Всегда Он

      Воздух вокруг внезапно загустел, и я остро, каждой клеткой ощутила молниеносно возникшее напряжение.       Взгляд Чана в этот момент напоминал взгляд волка, готового защищать свою территорию и стаю. К уже клокотавшему во мне раздражению от слов ЧонУка добавился липкий, неприятный страх перед неизвестностью — чем обернётся эта ситуация? — и тёплый ком благодарности за то, что Чан вступился за меня, без колебаний приняв мою сторону.       Пауза, повисшая на площадке, растянулась, казалось, в вечность. Но это была лишь иллюзия. Я услышала, как ЧонУк сделал глубокий вдох, пряча за маской спокойствия свои истинные эмоции, и ровным, лишь слегка отточенным язвительностью тоном ответил что-то на корейском. Судя по тому, как ещё более суровым стал взгляд лидера, слова вряд ли были приятными. Однако краткий диалог на этом завершился — к моему величайшему облегчению.       ЧонУк отступил. И прежде, чем обернуться к нему, я едва заметным движением губ беззвучно произнесла Чану: «Спасибо».       Мне казалось, что за нашей небольшой сценой наблюдал каждый присутствующий в зале. Но я ошибалась. Царившее спокойствие не было нарушено; лишь озабоченный взгляд ЧёнРи и удивлённый — ХёнДжина выдали, что они что-то заметили.       Обернувшись к своему надоедливому нынче сопровождающему, я поразилась, с каким леденящим презрением он уставился в спину Бан Чана, который уже вернулся на своё место и безмятежно болтал с ХёнДжином.       Теперь я была абсолютно уверена, что за взаимной неприязнью этих двоих скрывалась какая-то личная история. Я решила при первой же возможности выяснить у ЧонУка, в чём же истинная причина их раздора. Разумеется, движима я была не только праздным любопытством. Просто раз уж он был вписан в мой контракт и, судя по всему, не собирался отказываться от роли моего сопровождающего, мне следовало понять, насколько серьёзен конфликт между ним и Чаном. И, возможно, стоило попытаться если не устранить, то хотя бы сгладить эту напряжённость.       — ХёнДжин, отберёшь снимки? — я кивнула в сторону монитора, давая понять, что на сегодня съёмка для блондина закончена.       Он без промедления занял место перед ноутбуком и погрузился в просмотр снимков, помечая звёздочкой особо понравившиеся.       — ХёнДжина-а, ты такой красивый! — раздавались рядом восхищённые голоса одногруппников. — Настоящий принц!       И пока большинство ребят с интересом наблюдали, как он отбирает итоговые кадры, я вновь собралась с духом, чтобы обернуться к ЧонУку. Но его в зале не оказалось. Неужели ушёл? Мелькнувшая мысль принесла неожиданное облегчение. Если быть с собой совершенно честной, его присутствие сегодня действовало мне на нервы — и не только из-за едких замечаний о моём профессиональном поведении, которое, к слову, ничуть не выходило за рамки приличий. Главное, я подозревала, что при нём мне едва ли удастся по-настоящему пообщаться с Бан Чаном. А мне чертовски начинало нравиться, как наше общение меняло оттенок, становясь более личным. И, пожалуй, ЧонУк был прав, подмечая, что я не прочь позволить этому лёгкому, едва уловимому флирту с лидером Stray Kids продолжиться.       — Кира, у тебя всё хорошо? — тихо спросила ЧёнРи, подойдя вплотную, пока я отвлеклась от работы и наблюдала за ребятами, столпившимися у монитора с отснятыми кадрами ХёнДжина. — Что случилось между вами тремя? Вы выглядели такими серьёзными… Даже жутковато стало, — девушка изобразила, как по её телу пробежала мелкая дрожь.       — Всё в порядке, — улыбнулась я, стараясь не выдать внутреннего беспокойства. — Бан Чан просто попросил ЧонУка не отвлекать меня от работы, вот и всё.       Но любопытство пересилило, и я, не удержавшись, добавила:       — Скажи, а они раньше были знакомы? Чан и ЧонУк?       — Вроде бы нет, — задумчиво отвела она взгляд, на мгновение состроив лёгкую, сосредоточенную гримасу, будто перебирая в памяти каждую известную ей деталь о своём подопечном. — Честно говоря, не знаю. А что?       — Наверное, мне показалось… Да, должно быть, просто показалось, — пробормотала я, легко махнув рукой и продолжив наблюдать, как теперь участники Stray Kids снова затеяли шумный спор над очередным кадром ХёнДжина, настаивая, что именно этот должен войти в фотобук, тогда как сам он явно не желал оставлять этот снимок.       — Хочешь, спрошу у Чана? — мягко предложила красноволосая девушка, заглядывая мне в глаза с мягкой, участливой улыбкой.       — Не стоит, — я решительно покачала головой, стараясь придать отказу весомость, и тут же сменила тему. — Ты сразу домой после съёмки?       — Да, — теперь её лицо озарилось довольной улыбкой. — Поедешь со мной?       — Если твоё приглашение ещё в силе, то с большим удовольствием.       Конечно, меня не оставляла мысль, что ЧонУк может вернуться, и тогда, следуя правилам вежливости, мне пришлось бы отправиться домой в его компании. Но пока его нигде не было видно, и я — отчасти из эгоистичных побуждений — с радостью приняла предложение добродушной стилистки.       — Госпожа фотограф? — окликнул меня СынМин, уже расположившийся в центре площадки.       — Прости, потом поболтаем, — бросила я на ходу новоиспечённой подруге и, переключив камеру, направилась к нему, он явно горел какой-то идеей.       — Кира, — тут же, с искрящимся взглядом, начал он, — а можно сделать кадры живее? Концепция ведь позволяет? Не хочется статичных поз, как утром.       — Думаю, попробовать стоит. Секунду… — выправив настройки камеры на короткую выдержку и подрегулировав настройки импульсного света, я сделала пробный кадр, — идеально! Давайте сделаем снимки в движении!       — Хочу вот тот уродливый стул в реквизит, — с лёгким смешком СынМин указал на стул, смахивающий на Франкенштейна, собранного из разных частей мебели и залитого монтажной пеной.       — Без проблем! — я тут же принесла ему желаемый реквизит и предложила приступить к съёмке.       Идея СынМина явно впечатлила и вдохновила его одногруппников: один за другим они так же просили оживить их индивидуальные фотосеты, добавив в кадры динамики. Лишь Феликс прервал эту череду.       — Нуна, а можно мне сниматься в обычном режиме? — скромно обратился он ко мне, когда МинХо освободил основную площадку, занявшись отбором своих кадров.       — Конечно, — кивнула я, не сдержав улыбку от того, какое обращение он выбрал.       И мы приступили к съёмке.       Усталость, коварная и навязчивая, потихоньку уже обволакивала тело ноющей тяжестью в спине и налитых свинцом конечностях. И всё же — я не помнила, когда последний раз чувствовала такой стремительный, яростный прилив сил на съёмочной площадке. После целого дня, щедро одарившего меня эндорфинами и серотонином, внутри всё пело и трепетало в предвкушении. Впереди была сольная съёмка Чана. Он, как всегда, пребывал немного в тени — внимательный, участливый страж порядка на этой творческой кухне, — и его спокойное присутствие было тем якорем, который позволял не сбиться с курса. А я откровенно начинала привыкать к его соседству на съёмочной площадке.       Мы с Феликсом были в самом пылу работы, когда дверь в павильон с грохотом распахнулась. На пороге, с усилием волоча за собой невероятных размеров предмет, возник молодой администратор. То было кресло — монументальное, вычурное, обитое глянцевой чёрной кожей. Изогнутые, типично барочные ножки и причудливо резные подлокотники делали его похожим на трон, забредший сюда прямиком из какой-то роскошной, но чуждой этому месту оперы. В павильоне, скорее похожем на заброшенный ангар, эта вещь выглядела дерзким диссонансом. По залу пробежал ропот недоумения, ко мне обернулись несколько пар вопросительных глаз.       — Извините, — отдышавшись, произнёс администратор, — куда?       — Пока оставьте здесь, — кивнула я. Внимательно оглядев предмет интерьера. В моей голове уже сложились шикарные будущие кадры с лидером. Глянцевое чёрное кресло служило мощным визуальным якорем кадра. Его исторический, даже драматичный стиль должен был ярко контрастировать с современной, немного бунтарской одеждой Бан Чана, создавая интересный синтез эпох и настроений.        Парень, выполнив указание, скрылся за дверью. Я же поймала взгляд Чана через площадку и едва заметным движением головы указала на нового «обитателя» павильона. Это был намёк, прозрачный, но однозначный: реквизит — для него. Ответом стал пристальный, любопытный взгляд, в котором читалось полное недоверие к такому повороту. Он замер на мгновение, медленно, скептически приподняв одну бровь, будто спрашивая: «Это серьёзно?»       Кивнув в ответ с довольной полуулыбкой, я дала понять, что кресло предназначено только для него и он — следующий. Парень комично свел брови, изо всех сил стараясь изобразить на лице немое изумление от моей затеи. Однако всё в его облике — и широкая улыбка, и веселые лучики у глаз — безоговорочно свидетельствовало: задумка ему по душе.       — Ничего себе! — павильон наполнил звучный возглас ХёнДжина, который, сменив сценический наряд на повседневный, уже вернулся в зал.       На его голос обернулась добрая половина присутствующих. Блондин, пробормотав что-то извиняющимся тоном по-корейски, с подчеркнутой небрежностью опустился в кресло, что произвело на него настоящий фурор. А когда съёмка Феликса завершилась, он лёгкой походкой приблизился ко мне, и его спокойный, расслабленный голос развеял все мои тревоги о возможном недопонимании между нами.       — А мне почему такой трон не достался? — с притворной обидой в голосе, но с неизменной игривой усмешкой произнёс он, склонившись так близко, что я ощутила его дыхание.       — В общем-то, я не была уверена, что Ли ДонСик позволит вписать его в концепцию, — моментально нашлась я под его пристальным, слегка прищуренным взглядом.       — Или всё самое лучшее — исключительно для Чани-хёна? — улыбка на его лице растаяла мгновенно и бесследно. Он придвинулся ещё чуть ближе, будто истинный ответ должен был отпечататься в глубине моего взора. Однако уже в следующее мгновение отстранился, и светлая улыбка вновь озарила черты его лица. — А в целом — решение великолепное. Это винтажное кресло придаст сцене именно ту атмосферу драматичности, утончённости и лёгкой мрачности, которую он так любит.       — Именно на это я и рассчитывала, — я бросила взгляд на ребят, окруживших Феликса. До съёмки Чана оставались считанные секунды. — Хочешь поснимать со мной?       — Если ты не будешь ворчать, — весело, сквозь смех, пробурчал ХёнДжин.       — Если ты не будешь мешать мне снимать, — напустив на лицо поддельную строгость, парировала я.       — По рукам, — блондин с ухмылкой протянул ладонь, чтобы скрепить договор.       Едва наши пальцы коснулись друг друга, как в павильоне раздался уверенный голос лидера, напомнившего всем, что день не бесконечен и пора возвращаться к работе.       — Что ж, хён, как всегда, прав! — отпустив мою руку, ХёнДжин с хитрым блеском в глазах подмигнул мне и, уже делая шаг к выходу, бросил через плечо: — Я — за камерой.       Чан, в последний раз проверив, что барочное кресло — тот самый подготовленный для него реквизит, с тихим скрипом сдвинул массивный предмет в самый центр площадки, под свет софитов. Затем, будто растворяясь в своей роли, безмятежно опустился в него, его поза стала вопросительным ожиданием моего слова. Я, тем временем, чуть опустив штатив с портретной тарелкой, заняла позицию напротив. В павильоне воцарилась густая, почти осязаемая тишина — любопытство зрителей натянулось, как струна, в предвкушении итога. Лидер тоже уловил этот чрезмерный интерес и едва заметным движением пальца подозвал меня ближе.       — Мне надо позировать как-то по-особенному? — спросил он, и с деловой серьезностью в голосе добавил: — Вероятно, если вы заранее выбрали этот трон, то у вас уже есть замысел. Скажите, что делать, я исполню.       — Мне нравится, как вы позируете, — призналась я, стараясь, чтобы смущение не просочилось сквозь слои профессиональной собранности под прицелом десятков глаз. — Начнем с портретов. Сядьте сюда, пожалуйста, — я указала на широкий кожаный подлокотник.       — Конечно, — парень занял указанное место, поднял на меня взгляд, собравшись что-то добавить, но слова застыли на полпути.       — Хён, ты же сам только что говорил, что время на исходе! — раздался из глубины зала голос МинХо, прозрачно намекая, что наши приготовления затянулись и уже выбиваются из графика. Чан наклонился, заглянув за моё плечо, чтобы отыскать дерзкого друга и пронзить его безмолвным, суровым взглядом.       — Он прав, — улыбнувшись, я вернулась на исходную точку. Коротким, деловым кивком уточнила у лидера: готов? В ответ получив такой же кивок — четкий и утвердительный, — я прикоснулась к затвору, и тишину разрезал первый щелчок.       Первые кадры Чан позировал в привычной манере — статуарной, отстранённой. Он замирал в нарочито величавых позах, взгляд его был погружён в какую-то внутреннюю, недоступную другим глубину. Он будто намеренно, а может, и бессознательно, избегал диалога с объективом, отворачивался, прятал глаза. Так и копились в моей памяти камеры портреты в профиль, в три четверти — красивые, но безмолвные ширмы, за которыми скрывался человек.       Минут через десять в павильон, словно свежий ветер, влетел ХёнДжин, вооружённый своей камерой.       — Я в строю, — довольно доложил он, заняв позицию поодаль, чтобы не нарушать мой радиус работы, как и обещал. — Как наш хён? Справляется?       — Блестяще, — улыбнулась я, бросая взгляд на блондина, с деловой серьёзностью выискивавшего ракурс в видоискателе. — Как всегда.       Но когда я вновь обратилась к Чану, воздух в студии изменил плотность. Всё в нём преобразилось: линия плеч, наклон головы, сам свет в его глазах. От прежней отрешённости не осталось и следа. Теперь он смотрел прямо в объектив — пристально, бездонно, с немым, но откровенным вызовом. Под этим взглядом, будто сфокусировавшим на мне всё его внимание, я ощутила, как учащённо забился пульс.        — Вау, — негромко свистнул ХёнДжин, ловя момент для своего кадра. — Вот это взгляд. Он сегодня в ударе!       Чан же игнорировал всё, кроме моего объектива. Его игра перешла в откровенный, почти дерзкий флирт. После очередного щелчка затвора он позволил себе расслабиться в кресле, затем медленно, с вызывающей небрежностью запрокинул голову и прикусил нижнюю губу, озарившись нагловатой, знающей ухмылкой. В этом жесте была такая откровенная игра, что мой разум засуетился, пытаясь найти ему подтекст, — мне, признаться, нелегко давалась подобная тональность в нашем рабочем процессе, даже если это был всего лишь спектакль для камеры.       — Кажется, стоит немного сменить ракурс, — прозвучал мой голос, в котором я сама услышала натянутую деловитость.       Предложение было адресовано в равной степени модели и моей собственной нервозности, требовавшей действия. Нужно было разнообразить кадры, а заодно — отвести от себя подозрения. Вдруг он заметит моё волнение? Со всеми остальными я держалась уверенно, но сейчас каждый щелчок затвора отдавался странным эхом внутри.       — Спуститься на сиденье? Или убрать кресло совсем? — Чан преобразился мгновенно. Наивная, почти детская улыбка озарила его лицо, а жесты стали плавными и вопрошающими. Он был целиком здесь и сейчас — внимательный, послушный инструмент в руках фотографа.       — Нет, оставим кресло, — я поспешно кивнула, и какой-то сдавленный, невольный смешок вырвался наружу. — Не зря же бедняга-администратор тащил его через всю студию.       — Как скажете. — И снова перемена. Будто невидимый щит опустился между нами. Его лицо стало отчуждённым, гладким, как ледяная поверхность. В этот момент я почувствовала себя сумасшедшей. Неужели те минуты — этот пронзительный, цепляющий взгляд — были лишь игрой? Моей выдумкой?       Парень с ярко красными волосами небрежно опустился в кресло заняв полулежачую позицию. И снова тот взгляд. Только теперь его цель была не объектив, а я. Он смотрел прямо на меня, сквозь технику, сквозь дистанцию. Это была безжалостная, отточенная игра, та самая, что сводит с ума его фанаток. И я, застигнутая врасплох, выдала себя с головой — всем своим видом, каждым предательским движением. Не знаю как остальные участники съёмочного процесса, но Бан Чан должен был быть полным психопатом, чтобы не заметить мою откровенную симпатию.       — Идеально, — прошептала я, пряча пылающее лицо за чёрным корпусом камеры. Но холодное стекло объектива не было защитой. Оно лишь фокусировало его взгляд, делая его ещё более невыносимым и восхитительным. То самое приятное волнение, возникшее сегодня как всполох на ясном небе, теперь разгоралось внутри ровным, жарким пламенем.       К концу съёмки в студии будто снова включили звук. Кто-то прорвал вакуумную плёнку тишины, и жизнь — шёпоты, шаги, скрип оборудования — хлынула обратно в пространство. И Чан, словно почувствовав это, ослабил натяжение струны. Давление его внимания рассеялось, превратившись из прицельного луча в рассеянный свет.       — Ну как дела? — прозвучало тихо, почти в ухо, и тут же легкий толчок в плечо заставил меня вздрогнуть всем телом, как от внезапного удара тока. Я обернулась, еще не до конца освободившись от мира в видоискателе. Передо мной стоял ХёнДжин, его светлые волосы казались неестественно яркими после чарующей полутьмы студии. — Прости, я не хотел пугать, — он тут же поднял руки в жесте смирения, но в уголках его глаз заплясали искорки веселья.       Мне потребовалось несколько секунд, чтобы перевести дух и заставить взгляд окончательно отцепиться от Чана. Я несколько раз с усилием моргнула, будто выныривая из глубокой воды.       — Всё в порядке. Просто долгий день, — голос прозвучал чужим, приглушенным. Чтобы вернуть разговору профессиональную почву, я кивнула на его камеру. — Удалось что-то поймать? Без синхронизатора здесь ловить особенно нечего.       — Будуарные кадры уровня «арт-хаус», — хмыкнул он, листая отснятое на экране. В его движениях была привычная, небрежная уверенность, — Вот отличный.       Он протянул камеру. На маленьком экранчике, в обрамлении пальцев ХёнДжина, замер Чан. Это был не постановочный портрет, а украденное мгновение: полуоборот, тень, скользящая по скуле, не пойманный, а ускользающий взгляд.       — Вау, — вырвалось у меня почти беззвучно искреннее восхищение, а после я призналась, — я бы с удовольствием поделилась с тобой временем, но боюсь, что и так затянула сегодня съёмку.       — Да брось, — он снова толкнул меня плечом, но на этот раз мягко, по-дружески. — Для меня день явно удался.       — Госпожа фотограф!       Чан стоял у монитора, окруженный своими одногруппниками. Стоял неподвижно, словно ждал уже некоторое время. В его тоне я уловила стальную нотку, и сердце неприятно дрогнуло — приготовилось к холодному разбору полетов. Я подошла, внутренне собравшись в тугой комок. Но ошиблась.       Вместо критики он обрушил на меня шквал точных, взвешенных комплиментов, отмечая ракурс, игру света, пойманную эмоцию. Его слова, строгие и деловые, были тем ценнее. А затем эстафету подхватили ЧонИн и СынМин, оказалось, они наблюдали за всем процессом с самого начала, тихо комментируя между собой. Их похвала была уже теплой, непосредственной, почти восторженной.       Сеанс с Бан Чаном поставил финальную точку в расписании дня. Физическая усталость наваливалась тёплой, тяжёлой волной, суля долгожданный отдых, но ей противостояло иное чувство — нежелание выходить из ауры этой студии. Из воздуха, насыщенного сосредоточенным тиканьем часов, щелчками затвора и тем особенным, творческим напряжением, что заряжало сильнее любого кофе. А ещё больше мне не хотелось расставаться с тем, кто сегодня провёл рядом со мной большую часть времени, неустанно демонстрируя навыки лидера, помощника, друга. Ведь если я не успею подготовить до завтрашнего вечера необходимые портреты, то с ребятами увижусь только на концерте посвященном камбэку, а это произойдет только через долгих три с лишним недели.       — Отличная работа, — его голос вернул меня из мыслей. Чан закончил отбор и, повернувшись, привлёк внимание всех в студии. Последовала речь на корейском, звучная и ясная. Я уловила лишь обрывки, но смысл был понятен без перевода — благодарность команде, и особый, чуть более тёплый акцент, брошенный в мою сторону. Мне оставалось лишь принять общие аплодисменты, смущённо улыбаясь, — честь, которую на моих съёмках обычно оказывали моделям, а не тому, кто стоит по ту сторону объектива.       После всё завертелось словно в водовороте. Студия, ещё минуту назад жившая своим ритмом, начала стремительно пустеть. Гримёры, стилисты, ассистенты — все торопились на выход, унося с собой гул уходящего дня.       — Я помогу собрать костюмы, — шёпот ЧёнРи коснулся моего уха, пока я, присев на корточки, выслеживала упрямые разъёмы в паутине проводов. — Ты сегодня была выше всяких похвал.       — Спасибо, — я выдавила из себя, чувствуя, как спина ноет от неудобной позы. — Страшно хочется, чтобы результат оправдал всё это.       — Я уверена, что результат будет чудесный, — она бросила через плечо, уже выскальзывая в коридор на чей-то зов. — Не уходи! Вернусь буквально через минуту!       Её шаги затихли, и я осталась одна среди гаснущего оборудования, в центре внезапно нахлынувшей тишины.       Прибираясь в зале и возвращая ему стерильный порядок, царивший здесь почти тринадцать часов назад, я вдруг поймала себя на мысли, что из головы выветрилось нечто важное. Я ведь собиралась сказать Бан Чану, что непременно верну его куртку, — но погрузившись в работу, совершенно об этом забыла. Что он мог подумать? Наверняка счёл меня бесцеремонной девушкой, нагло прихватившей его личную вещь. Теоретически, пока команда не разъехалась, ещё была возможность сообщить ему об этом. Но сперва следовало закончить уборку и сдать зал администратору.       Закончив расставлять последние предметы оборудования и реквизита, я услышала за спиной сдержанный скрип открывающейся двери. Звук был негромким, почти осторожным.       — А ты шустрая, — будучи уверенной, что вернулась моя подруга, я бросила эту фразу легко в полумрак зала, даже не оборачиваясь, продолжая упаковывать в рюкзак личные вещи. — Буквально пара минут. Сдам зал администратору — и свободна.       Но в ответ воцарилась тишина — слишком глубокая и протяжная. Быстро обернувшись, я замерла. На пороге, отсекая собой поток света из коридора, стоял ЧонУк. Моё смутное предчувствие снова оказалось право.       — И снова на твоём лице разочарование, — произнёс он тихо, и в его голосе, как и в тени усмешки, зазвучала невысказанная печаль.       Но подметил он это с убийственной точностью. Я пыталась держать лицо в нейтральном, безразличном выражении, но колоссальная усталость, копившаяся долгий рабочий день, словно смыла тонкий слой актёрского мастерства, обнажив подлинные эмоции. Впрочем, я мысленно поблагодарила судьбу, что он не появился здесь на полчаса раньше — в тот самый момент, когда Чан позировал перед моей камерой.       — Просто я очень устала, — выдавила я, натягивая на лицо подобие дружелюбной улыбки.       И это была не совсем ложь. Потому что, несмотря на лёгкое раздражение, которое вызывали сегодня некоторые его реплики, в его желании дождаться и проводить меня сквозь ночной город читалась неподдельная, хоть и немного навязчивая, забота.       — Тогда я позову администратора, — мягко, почти нежно, предложил он и, кивнув, растворился в дверном проёме.       Моя искусственная улыбка, кажется, достигла цели. Он, вероятно, после нашей недавней стычки и не рассчитывал даже на эту малую толику притворного тепла.       Вещи были собраны, зал выглядел точной копией самого себя тем утром, когда я впервые переступила порог павильона. Молодой администратор, отвечавший за порядок в студии, обвёл пространство пристальным взглядом, выискивая малейший изъян. Не найдя таковых, он повернулся ко мне с дежурно-вежливой улыбкой, поблагодарил за работу, и вдруг его лицо озарилось совершенно искренним, юношеским восторгом. Он заговорил о Stray Kids — его голос зазвенел неподдельным фанатским жаром — о том, как ждёт их возвращения, и особенно тех кадров, что были рождены сегодня в этих стенах.              Я уже направлялась к выходу, когда в дверях возникла ЧёнРи. Её беззаботная улыбка, обращённая ко мне, растаяла в воздухе, едва её взгляд скользнул чуть дальше, за мою спину, где безмолвной тенью стоял ЧонУк.       — Ты со мной не поедешь, — произнесла она, и в её ровном голосе ясно прозвучала не констатация, а лёгкая, понимающая досада, — жаль.       — Прости, — пробормотала я извиняющимся голосом, — я напишу тебе, хорошо?       — Эй ЧёнРи?! — окликнули её из дальнего конца коридора голоса ЮХён и СуА. Девушки сблизились, и сразу же полился стремительный поток родной речи, отрезавший меня плотной звуковой стеной.       — Хорошо, — через мгновение ЧёнРи снова повернулась ко мне. Её миловидное лицо вновь расплылось в улыбке. А потом она резко, порывисто шагнула вперёд, обвила меня руками в лёгком объятии и, прильнув так близко, что губы почти касались уха, прошептала, — лучше бы ты поехала с нами!       Отпрянув, она одарила меня лучезарной улыбкой. Но свет этой улыбки погас, сменившись холодноватой, оценивающей строгостью, когда её взгляд вновь встретился с ЧонУком за моей спиной. Казалось, даже эту солнечную девушку сегодняшний день ненавязчиво настроил против моего неизменного спутника. Легко, словно и не было изматывающей съёмки, она развернулась и пошла прочь, сливаясь с подругами, их смех и быстрая корейская речь постепенно затихали в направлении выхода.       — Поехали? — обратился ко мне ЧонУк, пока я задумчиво провожала удаляющийся силуэт подруги.       Мой кивок был вялым, почти невесомым. Я поплелась к выходу, ощущая, как физическая усталость, накопившаяся за весь день, наконец обрушивается на плечи тяжёлой, неподъёмной лавиной. Но отдых был ещё впереди, за небольшим, но необходимым подвигом: предстояло перенести гигабайты отснятого материала, выбрать по одному, самому удачному портрету каждого из восьми участников для будущего промоушена, чтобы завтра уже не отвлекаясь на технические детали приняться за ретушь.       — Может, всё-таки позволишь себе скорый ужин? — ЧонУк поравнялся со мной, его голос прозвучал тихо в полупустом коридоре.       — У меня есть еда дома, не хочу отвлекаться. Лучше быстрее закончу работу и отдохну, — откровенно озвучила я свои планы.       Густой, тёплый воздух улицы обволакивал, словно тяжёлое одеяло. Я автоматически прищурилась, переводя взгляд на парковку. Чёрные внедорожники и микроавтобусы, перевозившие участников группы, всё ещё теснились у бордюра, но ослепительно-жёлтого пятна машины ЧёнРи среди них уже не было.       Мысль о том, что Чан, возможно, ещё здесь, мелькнула бесполезной искрой. Мне в любом случае не удаться с ним переговорить. «Передам его куртку потом, через его стилистку», — без эмоций решила я про себя, откладывая эту маленькую миссию на неопределённое будущее.       — Я уверен, что ты успеешь справится с работой и завтра. Давай все же накормлю тебя ужином, — никак не унимался мой спутник, пока мы медленно приближались к его дорогому автомобилю.       Внезапно сквозь вечернюю тишину парковки, нарушаемую лишь далёким гулом города, прорезался торопливый оклик:       — Госпожа Кира! Погодите минутку! — К нам спешил Ли ДонСик. — Не успел попрощаться и поблагодарить за сегодняшнюю работу, — раздался рядом слегка запыхавшийся голос. Менеджер Ли, оказавшись перед нами, совершил несколько почтительных кивков в мою сторону и в сторону ЧонУка. — Вернулся в зал — а там уже пусто, — он сокрушенно качнул головой, и в этом жесте читалось искреннее, почти театральное, огорчение от нашей разминки. — Ещё раз выражаю свой восторг! С огромным нетерпением жду финальный результат!       — Спасибо, — мой поклон в ответ был легким, отточенным, будто продолжением его жеста.       Сегодня менеджер Ли, казалось, поставил себе цель утопить меня в комплиментах. И это мне было только на руку — его щедрая, публичная благодарность звучала особенно сладко для того, кто всего несколько часов назад ставил под сомнение каждый мой жест.       Пока его плавная, наполненная лестью речь лилась через перевод ЧонУка, моё внимание начало неумолимо уплывать. Ребята из группы один за другим появлялись в дверях и неторопливо рассаживались по машинам. Концентрация на словах менеджера была безвозвратно утеряна. Взгляд, вопреки всем усилиям воли, снова и снова соскальзывал к зданию, хотя я отчаянно пыталась удержать его на поблескивающих стеклах очков моего собеседника.       И вот он появился. Чан вышел последним, и в тот миг, когда я его увидела, все попытки сохранить равнодушную маску потерпели крах. Улыбка, широкая и неподконтрольная, сама собой расползлась по лицу. От сценического образа не осталось и следа: объемная черная футболка, свободные спортивные штаны, ярко-красные пряди, надежно скрытые под темной бейсболкой с низко опущенным козырьком. Он поймал мой взгляд и в ответ на его губах дрогнул тот самый, едва уловимый уголок. Короткий, еле заметный кивок на прощание, и он тут же уткнулся в экран телефона, быстро пересёк парковку и скрылся в глубине микроавтобуса.       Я еще какое-то время стояла, словно завороженная, уставившись в глухое, затонированное стекло, за которым не было видно ровным счетом ничего. Из этого странного оцепенения меня вырвала тёплая, тяжелая ладонь, легшая на плечо. ЧонУк мягко приобнял меня, притянув к себе с такой естественной легкостью, будто мы были парой, ну или хотя бы давними приятелями.       Бросив взгляд на менеджера Ли, я поняла, что жест моего спутника его совершенно не смутил. ДонСик продолжал непринужденную беседу с ЧонУком, и перевод ко мне больше не поступал — похоже, слова теперь адресовались не мне. А я тем временем лихорадочно соображала, как бы высвободиться из этой внезапной хватки, ставшей вдруг невыносимо тесной.        Пусть тонированные стекла микроавтобуса, в котором скрылся Чан, и были непроницаемы для моего взора, изнутри же открывался совершенно ясный вид на всю парковку. На нашу маленькую группу. На нас. А мне до дрожи не хотелось, чтобы лидер видел подобное — эту показную, почти что собственническую близость. Каким бы абсурдным ни было это желание!       — Нам пора, — прошептала я едва слышно, боясь нарушить неписаные законы вежливости, но ещё больше опасаясь, что разговор мужчин затянется, безвозвратно поглотив время, которое я могла бы посвятить работе.       ЧонУк же лишь сильнее сжал моё плечо, не прерывая плавной речи и не удостоив меня даже взглядом. Ли ДонСик, в свою очередь, расплывался в улыбке, полной почтительного подобострастия. Он, без сомнения, знал, кто такой ЧонУк и какой властью обладает его семья.       Сдавленно вздохнув от понимания, что приличия не оставляют мне выхода, я вновь устремила взгляд в чёрную, зеркальную гладь окна автомобиля. Тщетно вглядываясь в плотную тонировку в надежде различить хотя бы смутный силуэт, я видела лишь отражение: тускло освещенную фонарями площадку и собственное уставшее лицо, искаженное тихой тревогой.       И вдруг в глубине этого чёрного зеркала мелькнул огонёк — яркая точка фонарика в телефоне. Прежде чем погаснуть, она хаотично дёрнулась несколько раз, вычерчивая в темноте не то тайный знак, не то небрежную букву. Я не успела разобрать. Не знаю, кто из них это сделал и что именно хотел сказать. Но этого смутного, мимолётного сигнала хватило, чтобы на мои губы, против воли, вернулась сбивчивая, беззащитная улыбка.       Ли ДонСик встрепенулся, словно очнувшись от сна, и его взгляд метнулся к двум микроавтобусам, терпеливо ждавшим его в полумраке парковки.       — Ох, простите, — в его голосе зазвучала лихорадочная почтительность. Он поймал мой взгляд, но тут же отвел его. — Я совсем потерял счет времени. А у вас… у вас еще столько работы. Не смею больше задерживать.       Его поклоны, дробные и торопливые, были адресованы, безусловно, ЧонУку, а не мне. Словно тень, он скользнул к ближайшему микроавтобусу и растворился внутри.       Только когда огни обоих автомобилей, слившись с потоком уличных, исчезли за поворотом, тяжесть руки на моем плече наконец ослабла.        — А ты и правда молодец, — произнёс ЧонУк, и в его голосе прозвучала привычная, деловая снисходительность.       — Отвези меня домой, — проговорила я, и от собственной усталости голос прозвучал глухо и бесцветно. Я уже повернулась к его машине. — Пожалуйста.       Он опередил меня, чтобы открыть пассажирскую дверь. Лёгкая, стальная ухмылка тронула уголки его губ.       — Если бы ты поела, настроение было бы лучше. У тебя ещё есть шанс передумать.       — ЧонУк, пожалуйста. — Я замерла на пороге, пытаясь вложить во взгляд всё — мольбу, усталость, тихое отчаяние, чтобы он наконец-то услышал и понял меня. — Просто отвези меня домой.       Его взгляд оставался гладким и непроницаемым, как отполированное стекло. Ни трещинки, ни намёка на то, что происходит за ним. Смирившись, я молча села в кресло, щёлкнула ремнем и уставилась в лобовое стекло, не видя ничего за пеленой собственных мыслей. Он постоял снаружи, его фигура нависала в проёме двери плотной, давящей тенью. Потом дверь захлопнулась с глухим звуком.       Двигатель завёлся с низким урчанием.       — Кира, ты такая упрямая, — произнёс он с коротким, беззвучным смешком. — Я не ожидал.       Машина тронулась, выезжая с пустынной парковки на ночную улицу.        — А я не ожидала, — прозвучал мой голос тихо, но чётко, будто слова, копившиеся в тишине, сами вырвались наружу, — что ты можешь быть настолько грубым.       Он резко обернулся ко мне, в его взгляде мелькнуло искреннее, почти детское удивление, быстро сменившееся недовольством.       — Следи за дорогой! — вскрикнула я, когда машина проскочила на только что загоревшийся красный. По спине пробежал холодный озноб.       — Грубым? — переспросил он, всё же уставившись на дорогу, но напряжение в его скулах выдавало его.       — Именно! — Теперь я уже не могла остановиться, чувство, что стоит замолчать, было задавлено волной облегчения от сказанного. — Ты же слышал, что Ли ДонСик доволен моей работой. Я не нуждаюсь в твоём… надзоре.       Он ничего не ответил. Тишина в салоне стала густой, тяжёлой и звонкой, как натянутая струна. Только спустя несколько долгих минут, уже подъезжая к моему дому, он наконец нарушил её, и его голос прозвучал тихо, почти задумчиво:       — Это не надзор, Кира. Это забота. Хотя тебе, кажется, всё равно не объяснить разницы. Ты сейчас настроена слишком воинственно.       Я молчала, подбирая слова — не острые, которые могли бы подлить масла в тлеющий между нами огонь, а мягкие, способные его погасить.       — Я благодарна тебе за помощь, — начала я после глубокого вдоха, — но…       — Давай без «но», — он резко свернул на обочину, заглушил двигатель. Тишина в салоне нависла густым, давящим облаком.       — Позволь договорить, — в голосе прозвучала сталь, которой я сама удивилась. — Твои комментарии меня задели. Ты же знал, как для меня важна была эта съемка. Мне нужна была поддержка, а не… деловая критика. И менеджер, и ребята из группы…        — С которыми ты забываешь о четко прописанных пунктах контракта, — он перебил меня снова, повернув голову. Его взгляд был таким же острым и жёстким, как на съемочной площадке, когда он смотрел на Чана.       — Ты не прав! — сорвалось у меня громче, чем я планировала.       — Если не прав, то почему в голосе столько злости? — его тон оставался ледяным, аналитическим.       — Потому что меня раздражают твои голословные предположения! — выплеснула я, чувствуя, как по щекам разливается жар.       — Тебя раздражают мои предположения, — он отчеканил каждое слово, — или то, что я заметил, как ты флиртуешь с участниками группы? Или то, что я этому мешаю? — Он звучал абсолютно спокойно, будто читал вслух сводку погоды, и это бесило еще больше.       — Что произошло между тобой и Бан Чаном? — резко выпалила я. И попала в цель. Его лицо на миг исказилось — точь-в-точь как лицо Чана при упоминании имени ЧонУка. Быстрая, болезненная судорога, тут же подавленная.       — С кем? С этим грубым мальчишкой? — он выдавил сквозь зубы, уже совладав с эмоциями. Холод вернулся в его глаза. Но увидев мое возмущение, ЧонУк смягчил тон, хотя в нем звучала усталость, а не раскаяние: — Ничего, Кира. Хватит накручивать себя на пустом месте. Прости, если задел. Я просто хотел, чтобы всё прошло гладко и у тебя не возникло проблем с контрактом.       — Хорошо, — механически пробормотала я, глядя в темное окно. Спорить дальше не было сил. Мы говорили на разных языках, глухие к смыслам за словами друг друга.       Его пальцы, лёгкие, как дуновение ветра, коснулись моей щеки, разглаживая морщинку недовольства.       — Не хмурь своё прекрасное личико, — попросил он, и в его голосе зазвучала та самая, редкая мягкость. — Я не хотел тебя обидеть. Подари мне улыбку.       — И ты извини меня за резкость, — губы дрогнули, отвечая ему робкой, виноватой улыбкой. Возможно, я и впрямь позволила эмоциям затмить рассудок, поспешив с осуждением.       — Тебе просто нужен отдых, — сказал он, и весь он преобразился: взгляд растерял всю свою сталь, голос стал тихим и глубинным. — Я не буду тебе мешать. Но через неделю ты со мной едешь в Пусан. Договорились?       Я лишь молча кивнула, соглашаясь с его тихим, непререкаемым решением.