном письме. Оно, наверное, последнее, ведь дальше я хочу пойти сам, пусть и с ней рука об руку. Миссис Харпер, мне жаль, что так получилось. Мне жаль, что вы слепы в любви и дружбе, но я надеюсь, что когда-нибудь похожий на меня заставит Вас уйти от призраков прошлого, ведь в этом многие могут найти преодоление себя и снятие пелены с глаз. А я продолжу путь, держа глубоко внутри это незабываемое чувство любви к идеалу, совершенству, а потому абсолютно недосягаемому. Хьюберт тогда сложил его обратно и молча отдал Харпер, на её встречные вопросы указав пальцем на имя отправителя. Уилл был первым, кто так прямо сказал Эвелин о её жизни, её чувствах, так что у Рейза не осталось слов. Весь день Хьюберт тогда ходил и думал, был ли сам слеп в любви? Придя к тому, что подобное письмо любого заставит думать соответствующе, он бросил эту затею, углубляясь в документы в кабинете на втором этаже. Оказалось, что между Хью и Эви было слишком много, о чем не знал Моррис, и знать ему об этом точно не стоило. — Уилл, да… — тихо повторила Харпер, наклонив голову. — Я пыталась ему позвонить недавно, ответила девушка, представилась Челси. Смех такой задорный… Он сам к телефону не подошел, да и до этого сбрасывал. Харпер почти заплакала, сморщившись и шмыгнув носом. У Рейза защемило внутри, он потянулся к ней и коснулся руки. Она накрыла её в ответ и замотала головой — сил терпеть у неё не осталось. Видеть подругу такой просто невыносимо, особенно чувствовать, что заставил её нервничать именно ты. Эвелин глубоко вдохнула, успокаивая себя. Её руки поглаживали живот, медленно и аккуратно, и в этом вся Харпер. Она отдает себя окружающим, постоянно опустошая собственный внутренний сосуд, но без этого Эвелин была бы не Эвелин. Лица её он не видел, но Харпер всхлипнула и дернулась вперёд. — Дорогая… — заботливо произнес Хьюберт, встав из-за стола. Он накрыл её плечи, потянув на себя. — Давай не будем об этом? Не надо проживать это ещё раз, прости меня, пожалуйста. Но Харпер была глубоко в себе, положив голову на его плечо и явно стирая весь старательно нанесенный макияж. — Я же не любила его, Хью, не любила. Постоянно думала, что виновата в его уходе, — отчаянно прошептала Эвелин, и он прошелся пальцами по её волосам, прижимаясь губами. — Морриса люблю, а его нет…! — Я знаю, дорогая, знаю. Харпер сжала рубашку на спине, пока он поглаживал её лопатки, линию позвоночника, запутался пальцами в чистых и сладко пахнущих волосах. Она следила за ними просто превосходно. Отпускать Эвелин в таком состоянии работать было бы слишком жестоко. Хьюберт пробежался глазами по кабинету, найдя часы — в принципе, если он задержится ещё на час, ничего страшного не случится, зато Харпер станет легче. — Говоришь прямо как муж, — неожиданно усмехнулась Эвелин, унимая истерику и последний раз шмыгнув носом. Она отстранилась, блаженно выдохнув и, заметив следы от туши на плече друга, рассмеялась. Достала из кармашка платок, протерла нос. Хьюберт подержал её за плечи ещё немного, и бережно потянулся к животу, немо спрашивая разрешения. Харпер ответила, и его грубые руки тут же легли на неё. Рейз редко так делал, не позволяя себе много вольностей, но непременно был заинтересован в том, как это вообще ощущается. Проводя кончиками пальцев, создавалось ощущение пустого пространства внутри, обернутого плотной оболочкой. Это завораживало и пугало одновременно: от осознания развития чего-то иного в собственном теле Рейзу было бы не по себе. И всё же он был счастлив за Эвелин, которая не сдерживала радости, что скоро, остались два месяца… Хьюберт попросил её не говорить пол ребёнка и ставил ставки на мальчика, уверенный, что Моррис был бы с ним согласен, общайся они чаще, чем два раза в месяц. — Я пришла не только поэтому… — начала она, когда Хьюберт отпустил её и сел в кресло. Эвелин пододвинулась вперед, медленно вдохнула, собираясь с мыслями. — Я уже говорила с Моррисом, что давно хочу переехать. Мне это необходимо, и он со мной согласился. Так что мы откладываем деньги и через годик, когда малыш подрастет, думаю, будем осуществлять переезд в город побольше. Это был тот самый момент, когда Рейз обязан был проглотить весь шок, растерянность, миллионы вопросов, куда и почему, страх от осознания потенциального расставания на долгие, долгие месяцы и улыбнуться. Сложить руки на животе и полностью поддержать её. В конечном счете… — Я всегда этого хотела, — добавила Эвелин, встречаясь с ним взглядом. Хьюберт не отвел взгляд, поправил очки и вздохнул. — Ты большая молодец, — прошептал он, смотря в глаза. Эвелин видела, что делала больно им обоим, но Рейз опередил её порыв слов, поддавшись вперед и пригрозив пальцем, — не смей больше плакать. Эвелин, это же не конец света. Ты вообще видела, что в мире творится? Компьютеры прогрессируют! Небось, скоро будем уже не по телефону говорить, а прямо в мониторах переписываться, как в письмах, только быстрее. Так что не потеряемся. Её глаза намокли, но, глотнув чаю, она быстро пришла в себя. — Обязательно. Время подходило к шести. Часы плавно усыпляли, буквы плыли вместе с ними от усталости так, что пришлось снять очки и немного посидеть без них. Хьюберт запрокинул голову, закрыл глаза. Тишина стала его другом после тяжелого рабочего дня. Белоснежная, недавно уложенная штукатурка, те же шкафы по бокам, что были ещё при Мелинде. Обилие папок, книг, дополнительных руководств, сводок поставок за последние два года, счета за воду, свет, газ… Кабинет хранил множество мелочей, а сколько ещё в архиве рядом… «Ты счастлив? — звоном отдалось у него в голове». Он незаметно дернул губами, скрепив руки на животе. — Да, — вслух ответил Рейз, — а может ли быть иначе? «Ты получил, что хотел?» — Вполне, — ответил он вновь, отдавая себе полный отчет. Хьюберт с недавних пор принял внутренний голос, чуйку, интуицию — этому можно дать сотни определений. Просто в один момент достаточно было впустить это в свою голову и довериться тому, что в его городе, его больнице обходят стороной. Смешным и необычным показалось то, что, не называя имени человека, не представляя его внешность или повадки, он вспомнил его. Рейз сразу представил его образ в голове, речь, интонацию. Интересен наш мозг — ему стоит дать только кусочек косточки, как тот сразу узнает качество мяса и от какой скотины оно было оторвано. За полтора года работы с момента смерти Леи пациентов стало больше, однако Хьюберт запомнил одного. Того, кто повлиял на него, разбудил, растрял застоявшуюся кровь. Бывшие пациенты для неподготовленного специалиста как любовники, как застывший в голове образ прошлого — они мертвы на внешнем уровне, но нервная система отвечает на рефлексы. Высшая нервная система — вот главный враг. Она создала те чувства невидимых касаний, иллюзии голосов и криков. Это Хьюберт осознал в баре, говоря о футболе с новым приятелем и случайно заметив, как один курносый юноша заказал себе половину стакана светлого пива. Казалось, мир повернулся на сто восемьдесят градусов, и адекватное состояние больше не таковое — наступает бред, потеря интереса к жизни, разочарование, потому что приходит осознание, что последняя крупица светлого потеряна. И рефлекс жил на подкорке, подавал сигналы, когда Рейз видел белоснежные волосы или тонкие щиколотки. И Хьюберт в один момент почувствовал это, когда почти не спал всю ночь и смотрел пустой комедийный сериал по телевизору. Ведь он с ним точно также смотрел его, а потом… Он заплакал. Представляете? Хьюберт Рейз, директор больницы Чарльза Трентона плакал на своём диване, не в силах противостоять самому себе. «Поистине удивительно, — думал он». «Поистине тот, кто сделал это со мной, удивителен,» — стучало в висках. Он выдохнул, мысленно повторяя один круг раз за разом, раз за разом. Рейз недавно осознал, что ещё один его враг — надежда, но с ней у него тихая борьба. Рейз, автоматически крутя ручку пальцами, не жалел ни о чем — разве что о тех моментах, когда одернул ногу от его руки, когда не обнял, не стал бороться. Не жалел, что рисковал, притянул его для поцелуя, вытирал с верхней губы пенку от пива, которое он глотал, смеясь и корчась. Но ведь продолжал глотать, как и в тот день, когда дежурные заливали ему стакан с водой в горло, но при воспоминании Рейзу стало не смешно, а чертовски больно. Ох, прекращай. Впрочем, сейчас это не должно его волновать. Хьюберт решил дать себе полчаса на отдых и вынести последние коробки с хламом. Записи его отца, приемные карточки, отчеты столетней давности. Генри Рейз явно сошел с ума, если не мог заняться уборкой в свободные минуты. Наверное, поэтому Хьюберт так гордился собой — он стал лучшей версией отца, деда. Возможно, его дети станут лучше, никогда не приедут в Трентон. Мечта уехать, вырваться из клетки была только у Эвелин, Рейз никогда не думал, а значит и не хотел уезжать отсюда. Или он просто отчаянно ждал его. Не хотел нарушать данное себе обещание. Подойдя к полке, он ногой пододвинул широкую картонную коробку. Эта последняя. Последняя коробка с вырезками газет, что так параноидально собирал отец, была совершенно случайно принесена Фредом в его кабинет. Смешно, однако: из одного кабинета мистера Рейза в другой. Он медленно поднял её, даже не заглядывая, не вороша до самого дна. Смотрел на неё, словно перед ним пустая вещь, не имеющая ни ценности, ни воспоминаний. Сжал, поставил у порога, решая выбросить по дороге домой, а, быть может, и сжечь неподалеку. Это, пожалуй, последнее, что ему оставалось. Стук в дверь разбудил его. Хьюберт не заметил, как вновь развалился в кресле, прикрыв глаза. Он вскочил, быстро потер переносицу, надел очки, не успев даже поправить, и думая, кого принесло к нему почти в семь вечера? Он чувствовал укол стыда от сна на рабочем месте, думал даже про оправдания в случае чего, но почему-то дверь до сих привычно не скрипнула. Склонившись над столом, вспоминая, над чем он вообще работал до прихода Эвелин, раздались ещё несколько стуков. Рейз, нахмурившись, громко произнес: «Войдите», прикидывая, кто сейчас на смене из девочек. Ох, только не говорите, что Лесли опять решила взять стопку документов за один раз так, что теперь не может открыть дверь! Когда в тот раз она упала прямо на проходе, было ни капли не смешно: её нога болела до конца смены, а ребро ладони Хьюберта устало выпрямлять помятые договоры. — Лесли, ну кто просил тебя… Дверь наконец-то открылась и Хьюберт, поднявшись с кресла и потянувшись к очкам, застыл на месте. Рука так и держалась за душку, кровоток будто остановился, мышцы окаменели. Подняв голову, сложно было выдавить хоть слово. — Добрый день, мистер Рейз, — послышался спокойный, известный ему голос. Он опустил руку, сглотнул, наблюдая, как медленно закрывается дверь за ним. Тонкая шляпа, оборки будто картонные, большеватый пиджак, длинные штаны, оказавшиеся на его рост даже маленькими, вполне ухоженные туфли. Хьюберт упрямо не смотрел в глаза, страшась их больше всего на свете. Молочная кожа без сероватого оттенка, а наоборот, здоровая, на щеках легкий румянец. Он стоял и часто дышал, опираясь на колени, а затем поставил среднего размера чемоданчик. Когда он уезжал, ему ничего не дали. Сказанное им заставило Хьюберта почувствовать себя сумасшедшим. Рейз разобрал фразу по слогам, и этого уже хватило, чтобы сердце забилось чаще. — Я же обещал тебе вернуться.