Омут

Красный галстук на настольной лампе. Музыка - лёгкая гитара и приятная хриплость вокалиста. Виски. - Закрой дверь. Не люблю незваных гостей, - Таббо слегка краснеет, но быстро делает, что попросили. Алкоголь разливается по двум натертыми до блеска стаканами, а парень принялся убирать документы по полкам, разгружать несчастный журнальный столик и раскладывать на тарелке нарезанный сыр. Ухмылка. Музыка отбивается от пола, Таббо невольно начал стучать ногой в ритм. Шчлэтт застыл. Он такой молодой, по виду ещё даже ребёнок. Он прикрывает глаза, бесшумно подпевает и порой незаметно размахивает ножом в руке. Снова его невинный огонь. Милый, лёгкий и непринуждённый - он настоящий маг. Чертов колдун, что знает, как приворожить даже жестокость. Таббо уже начал слегка пританцовывать гитаре из магнитофона, но ему так мешает этот костюм. Шчлэтту он чертовски не нравится. Он обещал подарить новый. Обещал разорвать на парне эту рубашку собственными руками. И Он это сделает. Прямо сейчас. Бесшумно встаёт, подходит сзади. Давай, схвати за плечи, пока Таббо не ожидает. Брось его на кровать, разрывай одежду. Я вопьюсь в твою шею, сожму щеки. Твой напуганный взгляд. Не буду нежен, прости. Сожму больно запястья, укушу за шею, оставив красивый пятнистый след. Твои костлявые плечи, худое тело. Оно прямо тут, передо мной. Ты потерял бдительность. Дверь закрыта. Будешь кричать, никто не услышит. Я пьянею без капли алкоголя лишь от одних мыслей о том, что могу сделать. От твоих эмоций, от твоих слез. Хочу словить её, текущую по щеке, языком. Хочу впитать в себя каждый звук, что издашь. Хочу увидеть страх и желание в этих глазах. Проси остановиться, умоляй. Будет больно, я знаю. Но ничего, потерпишь. Ради меня ты же готов потерпеть? Ухмылка. Так близко и такой доступный. Я чувствую твой запах, твою влагу тела, ведь в кабинете достаточно жарко. Даже моими сигаретами ты ещё пахнешь. У тебя запутанные волосы на затылке и задрался воротник рубашки. Шея манит. Сделай шаг назад в танце. Случайно прижмись ко мне. Почувствуй моё желание. Твоя хрупкость и нежность сводит меня с ума. Но я не могу. Ты так устал. Не сможешь подарить мне свой лесной пожар внутри - сжигать дома мне надоело. Я хочу тебя глубже, чем одна ночь. Хочу проникнуть в твою голову, заразить тебя собой. Хочу, чтоб ты слышал мой голос, когда меня нет рядом. Чувствовал касания. Ощущал на себе мой чёрный взгляд, что заставил тебя так дрожать на сцене. И чтоб густо краснел, только услышав свое имя, ведь я буду шептать тебе его на ухо так, будто это самое пошлое и грязное слово, какое ты когда-либо слышал. Я так хочу остаться у тебя в сердце, в голове, в привычках. Чтоб вся рутина стала моим отражением. Вдох. Он хватает локти, скользит по рукам. Таббо содрогается, рефлекторно шагает назад. Ткань прилипает к мокрой спине. — Тебе же неудобно и жарко, — пальцы быстро расстегивают пуговицы. Лёгкие зажало, и Он пытается сглотнуть ком в горле. А тело Таббо слегка дрожит от горячего дыхания прямо в шею, теплоты по спине и осознания. Слишком близко. Парень расслабился, и Он напал. Ещё на сцене он бы сгорел со стыда, расплавился на месте, превратился в лужу. Но сейчас он чувствует мурашки по коже и боится спугнуть момент. Расстегивай подольше, дай насладиться отсутствием расстояния между нами. Твои сильные руки. Раствориться в объятиях. Что-то говоришь - не слышу. Не могу, не в силах, когда каждый звук связывает вокруг шеи шёлковыми нитками ошейник. Я кладу нож, упираюсь руками в стол. Ухмылка. Он запрокидывает голову. Уже не стоит твердо на ногах. Возбуждаешь. Трешься поясницей об меня, и так дрожат твои ресницы. Бедный маленький мальчик. Ты так устал: стоило мне коснуться, как весь огонь стух, а зверь внутри растянулся и тихо замурчал. Но ты строишь из себя сильного. Держишься руками за стол, сжимаешь его. Упёртый. Заводишь. Не могу. И это так гложет изнутри. Пуговицы закончились, и моя рука скользит по влажной груди. Холодные пальцы касаются живота, и Таббо тут же приходит в себя, весь сжимается от неожиданной прохлады. Не даёт расслабиться. Смена настроений. Шчлэтт катает его на крутых горках своих манипуляций и методов подчинения. Медленно варит, давая привыкать к с каждым разом все более горячим касаниям. Он сварит его целиком и съест, как Таббо и хотел. Он уже размазывает свои идеи по его сознанию, приправив их эмоциональным контекстом и дикой слепой преданностью. И Таббо ведётся на запах с кухни. — У меня нет другой одежды, — говорит он, смущённо ловя края рубашки. — В шкафу какая-то старая пара джинс и мои рубашки, - Он отходит. Падает на диван и берет с ближайшей полки какие-то документы. Неважно какие. Ему плевать, лишь бы уткнуться во что-то. Надо отвлечься и дать фору парню. Ему же нужно осознать, что произошло. Разобраться со своими "запретными" чувствами. Как глупо и мило. Это заводит. Это и нравится Шчлэтту. Таббо слабый, беспомощный, слишком юный. Маленький заяц, попавший в лапы волка. Дрожит от страха, но и не подумает уходить. Какой-то особый вид мазохизма - желать волка. Документ. Независимость Л'Мэнбурга. Как же иронична судьба. На стуле, небрежно брошенный, смятый, лежит синий костюм. Вот, где независимость, за которую ты боролся, Таббо. Скомканная, грязная, ненужная - она валяется хламом в кабинете диктатора. Ты сам разделся. Откинул все возможности, и шагнул в этот омут. Залез в бассейн жестокости. Позволил крови обмыть твои плечи, пропитать кожу, намочить волосы. И с каждым мигом ты погружаешься все глубже. Хватаешь воздух, но вода уже начала затекать в твои лёгкие. Приговор подписан. Ты обречён. Страшно? Милый, со мной тебе не будет страшно. Я наполню для нас алую ванну и пройдусь нежными касаниями по твоей душе. Между твоих лопаток, по ямочкам на пояснице. Холодный воздух нашей ванны, тёплая вода и горячее тело: ты сам упадёшь в мои объятия, ведь внутренний огонь уже давно не согревает. Друзья, война, правда уже сгорели дотла в печи. Нужны новые эмоции, новое топливо. Я стану твоим керосином. Твоим бензином. Каждое касание станет подкинутым в топку сухим бревном, тлеющим в языках пламени юной страсти. Костлявая белая спина согнулась перед Шчлэттом, мышцы играют волнами напряжения, пока Таббо неуклюже натягивает потертые джинсы на тощие ноги. Отвернулся-таки. Шчлэтт прячется за бумагами, а сам не прочитал ни строки, кроме названия. Он жадно впитывает каждую секунду этого момента. Смотрит трейлер будущего эротического фильма, хватаясь фантомными руками за бедра, сжимая талию и кусая воображаемыми зубами прозрачную кожу синих плеч. Пока их не прикрыла помятая рубашка. Она явно больше на несколько размеров и свисает парню до середины бедра. Таббо мог и не пытаться удержать на себе старые джинсы ремнем - все равно б выглядел в рамках приличия. Не его, не Шчлэтта, но в каких-то рамках какого-то приличия. Утонувший в одежде, он стоит с розовыми щеками и ждёт одобрительного жеста президента. Ухмылка. — Выпьешь со мной, ведь так? - Он не рассчитывает на отказ. Глубокий вдох. Выдох. Таббо садиться на самодельный невысокий стульчик, но по немому приказу - стуку - пересаживается на диван. Он переоделся, но все так же жарко. Хочется расслабления, но что-то сжимает внутренности, что даже дышать тяжело. "За нашу победу", - звон стекла. Таббо трёт стакан, смотрит на дергающийся кадык мужчины. Залпом. Он никогда не пил ранее. Кинутый чёрный взгляд - выстрел. Смело и наивно. Но Таббо решителен. Он хочет расслабиться. Не сравнить это напряжение с тем, что было во время Его речи, но он добьёт себя до конца. Морщится, закусывает кусочком сыра. Пути назад нет. - Ну как? - насмешка. Шчлэтт оценил намерения юноши. Хватит сдерживать свои чувства и накладывать цензуру на желания. Покажи мне пьяную искренность. Говори, не думая. Расскажи все, что в мыслях. Что знаешь, что слышал, что волнует. Стакан, звон, глоток. И ты забыл закусить. Лёгкий разговор. Шчлэтт откинулся назад и снял пиджак. Таббо смущенно трёт колени. Звон стекла. Взгляд стал мягче. Таббо засматривается. Глаза Шчлэтта всегда казались матовым мутным стеклом, скрывающим за собой всю правду, искренность и эмоции. Но с каждым глотком, они теряли последние проблески души. Еще глоток. И Таббо не видит в них блеска. Чернота. Мрак, завлекающий своей неизвестностью. Он шагает навстречу темноте. Тонкая рука легла на бедро мужчины. Он не может оторваться. Шчлэтт отводит взгляд. Черт, нет, куда ты? Куда уходишь от меня? Не покидай. Вновь звон стекла, вновь зрительный контакт и вновь потерян. Какая-то тема для разговора, которую на утро никто не вспомнит. Шчлэтт шутит, Таббо заливается смехом. Его касания столь излишни, неприкрыто наглые и красноречивые. Но Шчлэтт не отвечает. Молчит, не реагирует. Обыденность, милый, старайся больше. Пьяная голова соображает лучше трезвой, ведь Таббо уже не стесняется и не боится. Он решителен, смел. Он может всё. Надо просто сделать. Встать. Устоять на ногах, ведь обязательно закружится голова. Потом сделать громче музыку. И отважиться. Президент. Мой президент. Ты ведь понимаешь меня без слов. Нам не нужны эти земные условности – мы чувствуем друг друга сердцем. Таббо неожиданно кладет руку себе на грудь. «Стучит, - и его глаза еле-заметно наполняются слезами, - а ваше?» Шчлэтт подходит к нему. Его глаза. Вновь эта манящая тьма. Но холодные касания вновь не дают парню нырнуть в этот омут. Мужская рука прижала его ладонь к своей груди. «Чувствуешь?» Стук за стуком касался кожи Таббо через одежду. Стук за стуком отражался у него в сознании. Стук. Раз. Два. И Таббо поднимает мокрый взгляд. Черная бездонность отражает блеск юношеских слез. На лице мужчины отразилась слабая тень улыбки. Таббо ловит ее. Ловит каждую эмоцию, искажая ее пропуская через фильтр алкоголя и собственных чувств. Нет, это не любовь. Он не любит. Не люблю. Но не отводи взгляда, пожалуйста. Не убирай руки. Стук. Второй. Таббо проходиться рукой по щеке мужчины. Жесткие черные волосы впиваются в мягкие подушечки пальцев. Он боится прикоснуться, чтоб не показаться наглым. Он боится не касаться, чтоб не показаться равнодушным. Нет, нет места страху! Таббо проводит пальцами ниже, лишь слегка, почти неощутимо, притрагиваясь к тонкой губе. И в миг его обдает холодом, внутри всё останавливается. Сердце пропускает удар, его будто ошпарило кипятком. И вот, тепло возвращается к телу, разливаясь, прилипая, как мёд. Мёдом ему кажутся и мужские губы. Но хриплость громом проносится среди юных фантазий. - Таббо, - почти шепчет президент, - станцуй для меня. Сменяется трек в магнитофоне. Радиоволны уловили напряжение между этими двумя. Почувствовали, как заряжен воздух кабинета. Напитались выступившим потом на лбу юноши. Эта просьба, прозвучавшая как приказ. Этот приказ, в котором Таббо не видит и толики высокомерия. Лишь пожелание. И Таббо с радостью угодит мужчине. Чисто из уважения. Или от алкоголя. Или из-за какой-то другой выдуманной причины. Признать правду не хватает смелости, ума и ответственности. А еще опыта. Очень Таббо не хватает опыта, как в психологии, так и в танцах. Его движения комичны, зажаты, но он старается. Шчлэтт улыбается и с каждой секундой, Таббо спокойнее. Но также с каждой секундой, он чувствует, как вставляют проигнорированные ранее несколько крепких стаканов. Двигается увереннее, быстрее. Утягивает за собой Шчлэтта. Ухмылка. Каблук туфли отстукивает по полу пульс. Рука вульгарно, непозволительно цепко прошлась по спине юноши. Он почувствовал этот жест, понял, осознал, уловил смысл. И он согласен, поддается, не спорит. И сваливает всё на алкоголь. Лишь он виноват в происходящем, лишь он ответственен за все глупости, что уже совершил, совершает и будет совершать Таббо в эту ночь. Собственные мысли оставили красный след на щеках юноши, и рука мужчины вцепилась в его талию сильнее. Бьет по открытым зонам. Наносит удары, пока соперник отвлекся. Карает за любое проявление слабости. Но наказание так сладко. Мурашки бегут по спине Таббо. Он хочет о чем-то думать, проанализировать, предвидеть последствия своих желаний. Но горячее касание холодной руки, будто чернильное пятно, закрыло собой все размышления и записи в голове парня. Сознание бесконтрольно. Оно концентрируется на этом маленьком жесте. Это просто рука, просто жест, просто танец. Но Таббо не понимает этого, как не понимал математику в школе. Он путается в неизвестных и параметрах. Неправильно умножает, не учитывает смену знака и забывает записать ответ. И он теряется среди вычислений, среди ошибок, что выдает отравленный разум. Юноша прикрывает глаза, и Шчлэтт пользуется моментом. Он обхватывает спину Таббо второй рукой, пройдясь рукой меж лопаток, и мягко прижимается к его губам. Пока что не властно, пока что не показывая свой характер. Пока что нежно, позволяя подумать, принять реальность. Пока что, не обижаясь, что Таббо не отвечает на поцелуй. А Таббо не может. У Таббо шок, паника и истерика. Он дрожит внутри. Его терзает сменяющиеся жар и холод. У него мурашки по коже и сжало легкие. Он не дышит. Пекут губы. Он боится, потом вспоминает, что выпил. Осознает, что видимо недостаточно. И тут же опровергает собственный вывод, ведь не заметил, как его язык коснулся языка Шчлэтта. О боже, если ты есть, сделай это мгновение вечностью. Запечатай эти чувства в сердце юноши. Останови время, дай ему насладиться первой близостью. Дай ему насладиться честностью перед самим собой. Пусть чужая влага пронизывает его тело, блокирует доступ кислороду к легким. Сделай эти земные потребности не имеющими значение, избавь их от условностей, отвлекающих факторов и ненужных мыслей. Избавь от страха последствий и переживаний о будущем. Какая сейчас разница, правда ведь, Господи? Услышь раба своего, пускай непослушного, пускай чистого злодея – он покается во всех грехах, и своих, и чужих. Лишь позволь ему не потерять это единственное светлое и искреннее чувство, окутавшее его проданную дьяволу душу, за последние несколько лет. Печет на груди крест, пускай хоть обжигает, он готов вытерпеть. Только не отбирай у Шчлэтта этот лучик света. Не отбирай у него эту невинность, кристальную чистоту, неиспорченного жестокостью судьбы юношу. Позволь насладиться им вдоволь. Губы Шчлэтта спускаются на шею, Таббо сжимает тонкими пальцами ткань его рубашки. По немому приказу запрокидывает голову. Он поддается. Он позволил себе эту ошибку. Позволил себе пойти на поводу у чувств, конечно же, обвинив во всём лишние пару стаканов. Хотя сам, признаться честно, не верил, что это алкоголь. Но Таббо запретил себе думать об этом. Он запретил себе бояться, переживать. Забросил тетрадь с невыполненным домашним заданием под кровать, обещая позже к нему обязательно вернуться. Кожа печет, горит, кричит о вторжении чужих зубов на свою территорию. Но Таббо подписал акт капитуляции. Поставил крестик в углу, ответив на поцелуй, и мужчина захватил его тело. Поддавшегося, сдавшего позиции, поднявшего белый флаг – Шчлэтт подхватывает расслабленного Таббо за бедра; они падают на старый диван. Колени юноши упираются в жесткую обивку, что уже красноречиво заявила о намерениях оставить неприятные потертости на бледной коже. Но ее голос слишком слаб, чтоб перекричать музыку магнитофона и стук сердца Таббо. И тем более то тяжелое дыхание от обжигающих холодом касаний, пробравшихся под рубашку. Поцелуи, укусы, легкие засосы, оставляющие лишь слабые покраснения – непозволительные, неприличные жесты со стороны президента лишь набирают оборотов, спускаясь всё ниже. Ткань безумно мешает, и Таббо сам стягивает ее с синеватых плеч, призывая, перехватывая внимание Шчлэтта. Мужчина впивается зубами сильнее прежнего, задевая мышцу, и Таббо весь вытягивается и продрагивает в руках президента. Он чувствует, как чужие губы втягивают, облизывают, покусывают кожу. Он понимает, что на том бедном месте обязательно останется красное пятно. Оно станет железным доказательством слабости Таббо. Оно будет напоминать о непозволительном, о грехе, о нарушение всех норм, правил и моральных установок. Станет кляксой в тетради, что Таббо должен сдать на проверку учителю. Неприятной ошибкой, потраченной зря секундой в соревнованиях на скорость. Таббо будет потом очень сильно жалеть об этом, но не сейчас… Сейчас его пальцы пробираются в волосы Шчлэтта, обходя стороной рога, сжимают их. Сейчас он запрокидывает голову, вытягивает шею, и с его уст срывается чуть более громкий вздох. Он краснеет от своих же действий, от своей же реакции, но мысленно даже не задумывается о стоп-слове, завершении или паузе. Нет, продолжай. Ему стыдно, но он просит. Молча, немым шёпотом разносится его просьба по комнате. Таббо не издал ни звука, но Шчлэтт ухмыляется. Кусает сильнее, ярче, красочнее. Краски летят в стороны, заходя за границы картины, но художнику все равно. Он творит, он словил ту сказочную музу. Вдохновение, охватывающее сердце, тело и разум. И он поддается этому дар свыше, этим эмоциям. Чувствуя себя рыбой, он признаёт силу течения реки. Ломает оковы, срывается с цепи – валит Таббо на диван, быстро и рвано снимая с него рубашку, расстегивая, возможно, через одну, пуговицы своей. К черту эти тряпки. Юное тело обдаёт прохладой душной комнаты, и оно маняще выгибается. Ребра выступают, растягивают полупрозрачную кожу. Уши Таббо наливаются кровью. Он не верит в происходящее. Это не с ним, не здесь, не сейчас. Сознание напоминает о кабинете, о принятых тут решениях, касательно судьбы государства. О столе президента, о статусе, о выборах и победе. Об официальности, об уважении. Обо всём. Он вспоминает, он краснеет, зажимается, прячется, но Шчлэтт не позволяет. Хватает за джинсы, стягивает их, оголяя тощие ноги. Больно сжимает кожу, снова припадает губами к шее. Мужчина гуляет худым телом, изучает, любуется слабыми и сильными покраснениями. Тропой поцелуев он спускается к животу, холодными пальцами прощупывает ребра, пробираясь сквозь кожу прямо под них. Таббо не понимает, но хочет. Горит и плавится внутри, пытается совладать с дыханием. Всё тщетно, милый. Да и бессмысленно. Твои неприличные вдохи, зажатая грудная клетка и быстрый вдох носом после каждого моего касания. Таббо, ты так прекрасен, когда смущен. Такой нежный, хрупкий. Рука юноши легла на его грудь, спустилась к животу. Он пытался остановить Шчлэтта, прервать, проконтролировать – он замешкался, испугался, почувствовал, как теряет контроль. Но президент тут же крепко схватил его запястье. Нет, не позволит. Не позволит Таббо решать. Он отобрал у него право говорить, думать, действовать, дышать и жить. Он отобрал всё, как только почувствовал вкус его слюны. Он заполучил эту власть, это тело – подписал документы, заполнил все анкеты и позволил самому себе эту роскошь. Это богатство Эту безумно дорогую игрушку. Она ему нужна. Нужна еще одна жертва. Еще одна статуэтка на полку. Еще одна карточка в колоду. Еще одна бабочка – и под стекло, на стену. Он повесил бы Таббо на стену. Его обнаженное, тонкое, изнуренное тело. Истощенным он бы встречал Шчлэтта своей красотой по утрам и желал сладких снов вечерами. Он был бы лучшим экспонатом в музее мужчины. Таббо, слышишь, ты будешь лучшим. Я сохраню тебе жизнь. Я подарю тебе ее! Словлю, когда ты будешь лететь вниз с обрыва, с которого я сам тебя столкну. Я зашью тебе раны, нанесённые мной же. Я спасу тебя от себя же. И ты будешь мне благодарен. В вечном долгу, исполняя любое желание. Нет, я не хочу так. Нет, только не ты. Они все, все предыдущие были такими жалкими. Их пламя – спичка, по сравнению с тобой. Их скромность наиграна, их невинность ложна, а девственность продажна. Грязные, дешевые и оскверненные – они лежали передо мной в неглиже, и я считал это благом. Высшей формой человеческой искренности. Как я ошибался, каким глупцом я был, Господи! Почему ты не сослал мне тогда знак с небес? Почему позволил так заблуждаться в своих размышлениях? Их было так много, и все мне врали. Ублюдки. Продажные сволочи. Я дарил им свою силу! Я дарил им свою власть, показывал высшую степень удовольствия – подчинение. Я был так щедр с ними. А оказывается, они лишь дешевые шлюхи с обочины, актеры погорелого театра, плохо выучившие роль. Лишь одна играла хорошо. Я помню ее влажные черные волосы на подушке и трясущуюся грудь. У нее были достаточно детские черты лица, но такая пожелтевшая от плохих сигарет кожа. Ей абсолютно не шло то розовое платьице и белые носочки – видимо, решила, что я очередной извращенец. Мне стоило бы оскорбиться, но я увидел ее фигуру. Утонченную, нежную – она будто была слишком юна для такой работы. Маленькая грудь, невысокий рост. И эти милые пару родинок на животе. Я был груб, а она, как положено неумелым актрисам, мило шептала «хватит» и пыталась поиграть со мной в догонялки. Помню, как прижал ее к кровати. Ее голос не был приятным. Писклявый, смахивающий на детский. Я убедился, что дети меня не заводят. Но ее тело казалось именно юным, чистым. На нем не было засосов, шрамов и лишних пятен. Помню, как женские руки сжали простыню. Как она выгибалась, извивалась подо мной, будто змея. Ею эта сука и была. Фальшивая игра, громкие стоны. Я трахал ее и злился, видя, как она трясется от удовольствия. Впервые я разозлился на свою жертву, впервые я почувствовал боль в руке от пощёчины. Приятные покалывания и легкий жар. Я ударил сильнее. Она замолчала. Рука сжала шею, и она подавилась собственными слюнями, раскрывая мне тот настоящих прокуренный кашель. И тогда я увидел ту искру. Ее взгляд. Эту искренность, настоящую чистоту – то, зачем я пришел. То, что я искал. Страх – сильные и охватывающий всё женское тело. Я ударил еще раз. Слёзы. Помню эти прекрасные ручьи на ее щеках. Помню, как стоны сменились на мольбы о пощаде, а с каждым толчком – на крики боли. Ох, милая, ты была так красива. Зачем же ты начала вырываться и убегать? Мне пришлось оставить помимо красных засосов такие некрасивые синие пятна на твоем милом теле. И на шее, но об этом я не жалею. Господи, как же ты жесток! Почему ты наградил людей такими совершенными эмоциями лишь в последние минуты их никчемной жизни. Голубизна ее глаз. Они похожи на твои, Таббо. Ох, милый, ты бы видел это произведение искусства. Она перестала сопротивляться, противиться и отказываться от тех невероятных ощущений, что я так щедро ей дарил. Она поддалась, но страх никуда не ушел. Она также плакала, задыхалась и давилась слюной. Заходилась кашлем, жадно ловила воздух. Она выглядела жалкой, слабой. Я испортил такой товар – черт, мне бы стоило корить себя за это. Но я подарил ей самый счастливый миг в ее короткой жизни: миг искренности, когда она не думала, о том, как выглядит. Она больше не переживала за размазанную тушь или помятую одежду. Она была собой. Такой настоящей, испуганной и медленно угасающей подо мной. Я видел ее в последние секунды жизни. Я видел, как душа покидала это милое тело, как ее грудь сделала последний вдох. Я чувствовал последний стук ее сердца. И я дрожал. Оргазм пробрал всё тело, и я впервые почувствовал то обещанное, хваленное расслабление. То наслаждение. Я свалился рядом, закурил. Предложил ей, видимо, она не хотела. Мужчина слился с юношей в поцелуе. Рука мягко обхватила шею, легко сжала. - - Не бойся, милый, - Шчлэтт покрыл щеки Таббо короткими, но чувственными поцелуями, - я не убью тебя. Таббо уже не слышал. Алкоголь одержал победу над рассудком, и парень с трудом приоткрыл глаза, когда его покинула влага поцелуев. Шчлэтт надел на парня свою рубашку, уложил на подушку и накрыл вместе с собой одеялом. Юноша покрутился, закинул ногу на мужчину и спустя пару мгновений тихо засопел. «Милый Таббо, - он поправил прядь растрёпанных волос, - ты еще подаришь мне то чувство. Обязательно подаришь».