Всегда Он

30 августа 2020. 12:40. Гостевая спальня. Апартаменты Сон ЧонУка.       Назойливая трель, будто острый осколок стекла, врезалась в тишину комнаты, неумолимо разрывая полотно сна. Даже мягкая подушка, утопившая в своих недрах голову, не стала спасением — звук, пронизывающий и настойчивый, находил её повсюду. Моя рука, тяжёлая и непослушная, принялась вслепую шарить по прохладной простыне, но встретила лишь пустоту.       Сдавленно выругавшись сквозь сомкнутые зубы, я с усилием приподнялась, и мир на мгновение поплыл, уступив место тупой, давящей боли, что раскалывала череп изнутри. Сознание, затянутое густым туманом, отказывалось служить: я не помнила, как оказалась здесь. Эта зыбкая пустота в памяти с горечью намекала на очевидный вывод о вчерашнем вечере.       Источник мучений нашёлся на полу. И трезвонил, как выяснилось, не будильник, а настырный входящий вызов.       — Наконец-то! — прозвенел в трубке голос ЧёнРи, неестественно яркий и бодрый для этого мира.       — Д-доброе… — моё собственное горло выдало лишь хриплый шёпот. Я рухнула обратно на подушку, с бессильной надеждой, что вместе с гулом утихнет и этот адский перезвон в висках.       — Я тебя разбудила? — в голосе подруги зазвучало неподдельное удивление. — Да уже почти день!       — Говори тише, — простонала я, прижимая ладонь ко лбу, будто пытаясь удержать череп от раскалывания. — И медленнее… Моя голова пока переводит только половину твоих слов. Кажется, вчера я.… переборщила с вином.       — Мне что, уже пора за тебя переживать? — голос ЧёнРи внезапно утратил веселость, в нём проступили нотки серьёзной озабоченности. Я закрыла глаза, представляя её хмурый взгляд по ту сторону линии.       — Всё нормально, — моё оправдание прозвучало устало и плоско. — Бессонная ночь, потом целый день около моря… Знаешь, этот воздух, он такой густой, что и от него можно опьянеть. А вино меня просто добило.       — Ладно, — ЧёнРи, к моему удивлению, отступила без боя. — Расскажешь всё подробно, когда будешь в Сеуле. Кстати, а когда ты возвращаешься?       — Завтра. Хотя ЧонУк… он очень хочет, чтобы я продлила отпуск.       — Мало ли чего он хочет, — её голос стал резким. Но тут же последовало тихое: — Извини. Не сдержалась.       — Я ему ещё не говорила, что уеду завтра. Мне написал господин Ли, пригласил на совещание во вторник, поэтому даже если бы я и хотела остаться, мне надо на работу.       — Как хорошо, что ты возвращаешься на этой неделе, — ее голос, только что тихий, внезапно оживился, наполнился серебристыми переливами, а слова понеслись быстрее, спотыкаясь друг о друга. — Потому что… тут одно дело. Мне очень нужна твоя помощь.       — Говори медленнее, — хмыкнула я в трубку, перекатываясь на бок в тщетной надежде, что волна пульсирующей боли в висках отхлынет вместе с движением. — Я ловлю лишь обрывки. В чем дело?       — Ты только, пожалуйста, не сердись, — начала ЧёнРи, старательно выстраивая каждое слово, будто выкладывала мозаику на зыбком песке. — Ну, в общем… ты же помнишь, что я подрабатываю в рекламном агентстве?       — Помню, — выдохнула я, и в сознании, будто тень, мелькнула догадка.       — Так вот, — она заговорила еще медленнее, словно с осторожностью и степенностью готовила меня к своей просьбе. — В четверг у нас съёмка для большого бренда косметики. И модель с европейской внешностью, что была основой концепта, сорвалась. А я… я показала арт-директору твое фото. Она так убивалась из-за поисков новой модели… Это вышло почти случайно. Одним словом, ты ей безумно понравилась. И теперь она никого не хочет смотреть, пока не увидит тебя вживую. Сможешь завтра или во вторник заехать? Нужно сделать пробные кадры.       — Ты шутишь? — пробормотала я, будучи абсолютно уверенной, что речь о работе за кадром, а не перед ним. — Это твой хитрый план, чтобы я вернулась в Сеул побыстрее?       — Что ты! — взвизгнула она так пронзительно, что я поморщилась и отодвинула телефон, будто от вспышки яркого света. — Хотя совпадение и впрямь знаковое. Поможешь? Агентство, между прочим, платит щедро…       — Конечно, помогу, — поспешно уверила я, с трудом приподнимаясь на локте. Терпеть боль становилось невыносимо. — Но, если выйдет полный провал — помни, я предупреждала.       — Не выйдет, — рассмеялась она в трубку, и смех этот звучал как лекарство. — Выпей похмельного супа, и больше — ни-ни. Тебе сейчас отёки ни к чему.       — Слушаюсь, мамочка, — буркнула я, и положила трубку под аккомпанемент ее беззаботного смеха, который еще долго звенел в тишине комнаты.       Какое там вино! Единственной мыслью, пульсирующей в такт боли, было жадное, животное желание обезболивающего. С трудом пересилив инерцию, заставлявшую вжаться в подушку и раствориться в небытии, я оторвалась от постели. Ледяная вода в ванной обожгла кожу, но лишь на миг прояснила сознание, густое и тягучее, как патока. Я пыталась нащупать в этой темноте нити воспоминаний о вчерашнем вечере, но они рассыпались, оставляя лишь редкие, ослепительные вспышки: обрывки смеха, смутный силуэт на террасе и… прикосновение губ. Однако факты были упрямы: я проснулась одна, в собственной кровати и в своей же ночной сорочке. Значит, хоть что-то пошло не по катастрофичному сценарию.       На кухню меня привел настойчивый лязг посуды. Не успела я обогнуть угол, как уже выдохнула в пространство жалобу, обращенную, как я думала, к ЧонУку:       — Спаси меня от мучений, голова просто раскалывается…       Слова застыли на губах. На кухне, с видом полновластной хозяйки, стояла незнакомая женщина лет пятидесяти. Она обернулась. Её взгляд — холодный, оценивающий, безошибочно вычисляющий каждый мой несовершенный штрих — медленно прошелся от моих спутанных волос до кончиков пальцев на босых ногах. Я инстинктивно поёжилась и крепче стянула полы атласного халата, чувствуя себя непрошеным гостем в этом доме.       — Здравствуйте, — произнесла она на корейском, и её губы растянулись в отточенной, безукоризненной улыбке. Улыбке столь же безупречной, сколь и безжизненной. В уме мелькнула слабая, отчаянная надежда: "помощница по хозяйству". Просто "помощница". Потому что если это его мать, то мое знакомство с ней началось так, как не пожелаешь и злейшему врагу.       — Здравствуйте, — ответила я, немного растерявшись, и прилагая все усилия, вспоминая то, что уже знала в корейском, — Господина Сона… нет дома?       Она мгновенно уловила мою беспомощность. Её улыбка смягчилась, приобретя знакомый оттенок — смесь снисходительной жалости и легкой насмешки, как у той стюардессы на борту частного самолета. Она ответила на беглом английском:       — Господин Сон в своей спальне.       — Хорошо, — закивала я, уже пятясь в направлении спальни ЧонУка, спасаясь из одной неловкой ситуации, чтобы попасть в следующую.       Я замерла у массивной двери в его спальню, прислушиваясь к тишине по ту сторону дерева. В ушах, помимо гула похмелья, стоял натянутый, звенящий шум ожидания. Что я надеялась услышать? Шаги, голос, подтверждение, что я не одна в этом смутном утре? Только собственное неровное дыхание ответило мне в такт пульсации в висках.       Собрав волю, я постучала — три чётких, робких удара, от которых заныли костяшки пальцев.        «Войди», — донёсся изнутри голос, глухой и спокойный.       Вошла в комнату я на цыпочках, будто боялась нарушить хрупкий покой ее хозяина. Пространство было залито мягким светом и… пустовало. Постель смята, но на ней никого. На мгновение я почувствовала дурацкое разочарование, смешанное с облегчением. Однако тишину внезапно рассек новый звук — тихий звук шагов из глубины спальни.       ЧонУк возник на пороге ванной и у меня перехватило дыхание. Он был обнажён, кожа ещё сияла влагой, и капли воды, медленные и неспешные, прокладывали блестящие тропинки по рельефу его плеч, груди, собираясь у полотенца, небрежно накинутого на бёдра. Полотенце сидело опасно низко, оставляя слишком много для воображения.       В комнате стало невыносимо жарко, воздух загустел. Я горела, по щекам разливался предательский румянец, но не могла отвести взгляд. От мокрых волос, темных и тяжелых, до линии челюсти, от напряжённых мышц живота до тени, скрывающейся под краем ткани полотенца. И я видела — нет, чувствовала — как уголок его губ дрогнул в едва уловимой, торжествующей усмешке. Он заметил, как я смутилась, и это явно доставило ему удовольствие.       Спустя несколько мгновений мне всё же удалось взять себя в руки. Я встряхнула головой, вызвав внутри черепа неприятный гул — будто пара металлических шариков беспорядочно закатилась под темя. Наконец я прекратила нагло разглядывать происходящее и отвела взгляд в сторону.       — Прости, что так бесцеремонно ворвалась в твою комнату, — выдавила я с показной бодростью, чувствуя, как жар стыда продолжает разливаться по щекам. — Мне очень нужно обезболивающее. Где аптечка я не знаю, собственно и не знаю, как найти в ней обезболивающее. Но на кухне меня встретила незнакомая дама, которая была удивлена нашей встрече не меньше меня. И я очень надеюсь, что это не было знакомством с твоей мамой.       Моя сбивчивая речь, нарочито-театральные интонации и упорное нежелание встретиться с ним взглядом, кажется, окончательно его развеселили.       — Это моя помощница по дому, — ответил он, и в голосе его явственно прозвучала улыбка, — обычно она приходит раз в неделю по пятницам, наводит в квартире порядок, закупает продукты. А раз сегодня ждём гостей, то она пришла навести лоск перед вечером.        Краем глаза я заметила, как полотенце, обернутое вокруг его бедер, упало на пол. Я так резко рванулась в противоположную сторону, что от внезапного головокружения едва не потеряла равновесие. И, решительно изгоняя из сознания неподобающие мысли, принялась с чрезмерным усердием изучать интерьер комнаты.       Спальня ЧонУка дышала иным воздухом — не тем, что наполнял моё временное убежище, да и всю остальную квартиру. Разница была не в стиле, а в самой ауре, в густоте теней и качестве тишины. Это была келья одинокой роскоши, где уединение граничило с вызовом.       Комната, словно вырезанная из цельного куска ночи и облицованная теплом: глубокие, бархатные тона стен и пола впитывали свет, а узкие ленты скрытой подсветки вычерчивали силуэты мебели, будто линии на рельефной карте неведомой земли.       За высокой кроватью, облачённой в мягкую кожу, тянулась панель тёмного мрамора с тонкими золотистыми прожилками — словно отпечаток древних эпох, придававший пространству торжественную, почти сакральную основательность. Встроенные полки, уставленные книгами и странными безделушками, мерцали приглушённым светом ламп. Окно во всю стену открывало тот же бескрайний морской простор, что и из моей комнаты, но отсюда он казался глубже, холоднее, больше соответствовал внутреннему пейзажу.       — Надеюсь, ты одет, — бросила я, не оборачиваясь, когда его шаги остановились вплотную за спиной.       — Проверь, — проронил он сквозь лёгкий смех, и сильные руки развернули меня. К счастью, на нём оказался такой же атласный халат, что и на мне. — А я решил, что ты пришла закончить то, что мы начали вчера вечером.       — Честно говоря… — начала было я, но голос увяз в горле, когда его ловкие пальцы легко, почти небрежно, распустили узел атласного пояса, что удерживал мой халат. Я едва успела перехватить его ладони, прижав их к шелку. — Не надо. Умоляю. Я еле держусь на ногах, у меня нет сил напоминать тебе о вчерашнем разговоре.       — Твои слова откровенно противоречили твоим действиям вчера, — он демонстративно закатил глаза, сократив дистанцию так, что между нами осталось лишь дыхание, — Да и сейчас — противоречат. Я слышу, как сбивается твое дыхание. Чувствую, как бьется твое сердце.       И он был прав. Какие бы титанические усилия я ни прилагала, пытаясь усмирить ту горячую, стыдливую волну, что стягивалась тугой пружиной в глубине живота, — все было тщетно.       — Я была пьяна, ты же сам все видел, — прошептала я, делая слабую попытку выскользнуть из его хватки, лишенной грубости, но неоспоримой.       — Видел. Однако в хмельном тумане ты была куда честнее, чем сейчас, — он склонился так близко, что его губы почти коснулись моих. Я замерла, готовая пасть, сорваться, забыть всё. Но он отступил, избрав свою излюбленную тактику — дразнить и не давать. — Впрочем, до прихода гостей осталось не так много, а выглядишь ты… вид у тебя и правда не свежий.       — Ну спасибо, — буркнула я, с силой затягивая пояс, будто он мог скрепить распадающуюся на части внутреннюю крепость.       — На третьем этаже есть салон. Тебя ждут в два, — бросил он через плечо с самодовольной усмешкой, уже растворяясь в глубине своей безразмерной гардеробной 30 августа 2020. 18:20. Апартаменты Сон ЧонУка.       Где-то на донышке сознания, подобно трепетной тени, у меня сперва мелькнуло смутное намерение — отказаться от очередной щедрости ЧонУка, поданной с таким небрежным благородством. Но это был миг, лишь всполох совести, тут же утопленный в тяжелой, осязаемой усталости моего тела, которое умоляло о капитуляции перед роскошью покоя. И, отбросив в сторону тонкие жемчужины гордости, я с тихим восторгом приняла этот дар.       Четыре часа в этом мраморном храме тишины растворились, словно дымка на рассвете. Я вошла в салон, сгорбленная под невидимым грузом будней, и с мыслями, спутанными в тугой, беспросветный узел. А переступила порог обратно… иным существом. Словно тяжелая куколка раскололась, выпустив на свет неведомо откуда взявшуюся легкость.       Массаж был не процедурой, а возвращением к жизни. Ладони мастера знали карту моих напряжений лучше меня самой. Казалось, она не разминала мышцы, а осторожно снимала с души слой за слоем окаменевшей суеты. Я перестала быть набором костей и зажимов, снова стала легкой, почти невесомой.       Завтрак, поданный в уединении, и последующие превращения волос и лица слились в единый ритуал преображения. Мастер с расческой двигался подобно дирижеру, чья палочка выстраивает из хаоса тончайшую мелодию прядей. Ни суеты, ни насилия — только рождение новой гармонии из знакомого хаоса. А кисть, наносившая макияж, казалось, вовсе и не касалась кожи, а лишь расставляла световые акценты, проявляя то лицо, что скрывалось за пеленой утомления.       И вот я в лифте, перед большим зеркалом. Отражение ловит мой взгляд — и не отпускает. Это было не просто приятное созерцание после тяжкого пробуждения. Это была встреча. Тихая, узнающая встреча с самой собой, той, что существовала где-то до всех этих будней, и теперь, отдохнувшая и сияющая изнутри, готовая шагнуть навстречу новому.       Порог пентхауса на этот раз стал порталом в иное измерение, где тишина, знакомая мне по прошлым визитам, породнилась с нарядной, деловитой суетой. Воздух, обычно кристально-неподвижный, теперь мягко гудел, насыщенный ароматами предвкушения и едва уловимой нотой дорогих духов. Пространство гостиной, прежде торжественно-пустое, дышало теплым светом и жизнью.       В его сердцевине, у массивного стола, порхали две стройные фигуры — подобные белым мотылькам в безупречных рубашках, застегнутых под самое горло, и черных, стреляющих стрелкой брюках. Их движения, отточенные и грациозные, были ритуалом: они оживляли полированную древесину фарфоровым сиянием сервиза, искрами хрусталя, шепотом свежих пионов и соблазнительными мирами закусок, разложенных с почти математической эстетикой. А на кухне, этом алтаре предстоящего пира, царил крепкий мужчина в белоснежном кителе. Он один был целым оркестром: в его руках ножи пели, сковороды вздыхали шипящим восторгом, а сам он, невозмутимый дирижер, творил на нескольких фронтах сразу, будто сама кулинарная стихия покорно плелась у него в пальцах.       — Великолепно выглядишь. Отдых пошел тебе на пользу, — раздался слева знакомый голос, бархатный и укореняющий в этом новом мире.       ЧонУк вышел из полумрака коридора, ведущего к спальням. В его улыбке читалось тихое удовлетворение художника, наблюдающего за своим творением.        — Пойдем. У меня для тебя есть ещё один сюрприз.       — Тебе незачем заваливать меня подарками, — сорвалось у меня, окрашенное вымученной гримасой. Однако ноги сами понесли за ним, пока я на ходу бросала кивок-приветствие тем самым «мотылькам», погруженным в свой танец сервировки стола. — Я думала, что придут только двое твоих друзей. Но выглядит всё так, будто ты готовишь званный ужин для царских персон.       — Это всего лишь скромный ужин в тесном кругу, — он мягко парировал, и в уголках его глаз заплясали искорки сладостного высокомерия, прежде чем его рука легла на дверную ручку моей комнаты.       ЧонУк отворил передо мной дверь и мой взгляд, скользнув мимо него, тут же наткнулся на серебристую коробку, одиноко и значительно возлежавшую на кровати. Она казалась кусочком лунного света, забытым посреди дня.       — Откроешь? Или будешь продолжать недовольно вздыхать на каждый мой жест? — в его голосе звенела знакомая усмешка. Лёгкий толчок в спину ввёл меня в комнату.       — Всё-таки ты хочешь продолжить разговор о давлении и всё такое — начала бубнить я, уже приподнимая крышку, но мысль улетучилась, когда я взглянула на содержимое коробки.       Платье, выложенное словно драгоценность, вспыхнуло тихим шелковистым голубым сиянием. Это был не просто голубой — это был цвет утреннего неба над спящим озером, холодноватый и невероятно нежный. Сатин струился, обещая прикосновение прохладной воды.       — Я прекрасно услышал и понял тебя вчера с первого раза, — раздался его голос, ровный и спокойный. Он всё так же стоял в проёме, прислонившись к косяку, воплощение небрежной уверенности. — И не собирался насильно осыпать тебя дарами. Но подумал, что вряд ли ты взяла с собой наряд, подходящий к нашему вечеру, вот и решил выручить тебя.       Я наконец оторвала взгляд от ткани и повернулась к нему.       — Я просто не ожидала, что встреча «старых друзей» потребует такого пафоса, — в моих словах прозвучал явный укор.       — А что ты ожидала? Пицца, пиво и потрёпанный диван перед телевизором? — его усмешка стала шире.       — Возможно, — буркнула я, чувствуя, как теплеют щёки. — Не будь таким заносчивым!       — Не буду, — он рассмеялся, открыто и светло, а затем кивнул в сторону кровати. — Примеришь?       — Полагаю, выбора у меня нет. Ведь я и правда не брала с собой ничего нарядного. Выйдешь? — я приподняла бровь, встречая его непоколебимый взгляд. — Я не столь смела в демонстрации своего тела.       Он покачал головой, но в его глазах читалось скорее понимание и досада, чем недовольство. Не сказав больше ни слова, он вышел, тихо притворив дверь. Щелчок замка разделил пространство на «до» и «после», оставив меня наедине с шелестом сатина и внезапно участившимся биением сердца.       Облачившись в нежно-голубое великолепие, я застыла перед зеркалом, будто погружённая в воду тихого, глубокого озера. Ткань ловила свет мягким, шелковистым блеском, заставляя его струиться по изгибам тела, создавая силуэт одновременно царственный и удивительно воздушный. Высокая стойка и открытые плечи рисовали линию безупречной, почти античной отстранённости, а лёгкий крой, ниспадая к талии, подчёркивал хрупкую вертикаль стана. Платье не облегало — оно лишь касалось фигуры, стекая мягкими, прохладными складками, подобно нежному дыханию.       Однако, чем более роскошной и благородной казалась отражённая в зеркале девушка, тем острее сверлила душу навязчивая, унизительная мысль. Я ощущала себя выхоленной лошадью на выводном кругу, чью гриву расчесали, а шерсть отполировали до глянца для продажи будущему хозяину.       Взгляд, скользнув сквозь собственное отражение, упал на забытый после разговора с ЧёнРи смартфон. В груди вспыхнуло тяжелое, щемящее чувство, и кожа мгновенно отозвалась ледяной рябью. Здесь, в этой роскошной, безмолвной квартире, в обществе ЧонУка, я пребывала в странном плену — словно внутри хрустального мыльного пузыря, отрезанная не только от привычного мира, но и от самой себя. И когда я снова посмотрела в зеркало, то на миг потерялась, совершенно не узнав в отражении себя.       Глубокий вдох стал якорем, вернувшим меня к твердой почве рассудка. «Завтра», — строго пообещала я себе, — завтра я вернусь в Сеул, к привычному ритму, к любимой работе, к той версии себя, что не теряет опору даже в эпицентре чужих страстей. А сегодня моей единственной задачей оставалось поддерживать на лице безупречную, легкую маску. К тому же впереди ждала встреча с той самой женщиной — блестящей и влиятельной фигурой в индустрии, которая была мне так интересна. Не время было для обид и уныния; лишь холодная, ясная собранность.       Перед тем как выйти к хозяину этого празднества, я на мгновение задержалась, взгляд вновь упал на телефон. Он провел почти все выходные в Пусане в уединении этой комнаты — то по моей воле, когда я сознательно отсекала цифровой шум, то по забывчивости. Получился своеобразный, почти целительный детокс от вездесущей зависимости.       Экран, едва ожив, показал несколько иконок с немым укором. Длинное, витиеватое послание от ЧёнРи — новый поток извинений и благодарностей за согласие помочь и эскизы концепта будущей съёмки. В мессенджере висело так же непрочитанное сообщение от моего таинственного шпиона, что никак не хотел заканчивать наш скупой диалог. Фраза, отправленная им, была лаконичной и нарочито весомой: «Ты так и не ответила на мой вопрос».       Оно заставило меня вновь открыть «ту самую» фотографию. Я принялась изучать ее уже не взглядом, а всем своим профессиональным нутром, сканируя каждый пиксель, понимая, с какой легкостью этот мистер Инкогнито разжёг во мне азарт. Но снимок и вправду был безупречен. Я быстро напечатала и отправила ответ: «Единственное, что здесь лишнее — это любопытный взгляд постороннего».       Мне вдруг дико захотелось уколоть этого невидимого преследователя, забрасывавшего меня своими загадками. Едва отправив сообщение, я с удивлением увидела, как под его аватаркой тут же вспыхнуло «В сети». Последовала пауза, напряженная и звенящая. Я зависла в ожидании ответного хода, но спустя несколько минут получила лишь смеющийся смайлик. Раздосадованно покачав головой, я с легкой улыбкой поставила телефон на зарядку. Этот раунд, пожалуй, остался за мной.              Гостиная, в которую я вошла, походила не на комнату, а на материализовавшуюся редакторскую колонку из журнала Vogue — безупречная композиция, где каждая линия, каждый акцент дышали безмолвной, дорогой гармонией. Даже пышное убранство стола, достойное званого приема в старинном особняке, казалось плодом не человеческих рук, а работы незримого, безукоризненного разума.       В центре этой идеальной картины, словно ее главный режиссер и первый зритель, стоял ЧонУк. Облаченный в идеально сидящий костюм, он с холодноватой, хищной внимательностью досмотра обходил пространство, тихим, строгим голосом отдавая последние распоряжения девушкам-официанткам. Во властной сдержанности его движений была гипнотическая сила. Я замерла в проходе, наблюдая, пока он, почуяв мое присутствие, не обернулся.       Фраза, начатая им, оборвалась на полуслове. Его взгляд, только что острый и оценивающий, претерпел мгновенную метаморфозу: сталь растаяла, уступив место темному, обжигающему любопытству. Он медленно, с ног до головы, провел по мне этим взглядом — тактильным и властным. И где-то глубоко внутри, в ответ на этот немой допрос, вспыхнул и затлел знакомый, опасный жар. Я вжала ногти в ладонь, усмиряя его, натягивая невидимую броню спокойствия.       Поручение девушкам было забыто мгновенно. Он двинулся ко мне плавной, почти бесшумной походкой крупного хищника, не отрывая глаз. И когда я поняла, что окончательно готова переступить грань наших уже непонятных отношений, то приняла решение немедленно озвучить свое желание вернуться в Сеул. Не только предупреждения ЧёнРи, но и моя собственная интуиция уже кричала, что не стоит позволять перейти отношениям с ЧонУком в более интимные.       — Кира, — его голос, низкий и бархатный, обжег ухо, а ладонь, мягко легшая на талию, ощутимо заявила о праве собственности. — Ты ослепительна. Я знал, что это платье идеально подойдет тебе. — Губы коснулись мочки уха, шепот стал горячее и гуще. — Но теперь я вижу лишь одну картину… как я его с тебя снимаю.       От его дыхания по спине пробежали холодные мурашки, а внизу живота вспыхнул тяжелый, сладкий спазм. Собрав всю свою волю в тугой, болезненный комок, я выдохнула фразу, резкую, как лезвие:       — Завтра я уезжаю в Сеул. Менеджер Ли прислал вызов на срочное совещание.       Пальцы, нежно лежавшие на моем боку, вдруг впились в плоть. Его настроение переломилось, словно хрупкая ветка, — мгновенно и с сухим треском. Все обаяние испарилось, остался только холодный, стальной оскал.       — Когда он прислал приглашение? — прошипел он сквозь сомкнутые зубы, и в его тоне было столько внезапной, дикой злобы, что я отшатнулась.       Ответа не последовало. Его заглушил элегантный, мелодичный перезвон у входа, возвестивший о прибытии гостей и насильно поставивший в нашей дуэли жирную, временную паузу.       Мгновенно, будто щелчок невидимого выключателя, его самообладание вернулось. Черты лица застыли, отлитые в безупречную маску холодной учтивости.       — Пойдем встречать гостей, — прозвучало мягко, и на его губах дрогнула улыбка, что леденила душу не меньше прежней жесткости.       Он направился ко входу без лишних слов. Я последовала за ним, отчаянно пытаясь набросить на свое смятение покров показного равновесия, вот только мне это удавалось с трудом.       Гости переступили порог — ослепительная пара, от которой веяло ароматом дорогого парфюма и безусловной принадлежности к иному, высшему миру. Их улыбки были отточены, как алмазные грани, и одновременно искусствены.       Сделав вежливый, отмеренный поклон, я позволила взгляду скользнуть к мужчине, которого ЧонУк представил как ближайшего друга. Красота его была неоспорима, но иного свойства. Если ЧонУк был подобен дикому утесу, чье совершенство создано ветром и временем, то его друг напоминал статую, вышедшую из рук утомленного мастера — безупречную, но лишенную дыхания. И при всей внешней притягательности, что-то глубоко внутри меня сжималось, чуяло фальшь. Особенно его взгляд — тяжелый, гадкий и липкий, будто прикосновение слизня. И этот взгляд снова заставил меня почувствовать себя вещью, выставленной на витрине для оценки.       Его спутница, напротив, была воплощением магнетизма. Она словно сошла не со страницы, а из самой сути глянцевого журнала, где каждый снимок дышит холодной, недосягаемой красотой. Её стройность была выверена до миллиметра, элегантность — ледяна и безупречна. Узкое платье-футляр лепило стать фигуры, превращая женский силуэт в чистую архитектуру: подчёркнутая талия, скульптурные плечи, безукоризненная линия бедра. Длинные, абсолютно прямые волосы ниспадали тяжёлой, глянцево-чёрной рекой, и на этом тёмном фоне серебряные украшения у шеи и на пальцах сверкали, как редкие блики лунной пены на ночной воде. Она держалась с невозмутимым спокойствием, и в каждой детали — от сдержанного жеста до бесшумного шага — читалась роскошь особого рода: та, что скрывает под слоем льда бездонную страсть и несгибаемую волю.       — Позвольте представить, — голос ЧонУка, размеренный и чёткий, разрезал тишину. Он поочерёдно указал взглядом на гостей, — мой близкий друг ДжунСок и его очаровательная супруга МинЁн. — Произнося имя девушки, его интонация дрогнула, окрасившись едва уловимым, новым оттенком. Затем он повернулся ко мне, завершая круг представлений. — А это Кира. Талантливая девушка, с которой мне… выпала честь работать.       — Очень приятно, — первой нарушила лёгкую паузу МинЁн. Её первоначальная, отстранённая манера смягчилась; взгляд стал живым, заинтересованным, а улыбка обрела искреннее тепло.       — И мне приятно познакомиться, — я вновь склонила голову в почтительном поклоне.       — Прошу, проходите, — ЧонУк сделал элегантный жест рукой, приглашая гостей вглубь пентхауса к накрытому столу.       Когда пара удалилась, он обернулся ко мне. В воздухе повисло невысказанное — я физически ощущала его желание вернуться к прерванному разговору. Но он сдержался. Лишь мягкая, почти невидимая улыбка коснулась его губ, и он, кивнув в сторону стола, тихо добавил:       — Пойдём. Не будем заставлять гостей ждать. Вернемся к нашему разговору позже.       — ЧонУк, право, не стоило ради нас таких хлопот, — с лёгким укором, но сияя глазами, воскликнула МинЁн, занимая предназначенное ей место по правую руку от мужа. Её взгляд, скользнув по моему лицу, уловил тень понимающей улыбки. Казалось, она в мгновение ока прочла во мне родственную душу, и едва заметное, почти невесомое подмигивание стало нашим мгновенным, тайным союзом против излишней церемониальности.       — Дорогим гостям — и убранство под стать, — парировал хозяин, его улыбка была тёплой и гостеприимной. Он жестом пригласил меня занять место напротив МинЁн, а сам опустился рядом со мной. — Я лишь старался создать достойный фон для этого вечера.       — Или, быть может, этот прекрасный фон создан не столько для нас, сколько для очаровательной Киры? — не унималась МинЁн, её голос звенел игривой ноткой, пока девушки в безукоризненных костюмах, движущиеся с тихой грацией ниндзя, наполняли хрустальные бокалы пенящимся золотом шампанского.       Внезапно пространство над столом разрезал жест ДжунСока. Он накрыл свой фужер ладонью, грубовато и безапелляционно.       — Мне — виски, со льдом.       Официантка, застигнутая врасплох, едва успела отвести бутылку, чтобы искрящийся поток не окатил его пальцы. В эту долю секунды, прежде чем кто-либо успел что-либо произнести, мой взгляд успел схватить крошечную, но красноречивую перемену на идеальном лице МинЁн: что-то вроде мгновенного, сдерживаемого содрогания, набежавшая и тут же растворившаяся тень, исказившая на миг безупречную маску светской непринуждённости.       Едва прозвучало отрывистое распоряжение ЧонУка, как официантка, двигаясь с беззвучной почтительностью, уже поставила перед ДжунСоком низкий тяжелый бокал, наполненный льдом, и влила в него струю золотистого виски. Она уже сделала шаг назад, но грубая мужская рука внезапно, с железной хваткой, сомкнулась вокруг её запястья.       — Оставь бутылку здесь, — прозвучала короткая, лишённая учтивости команда.       Пухлые, безупречно подведенные губы МинЁн дрогнули, сжавшись на одно неуловимое мгновение в тонкую ниточку неодобрения. Однако её лицо мгновенно вновь обрело гладкую, непроницаемую маску светской любезности.       — Предлагаю поднять бокалы за знакомство, — её голос зазвучал ровно и мелодично, словно смывая возникшее напряжение. Она изящно протянула свою флейту в мою сторону. — Мне не давало покоя любопытство: кто же та особа, ради которой наш ЧонУк практически переселился в Сеул?       Её взгляд, прищурившийся в легкой, изучающей улыбке, казалось, пытался проникнуть сквозь внешний лоск, отыскивая скрытые черты. Меня же эта всеобщая внимательность смущала невыносимо, и я поспешила поднять свой бокал, ухватившись за этот ритуал как за спасительную соломинку. ЧонУк, видимо, заранее предупредил своих друзей о моём слабом корейском, и к моей безмерной благодарности, весь разговор потек на английском.       Когда первая, колючая неловкость наконец отступила, а беседа за столом заструилась размеренно и плавно — под тихий перезвон фарфора и смену изысканных яств, — я позволила себе выдохнуть. Из напряженной участницы я медленно превращалась в наблюдателя, в тень, прислушивающуюся к чужим нотам. МинЁн и ЧонУк словно существовали в своем собственном замкнутом созвездии, их внимание было притянуто друг к другу незримой силой. ДжунСок же вёл свою отдельную, мрачную гонку, соревнуясь с призрачным соперником в том, кто быстрее опустошит хрустальное горлышко дорогого виски.       Из обрывочных фраз, из мягких улыбок, что они бросали через стол, сложилась картина. МинЁн тоже была частью прошлого ЧонУка, того далёкого мира школьных лет, к которому они то и дело возвращались, словно перебирая старые, зачитанные до дыр письма. И самое поразительное было не в этом, а в том, как он менялся рядом с ней. Вся напускная броня светского льда, весь этот тщательно выстроенный образ таяли, как иней на солнце. Он становился проще, искреннее, настоящим. И она, в свою очередь, отвечала ему полной поглощённостью, будто её муж, сидевший рядом, превратился в прозрачный воздух. А тот, между тем, хмелел с каждым новым бокалом, и его тяжёлый, налитый темным огнём взгляд всё неотрывнее буравил меня.       — А теперь расскажите, как вы встретились. Уверен, история захватывающая, — громко, перебивая лёгкий гул беседы, бросил Джун Сок.       Он одним движением опрокинул остатки виски в глотку и тут же, с гулким звоном льда о хрусталь, налил себе новую порцию, будто отмечая эту реплику как личную победу.       — Мне тоже невероятно любопытно, — тут же, будто подхватив брошенный супругом мяч, откликнулась МинЁн. Её взгляд, очаровательный и пронизывающий одновременно, скользнул по моему лицу, выискивая что-то, будто луч прожектора.       — Ничего захватывающего, — ЧонУк сделал небольшой глоток вина, давая себе секунду паузы. — История довольно проста. Скорее, счастливая случайность. Киру пригласили на работу фотографом в компанию, что принадлежит другу моего отца. А я… просто вызвался помочь ей освоиться в незнакомой стране.       — Счастливая случайность, — как эхо, повторил ДжунСок, но эхо это было кривое, с гаденьким, булькающим смешком, перебивающим тишину после слов ЧонУка.       — Дорогой, — мягко, словно усмиряя горячий взрыв, произнесла МинЁн. Её ладонь легла на его предплечье в успокаивающем жесте, нежном и властном одновременно. — Не надо перебивать.       — Да, именно случайность, — с ледяной, нарочитой сдержанностью повторил ЧонУк, игнорируя выпад. — Я как раз искал партнера, чтобы освежить познания в русском языке.       — И ради этого сам великий господин Сон лично просматривал все анкеты, поступающие в компанию друга его отца? — вновь врезался в разговор хриплый, откровенно хмельной голос ДжунСока. — Прости, но это звучит уже не как случайность. Скорее, как судьба.       — Можешь называть это как хочешь, — отрезал ЧонУк, и в его ровном, равнодушном тоне зазвучала сталь.       Я кожей ощущала, как напряжение, тонкое и острое, как лезвие бритвы, натягивается между ними. Оно росло с каждой репликой, заполняя пространство стола невидимым током. Я знала — он злится. Злится так же сдержанно и глубоко, как тогда, в студии, во время короткого, едкого разговора с Бан Чаном. МинЁн, кажется, чувствовала это не хуже меня. Её милая, светская улыбка не дрогнула, но глаза на мгновение стали внимательнее, жестче.       — Кира, — обратилась она ко мне, и её голос, тёплый и заинтересованный, искусно сменил пластинку, разряжая атмосферу. — Вы, оказывается, востребованный фотограф. — Во взгляде, который она мне бросила, промелькнуло нечто новое: деловое любопытство, оттенённое лёгким уважением. — А я могу как-нибудь ознакомиться с вашим портфолио?       — Конечно, — отозвалась я, возможно, даже слишком быстро. — У меня есть сайт. Там собраны, пожалуй, самые лучшие из моих работ.       МинЁн кивнула с деловой заинтересованностью и, неспешно открыв небольшую сумочку с атласной подкладкой, извлекла из нее смартфон. Ее пальцы, изящные и уверенные, быстро набрали адрес в поисковой строке. И тут на ее лицо опустилась невидимая, но ощутимая маска: легкая строгость в уголках губ, собранность во взгляде, ставшем пристальным, аналитическим. Она была вся — сосредоточенная оценка, холодный профессиональный расчет. Но уже через несколько мгновений эта ледяная грань дала трещину. Ее губы, только что поджатые, дрогнули, а затем мягко расплылись в искренней, теплой улыбке, которая достигла самых уголков ее карих глаз.       — У вас чудесный вкус, — произнесла она, и в ее голосе зазвучало настоящее, не поддельное восхищение. — Очень талантливые работы. Я, признаться, удивлена. — Она убрала телефон обратно в сумочку, щелкнув застежкой с тихим, решительным звуком. — При первом взгляде на вас, я решила, что с такими внешними данными вы скорее могли бы быть моделью, а не тем, кто стоит за камерой.       — Спасибо, — вырвалось у меня, и я почувствовала, как по щекам разливается знакомый румянец смущения. Жар медленно пополз вверх, к вискам. Желая поскорее заполнить паузу, я добавила: — А моделью мне, как раз, предстоит побыть. На следующей неделе меня пригласили на съемку для одного косметического бренда.       — Интересно, — прозвучало рядом.       Это было сказано ровно, почти небрежно, но мое внимание тут же приковалось к руке ЧонУка. Его пальцы, до этого лишь непринужденно лежавшие на ножке бокала, вдруг сжали хрусталь с такой силой, что суставы побелели. Казалось, вот-вот послышится тонкий, звенящий треск.       — Да, — тихо сказала я, поворачиваясь к нему. — Как раз собиралась сегодня рассказать.       — Какая востребованная девушка, — прошипел из-за стола хриплый, смазанный голос ДжунСока. Он произнес это словно в сторону, в свой почти пустой бокал, но слова повисли в воздухе, отравленные едкой усмешкой.       Я увидела, как челюсть ЧонУка напряглась, готовясь выпустить в ответ что-то острое и неоспоримое. Но МинЁн, с присущей ей безупречной социальной грацией, уже поднимала свой бокал, ее голос, легкий и текучий, как вино в ней, аккуратно разрезал натянувшуюся тишину.       — Кстати, о брендах, — начала она, и непринужденная, светская атмосфера медленно, будто нехотя, вернулась за наш стол, хотя напряжение под ней все еще пульсировало, подобно скрытому ритму. 30 августа 2020. 22:50. Терраса. Апартаменты Сон ЧонУка.       МинЁн выплыла на террасу, словно тень от облака, скользящая по лунной дорожке. Её голос, тихий и насыщенный искренним восторгом, растворился в ночном воздухе:       — Какой невероятный вид… Вы согласны со мной? Мы с ДжунСоком как раз ищем дом с подобной панорамой.       Вид и вправду завораживал. Бездонное, чернильное море лежало внизу, а над ним нависала исполинская луна — холодная, одинокая королева ночи. Её беспристрастный ледяной свет окутывал мир серебристым флёром, превращая обыденное в волшебное, выявляя сокрытые днём формы и тайны.       — Конечно, всё, как пожелает моя любовь, — тут же, хрипло и утробно, отозвался ДжунСок. Его движение было резким, лишённым изящества: тяжёлая рука грубо обвила тонкий стан жены, потянув её к себе для поцелуя. Лицо МинЁн на миг исказилось — невольной, животной гримасой отвращения, прежде чем вновь обрело привычную гладкую маску.       Я мельком заметила, как ЧонУка передёрнуло от увиденного. Он резко отвернулся к ночи, и в скупом лунном свете я увидела, как напряглась его челюсть, ставшая твёрдой и резкой, как скальный контур. Было очевидно, что он, как и я, чувствует себя незваным свидетелем чужой фальшивой интимности. Едва я собралась вставить какое-нибудь ничего не значащее слово, чтобы развеять тягостную паузу, он опередил меня.       — МинЁн, я совсем забыл, — его голос прозвучал нарочито легко, снова притягивая к себе всё её внимание. — У меня для тебя кое-что есть.       — Подарок? — она тут же, плавным движением, высвободилась из пьяных объятий супруга, и в её глазах вспыхнул живой, неподдельный интерес.       — Я пропустил твой день рождения из-за командировки, — продолжил ЧонУк, и на его лице появилась та самая, чуть сдержанная, но оттого ещё более ослепительная улыбка, которая говорила, что эффект достигнут. — Поэтому привёз кое-что в качестве искупления. Раритетный Vogue. 1954 год. С автографом самой Коко Шанель.       — Ты шутишь, — выдохнула МинЁн, и в её голосе зазвучали лёгкие, кокетливые нотки, сменившие прежнюю отточенную вежливость.       — Ни капли, — ответил он, жестом приглашая вернуться в комнату. — Он у меня в кабинете. Пойдём?       В мгновение ока они растворились в полумраке дома, словно их унесло невидимым ночным течением, оставив меня лицом к лицу с ДжунСоком, чье сознание медленно плыло в мутных водах алкоголя.       Я гадала, что двигало ЧонУком в этот миг: желание ли наказать меня за немой, без его ведома, отъезд, или тонко отточенное намерение заставить почувствовать укол ревности от его чрезмерного внимания к другой. А может, в его вселенной мои мысли и чувства были всего лишь слабым фоновым шумом, заглушаемым мощным, трепетным сигналом, который посылала ему МинЁн. Но каковы бы ни были его мотивы, за этот недолгий вечер он провел меня по всей цепи унижений — от чувства разложенного на прилавке товара до полной, беспросветной невидимости.       Резко развернувшись, я успела сделать лишь шаг к спасительному выходу с террасы, как моё движение было грубо прервано. Железная хватка впилась в моё запястье, одернув назад.       — Кира, составь мне компанию, — проговорил ДжунСок, и на его помятом от выпивки лице застыла обиженная, почти детская гримаса. — Пока ЧонУк бессовестно соблазняет мою супругу.       На миг в груди дрогнула какая-то струна — жалость. Ведь и его вечер, должно быть, был отравлен той же горькой настойкой наблюдения за воркованием его супруги и ЧонУка. Но это мимолётное чувство тут же растворилось, не в силах обелить мерзость его тона и его прикосновения.       — Хорошо, — выдохнула я, предварительно набрав в лёгкие прохладного ночного воздуха, словно готовясь к погружению. — Только отпустите мою руку. Пожалуйста.       — Ладно, — он хмыкнул, разжимая пальцы. На моём запястье остались бледные отметины.       Неуверенно, но с попыткой прежней элегантности, ДжунСок жестом пригласил меня к перилам и тяжело оперся о стеклянный поручень сам.       — Как давно вы знакомы? — спросила я, чтобы заполнить тишину, разрываемую лишь рокотом моря и далёким гулом ночного города.       — Со школы, все трое, — ответил он, не отрывая взгляда от чёрной бездны, где угадывалось движение волн. — МинЁн… она первая и, наверное, единственная любовь ЧонУка, кстати. Весь такой идеальный, неприступный. А досталась-то она мне. — Его смех прозвучал коротко, сухо и горько, как треск сухого дерева.       Я промолчала, застигнутая врасплох этой нежданной откровенностью о человеке, который так тщательно выстраивал вокруг себя высокие, глухие стены. Но виски, похоже, нашёл слабое звено в этой цепи молчания, и ДжунСок, однажды начав, уже не мог остановить поток слов.       — Забавно, правда? — его смешок прозвучал гнусно и влажно. — Великий ЧонУк, для которого весь мир раскрывается, как раковина по взмаху волшебной палочки, не может получить лишь одну-единственную жемчужину. МинЁн. — Он резко обернулся ко мне, и в его мутных глазах плавала липкая усмешка. — Наверное, гадаешь, как такое чудо досталось такому ничтожеству, как я, а не ему, эталону совершенства?       — Честно говоря… — попыталась я вставить слово, желая остановить этот ядовитый поток, но он грубо перебил, захлёбываясь собственной желчью.       — В юности он был и вовсе невыносим! Заносчивый, до тошноты самоуверенный! Возомнил, что она будет вечно томиться в ожидании его милости. Какой наивный дурак! — Тело моё содрогнулось от приступа его хохота — дребезжащего, животного, наполнившего пространство чем-то нечистым. — А знаешь самую пикантную деталь? Она сошлась со мной и надела это кольцо, — он тыкал пальцем в невидимую черту, — только чтобы уязвить его. Вот такая идиотка. Зато какая… чертовски красивая.        — Да, — механически откликнулась я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — МинЁн невероятно красива.       — Красота - это лишь обёртка! У нее дьявольски острый ум, а в постели… — он облизнулся, и звук этот был отвратителен, — она трахается, как богиня.       Терпение моё лопнуло. Второй рывок к свободе был резок и отчаян. Но его рука, тяжёлая и цепкая, как удав, впилась мне в талию, швырнув обратно к холодному стеклу перил. Сердце на миг остановилось, в глазах мелькнуло головокружительное видение падения в ночную бездну. Он же лишь хрипло рассмеялся.       — Стоять! И слушать! — гаркнул ДжунСок, и дыхание его, пропитанное алкогольными парами, обожгло щёку. — ЧонУк для меня больше, чем друг. Он… брат. — Слово было произнесено с такой ядовитой нежностью, что по коже пробежали мурашки. — И ты знаешь, я готов позволить ему трахнуть МинЁн. К тому же она будет явно не против. Но понимаешь, — он придвинулся вплотную, и голос его стал сладострастным шёпотом, — какое это наслаждение — видеть, как он по-прежнему тлеет от желания при её виде. Как мучается.       — Отпустите меня. Сейчас же. — Голос мой прозвучал чужим, ледяным и отрубленным.       — Ого, какая дерзкая! — Он откинул голову и снова захохотал. — И видная очень. Ты ведь точно в его вкусе. Но когда он наиграется вдоволь и бросит через месяц-другой… помни, я буду первым в очереди, чтобы развлечься с тобой как следует.       Его ладонь, грубая и влажная, сползла с талии ниже, сжимая плоть с унизительной, собственнической силой.       — Уберите руки! — Выкрик сорвался с губ, когда я изо всех сил толкнула его в грудь. Но это лишь распалило его ещё больше.       — Не строй из себя недотрогу, — Его движения стали откровенными, пошлыми, стирая последние границы. — Ты же просто очередная… шлюха.       Последнее слово повисло в воздухе, липкое и окончательное, завершая превращение ночи в кошмар.       В тот миг, когда отчаяние и унижение достигли предела, разрывая меня между диким желанием ударить его и истеричной слабостью рыданий, в проеме двери возник ЧонУк. От увиденного глаза его расширились, на миг застыв в немом шоке. Спустя секунду он уже был рядом. Одним резким, мощным движением он отшвырнул от меня пьяного ДжунСока. Тот, пошатнувшись, мерзко рассмеялся, будто это была часть какого-то гнусного спектакля.       — Ты цела? — голос ЧонУка прозвучал приглушенно, сдавленно. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по моему лицу, застывшему в маске испуга. — Иди внутрь. Сейчас же.       Я лишь кивнула, слова застряли в горле. Стиснув зубы, чтобы сдержать предательскую дрожь и подступившие слезы, я почти побежала, устремляясь прочь с террасы. В спину мне бился яростный, срывающийся на крик голос ЧонУка — он говорил на корейском, слова были остры и быстры, как удары кинжала. Их смысл тонул в оглушающем свисте крови в висках, перекрываемым лишь пьяным, жутковатым хохотом ДжунСока.       — Кира, я… мне ужасно стыдно. — МинЁн остановила меня в полумраке коридора, будто вынырнув из тени. Её лицо было бледным, а в глазах читалась неподдельная искренность. — ДжунСок… в таком состоянии он невыносим. Он превращается в чудовище. Прошу, прости его. Вернее, прости меня за него.       — Простите, что не буду провожать вас, — мой собственный голос показался мне тонким и чужим. Каждая клеточка тела кричала о необходимости остаться наедине, иначе я рассыплюсь. — Было очень приятно с вами познакомиться.       — И мне, — она произнесла это с тёплой, извиняющейся улыбкой, но вся её осанка, каждый жест излучали глубокое, тягостное смущение. Она протянула изящную визитную карточку. — Я искренне надеюсь, что эта… безобразная сцена не поставит крест на возможности нашего общения. Мне очень хотелось бы обсудить с вами перспективы сотрудничества.       — Спасибо, — я сделала вежливый, почти автоматический поклон, чувствуя, как трещит по швам последний оплот самообладания. — До встречи.       И, не дожидаясь больше ни слова, я упорхнула в спальню, словно раненая птица, ищущая спасения в темноте своей клетки. 05 июня 2020. 22:15. Пусан. Ночной клуб.       День выдался на редкость мерзостным, вымотав до самого дна. ЧонУк, всей душой ненавидящий любые попытки отметить свое рождение, с рассвета был отдан на растерзание. Родня и коллеги, словно сговорившись, методично трепали его нервы. Бесконечный поток поздравлений, быть может, и искренних, но однообразных, как капель с подтаявшей крыши, вызывал лишь глухую, подкатывающую к горлу тошноту. При этом на работе царил праздник идиотии: подчиненные, будто обезумев, не справлялись с простейшими задачами.       И вот сейчас, медленно поднимаясь по лестнице в анфиладу приватных залов знаменитого клуба — храма показной роскоши и гламурного забытья, — он с жестокой ясностью понимал: согласие, данное лучшему другу, было ошибкой. Каждая ступенька отзывалась в висках тупым укором.       Перед матовой поверхностью двери, за которой "бушевало" веселье в его честь, ЧонУк замер. Вся его сущность, изможденная и озлобленная, рвалась прочь — в тишину элитных апартаментов, в спасительное одиночество. Он сделал глубокий вдох, ощутив холодок металла дверной ручки под ладонью. И всё же, сдавшись воле друга и тяжкому грузу ожиданий, толкнул дверь и переступил порог.       Порог здесь был не дверью — он был мембраной, тончайшей перегородкой между реальностями. За спиной буйствовал, пульсируя в стальных жилах здания, ритм клубного ада. Здесь же он глох, смятый в бархатный, едва различимый гул, фон для абсолютной тишины. В самом центре, на платформе, приподнятой над темным, поглощающим свет полом, покоился остров безмолвной роскоши. Его сердцем являлся диван — или, вернее, архитектурная форма для сидения, выгнутая чёрным бархатным полумесяцем. Перед ним струился, будто туман, застывший в воздухе, стол из цельного дымчатого акрила. Изнутри его пропитывало фосфоресцирующее сияние, холодное и глубокое, словно в его сердцевину заточили осколок северного сияния.       Освещение не имело видимого источника. Оно струилось из самих поверхностей: приглушённая подсветка по периметру пола, точечные сияния, выхватывающие из полумрака хрустальные графины с янтарным виски, тонкие бокалы, отливающие радугой. Даже потолок, матовый и глубокий, как ночное небо без звёзд, источал ровное, не дающее теней сияние.       — О, вы только посмотрите! — голос, рваный и слишком громкий, пробил тихую музыку, как стекло. Его источник, молодой мужчина, развалясь в центре бархатного полумесяца в окружении двух красавиц, жестом, лишённым намёка на деликатность, подтолкнул девушек в сторону входа. — Встречайте, девочки, звезду сегодняшнего вечера.       Его взгляд, наглый и оценивающий, упёрся в только что переступившего порог ЧонУка.       Девушки порывисто поднялись с дивана. От резкого толчка мужчины, восседавшего в кресле, одна из них, едва устояв на высоких каблуках, болезненно ударилась о столешницу. Однако миловидная улыбка не покинула ее лица — лишь замерла на нем, как заученная маска, готовая стерпеть любое унижение за обещанную награду.       ЧонУк медленно окинул взглядом обеих. Они были поразительно похожи — идеальные копии в безупречных нарядах, выточенные под один, нынче столь ценимый, эталон. Громко выдохнув, он разочарованно покачал головой и бросил на друга укоряющий взгляд. Подобное общество не впечатляло его уже давно, если не сказать — никогда. Будь то элитные эскортницы, отрабатывающие свой час, или юные охотницы за состоянием — все они вызывали в нем одно: холодное отвращение, приправленное глухой скукой. Никакая внешняя безупречность не могла этого скрыть.       Приблизившись, девушки замешкались, почуяв ледяное напряжение, исходящее от нового гостя. Их опыт подсказывал, что этот человек — иной породы, не из числа тех, кого можно расположить привычной игрой. Однако одна из них, мельком бросив взгляд на мужчину, растянувшегося на диване, будто получила безмолвную команду. С деланной томностью она протянула руку, чтобы коснуться щеки ЧонУка, совершить ритуальный жест ложной близости.       Ее пальцы не успели ощутить тепло кожи. Железная хватка сомкнулась на ее запястье, резко и болезненно прервав движение. Девушка вздрогнула, закусив губу, но не издала ни звука.       — Пошли вон, — выдохнул ЧонУк сквозь стиснутые зубы, не ослабляя давления на тонкие кости. Его голос был низким, густым от отвращения.       — Ну, господин Сон, — заныл мужчина с дивана, лениво жестикулируя, — не порти вечер. Не лишай нас такого прекрасного общества.       — Я не буду повторять, — голос ЧонУка взлетел на октаву, становясь жестким и звонким, как удар стали. Его взгляд, полный холодной ярости, впился в девушку, чье лицо побелело от боли. — Вон.       Обе красотки мгновенно сориентировались. Привычный инстинкт выживания подсказал: здесь «пахнет жаренным» по-настоящему. Без единого слова, синхронно кивнув, они схватили свои крошечные сумочки и выскользнули из комнаты, оставив за собой шлейф тяжелых духов и напряженную тишину.       — Ну зачем ты так? — мужчина надул губы, подобно обиженному ребенку, у которого отняли игрушку. — Это же был мой подарок тебе. Сестры, между прочим. Очаровательно, правда?       — Ты — законченный идиот, — устало прошептал ЧонУк, с силой плюхнувшись на диван и закрыв глаза. — ДжунСок. Ты знаешь меня сто лет. И этот твой «подарок» — не что иное, как изощренная попытка вывести меня из себя. Поздравляю, ты почти преуспел.       — Ой, да ладно тебе! — рассмеялся ДжунСок. Бутылка шотландского виски, что в начале вечера красовалась на столе, теперь стояла пустой и бесполезной, как его попытка развеселить друга. — Конечно, знаю я тебя сто лет. Еще со школы знаю твою королевскую заносчивость.       Он потянулся к другой бутылке, движением размашистым и неточным, налил с перехлестом в оба бокала. Золотистая жидкость расплескалась по полированной поверхности стола.       — Не понравились? Ну и не надо, — ДжунСок вальяжно откинулся на спинку дивана. — Сам с ними позабавлюсь. Услуги-то уже оплачены. С днем рождения, друг!       Он чокнулся с бокалом ЧонУка, который стоял не тронутым, звон прозвучал глухо и одиноко.       — Я до сих пор не понимаю, — ЧонУк наконец поднял свой бокал, и первый глоток крепкого алкоголя обжег горло, — как МинЁн тебя выносит. Ты — ходячее свинство. Редкостный экземпляр.       — Зато какая упаковка! — ДжунСок залился новым смехом, высоким и визгливым, который буквально царапал слух, доводя до рези в ушах.       В этом смехе была вся его суть. Суть, которую не могли скрыть ни регулярные часы в тренажерном зале, вылепившие крепкое, почти грубое телосложение, ни искусные, но бездушные руки пластических хирургов, придавшие его лицу шаблонную, кукольную привлекательность. Он напоминал дорогой, идеально отполированный сувенир, за которым чувствовалась пустота. Красавчик с чеком, но без шарма.       — Ты придурок, — повторил ЧонУк, и слова его выдохнулись, как последний дымок от сигареты. Он вновь откинулся на спинку дивана, веки сомкнулись, погружая мир в бархатную темноту. Алкоголь, тягучий и медленный, уже струился по венам, растворяя границы, уводя от опостылевшей реальности в благословенное, аморфное забытье.       — А мне нравится быть таким, — ухмылка ДжунСока была откровенна и цинична, как удар ниже пояса. — К чёрту притворство. Я не ношу маску благородства, когда за ней скрывать нечего. У меня есть всё: деньги ломают двери, власть расчищает путь. Зачем мне быть кем-то другим? — Он пристально вгляделся в друга, в его замкнутое лицо. — А ты сегодня… будто на собственных похоронах. Что с тобой?       В тишине, нарушаемой лишь тиканьем дорогих часов, прозвучал ответ, тихий и плоский.       — Мне тридцать три. И всё уже так опостылело… — ЧонУк не открывал глаз, словно разговаривал с темнотой внутри себя. — Я чувствую это физически — вязкую, чёрную пустоту под рёбрами. Тошнотворную и холодную. Мне скучно, ДжунСок. До одури. До физической боли.       — Ну и кто из нас тогда больший придурок? — ДжунСок громко рассмеялся, и звук этот был резким, как удар стекла. Он одним движением опрокинул в горло остатки виски. — У тебя есть всё! Сама вселенная, кажется, подстраивается под твои капризы. А ты — скучаешь. Это верх цинизма, даже для меня.       — Может, потому и скучно, — ЧонУк наконец открыл глаза. Его взгляд, прозрачный и усталый, упал на друга. — Что мне никогда не приходилось ничего "добывать". Всё давалось с такой обидной, обесценивающей лёгкостью. Учёба, спорт, карьера, женщины… Я не помню ни одного момента, где потребовалась бы хотя бы сотая процента настоящего усилия. Ни одной стены, которую пришлось бы штурмовать.       ДжунСок медленно поставил бокал. Его брови поползли вверх, в глазах вспыхнула не усмешка, а холодная, колючая обида.       — Ты решил похвастаться? — прозвучало тихо и опасно.       — Тебе не понять меня, — слова ЧонУка вышли сухим шёпотом, пока он, не глядя, довершал опустошение бокала. Стекло глухо стукнуло о столешницу.       — Разумеется, не понять, — фыркнул ДжунСок, с лязгом захлопнув бутылку после того, как янтарная жидкость вновь заполнила оба бокала. — ты ноешь, как баба, о том, что слишком хорошо живешь. Ты зажрался, друг.       — Я же сказал: тебе не дано понять, — пробормотал ЧонУк, устало проводя рукой по лицу. — ты слишком примитивный и алчный.       — Воу, воу, потише, — резко взметнулась ладонь ДжунСока, словно отсекая воздух. — Я тебе праздник устраиваю, а ты меня решил оскорблять?       — Ладно, прости. Забудь. Давай лучше закажем что-нибудь. Я сегодня ещё не ел, — на губах ЧонУка дрогнула что-то вроде улыбки — бессильной и уступчивой.       — Вот это мысль! — ДжунСок оживился, но вдруг замолк. Его взгляд, внезапно острый и выжидающий, прилип к другу. Он прищурился, будто разглядывая редкий экземпляр. — Хотя знаешь… У меня есть идея получше. Чтобы встряхнуть твою благополучную жизнь. Добавить… перчинки. И, кажется, это будет отличный подарок.       — Выкладывай! — ЧонУк медленно поднял взгляд. В его усталых глазах мелькнул слабый, почти угасший огонёк любопытства.       ДжунСок позволил паузе повиснуть, насыщенной и тягучей, будто выдержанное вино. В его прищуренных глазах вспыхивали и гасли холодные, почти бесовские огоньки, а уголки губ медленно поползли вверх, складываясь в ухмылку дерзкого заговорщика.       — Ничего грандиозного, — начал он, и голос его прозвучал как шорох шёлка о лезвие ножа.       — Но будет занятно. Мне-то уж точно не придется скучать. — Он рассмеялся — резко, отрывисто, будто сорвавшийся с цепи пёс, и тут же подавил смех. — Предлагаю пари. Сейчас каждый из нас найдёт в инстаграме для другого… объект. Девушку. Обязательное условие — она должна быть не местная. Не просто не из Пусана, а вообще не из Кореи. Желательно, конечно, красивая. Хотя к чему эти условности? — он отпил крупным, обжигающим глотком, медленно облизал губы и продолжил, — красота обязательна. Так вот. Тот, кто первым соблазнит выбранную цель, — победитель.       — Скука! — флегматично выдохнул ЧонУк, в глазах которого мелькнуло разочарование. — Мы что, снова в старших классах?       — Дай договорить, тогда и критикуй, — ДжунСок скривился, и его улыбка стала гадкой, ядовитой. — Задача не в том, чтобы просто трахнуть красотку. Нужно, чтобы она влюбилась. Без памяти. До готовности бросить к твоим ногам весь свой мир. И вот в тот самый миг, когда её вселенная сожмётся до размеров одного человека… — он снова сделал паузу, наслаждаясь напряжением в воздухе, — тогда и начнётся самое интересное.       — И что? — нетерпение прорвалось в голосе ЧонУка.       — Уже не так скучно? — лицо ДжунСока расплылось в самодовольной гримасе.        — Мне просто хочется, наконец, заказать ужин.       — Тогда слушай суть, — голос ДжунСока понизился до конспиративного шёпота. — Тот из нас, кто более изощрённо, более… художественно разобьёт этой невинной девчушке сердце в тот самый момент её наивысшего счастья — тот и выиграет. Крайний срок — первое декабря. Или… — он откинулся на спинку дивана, и взгляд его упёрся в пространство, — что куда романтичнее — когда выпадет первый снег. Ну?       — Да уж, — едва слышно хохотнул ЧонУк, медленно покачивая головой, будто пытаясь стряхнуть с себя тяжёлую, только что услышанную истину. — Довольно жестоко. Вполне в твоём стиле.       — Ну скажи же, что тебе нравится? — нетерпеливо дёрнулся на своем месте ДжунСок, и в его глазах искрился азарт охотника, учуявшего дичь. — Мне уже не терпится подобрать для тебя твою жертву.       — Тебе, скорее, не терпится начать охоту на свою, — процедил ЧонУк, всё ещё не веря, что этот безумный паук всерьёз собирается плести паутину из чужих судеб. Но где-то в тёмной глубине его натуры, холодной и праздной, шевельнулся мрачный интерес, точно червь. — Какой приз ждёт победителя?       — Я хочу твою яхту, — отрезал ДжунСок без малейших раздумий. — По-моему, безупречный трофей. Выбирай свой.       Молчание повисло между ними, густое и сладкое, как дым дорогой сигары. ЧонУк медленно поднял взгляд. В его обычно спокойных глазах отразился тот самый мрак, который только что родился в глубине души.       — Хорошо, — произнёс он с ледяной размеренностью. — Тогда, если победа достанется мне — а это стопроцентная вероятность, — я хочу провести ночь с твоей женой. МинЁн всегда мне нравилась.       ДжунСок замер на миг, а затем рассмеялся — низко, хрипло, будто в его горле порвалась струна.       — Да это не секрет, что ты станешь по моей МинЁн!! И кто из нас двоих теперь более мерзок? — прошипел он сквозь смех, и его широкая ладонь резко метнулась вперёд, застыв в воздухе между ними. — По рукам!             ЧонУк ответил на рукопожатие. Их пальцы сцепились в стальном, безжалостном замке, скрепив сделку, что пахла не деньгами, а предательством и ледяным адреналином. Игра началась.       Время текло неспешно, как густой сироп, пока в их уединённый мирок не вплыла тень миловидной официантки. Беззвучно, подобно призраку, она расставила на столе блюда, аромат которых смешался с запахом дорогого виски и тайного возбуждения. Мужчины, погружённые в циничный поиск будущих жертв для своего грязного пари, едва заметили её появление.       ЧонУк с внутренним отвращением ловил себя на мысли, что этот низменный спор, попирающий все нормы морали, начинает щекотать ему нервы. В глубине души, словно под пеплом брезгливости, тлела и разгоралась опасная искра азарта. Его друг, человек, мягко говоря, сомнительных принципов, угадал с подарком с пугающей точностью.       — Кажется, я нашел, — голос ДжунСока прозвучал торжественно и властно. — Идеально под твой вкус. А у тебя какие успехи?       — Есть несколько претенденток, — ЧонУк лениво перелистывал ленту соцсети. — Готов. Показывай.       — Ты первый, — упрямо парировал уже изрядно захмелевший ДжунСок, — не забывай, на кону поставлена честь моей супруги.       — Что ж, — с лёгкой усмешкой ЧонУк развернул телефон, подставляя экран под пристальный взгляд друга. На нём сияла улыбка смуглой красавицы из Бразилии.       — У-ух, горячая, — ДжунСок довольно причмокнул, закусывая губу так, будто пробовал на вкус обещание адреналина.       — Знал, что оценишь, — ухмыльнулся ЧонУк, отправляя ссылку. — Начинающий блогер. Осторожнее, обидишь — и твоё лицо будет краснеть на всех её подписчиков. Ну что, твой выход.       Наступила пауза. ДжунСок разглядывал экран, медленно смакуя, будто коллекционер редкую монету.       — Фотограф из России, — наконец произнёс он, умышленно не поворачивая телефон. — Словно высечена из январского льда. Интересно, хватит ли у тебя тепла, чтобы её растопить?       — Хватит интриговать, давай сюда! — буркнул ЧонУк, теряя остатки терпения.       ДжунСок с торжествующим видом повернул телефон. На экране, в обрамлении снежных волос, сияли два бездонных, ледяных озера. От снимка буквально веяло морозной свежестью и тишиной заснеженного леса. Но парадоксальным образом именно эта холодная красота вызвала в ЧонУке внезапный внутренний жар. Что-то глубинное, дремавшее в нём годами, пошевелилось и потянулось, как зверь, учуявший достойную добычу. Следующие полгода обещали быть увлекательными.       Получив ссылку, он одним быстрым движением пролистал профиль Киры. Этого хватило. В голове, как вспышка, оформился план. Чёткий, безжалостный, элегантный. Начинать он решил с рассвета. 30 августа 2020. 23:35. Терраса. Апартаменты Сон ЧонУка.       — Что в тебя вселилось сегодня? — голос ЧонУка, низкий и нарочито четкий, разрезал воздух террасы, едва дверь за Кирой захлопнулась. Он знал, что та не разберет слов, но инстинктивно стремился отгородить ее от грязи, что сейчас должна была излиться. — Ты ведешь себя как последняя мразь.       — А разве у нас не вечер обмена партнерами?! Мне показалось, что именно так, — ДжунСок хрипло хмыкнул, — ты весь вечерь обхаживал мою жену, вот я решил, что могу получить немного ласки от твоей девчонки. Кстати, а я молодец! Такую девку тебе подобрал, редкий экземпляр, — он мутно подмигнул, пытаясь обойти ЧонУка и покачнувшись, добавил, — надо было ее себе оставить. Что встал? Дай пройти, мне надо еще выпить и извиниться перед твоей девкой.       — Тебе нужно проспаться и прийти в себя, — ЧонУк говорил сквозь зубы, чувствуя, как холодная злость стягивает кожу на скулах. — Извиняться будет МинЁн. А ты не подойдешь к ней больше. Усвоил?       Он с трудом верил в этот беспредел. В пьяном бреду ДжунСок мог наговорить чего угодно, разрушив хрупкую конструкцию планов, выстроенную ЧонУком с ювелирной точностью. Это была изящная партия, где каждый ход просчитывался на много шагов вперед. И он никак не ожидал, что его «соперник» просто опрокинет доску.       — Ох, как страшно, — ДжунСок фыркнул, и его смешок оборвался пьяной икотой. — Прямо дрожь берет. Какой ты грозный!       — Ты понял, что не переиграешь меня, — тихо сказал ЧонУк, глядя на друга с ледяным отвращением, в котором копились годы подобных выходок. — И теперь жалеешь о том, что поставил на кон.       — А ты прям такой благородный! Неужели для того, чтобы переспать с моей женой, тебе требуется моё священное благословение? — ДжунСок внезапно выпрямился, и его голос, густой от выпитого, налился ядовитой сладостью. — Так вот его не будет. А, кстати, скажи… а эта твоя Кира… она хороша в постели? Я бы с удовольствием проверил лично.       В этот миг что-то внутри ЧонУка оборвалось с тихим, металлическим звоном. Холодная выдержка, ковавшаяся годами, рассыпалась в прах. Он двинулся вперёд одним стремительным порывом, впиваясь пальцами в мятый шёлк дорогой рубашки приятеля.       — Ты хоть отдалённо представляешь, с кем решил играть в эти игры? — прошипел он, и каждый слог был отчеканен с ледяным бешенством. — Со мной лучше оставаться в союзниках. Поверь, я куда страшнее в качестве врага. Ты не посмотришь даже в её сторону. Ты меня понял?       — О-о-о… — растянул ДжунСок, и его хохот, жирный и похабный, пополз по террасе, цепляясь за темноту. — Так ты ещё и не успел её трахнуть? Да ты, брат, совсем сдал. Растерял былую прыть.       — Скажи, что ты меня понял, — голос ЧонУка взрезал ночь, короткий и острый, как удар клинка. Сжатые кулаки задрожали от не выплеснутой силы.       — Ладно, ладно, понял, отпусти! — ДжунСок отшатнулся, когда хватка ослабла, и принялся суетливо, неловкими движениями разглаживать смятые складки на груди, будто пытался стереть само свидетельство своего унижения.       — Прекрасно, — ЧонУк отбросил слово с ледяным равнодушием, уже собирая в кулак рассыпавшееся самообладание.       Он знал, что друг его хоть и редкостная свинья, но довольно трусливая и безобидная. И он был уверен, что, протрезвев, тот будет ползать в извинениях. Да только напакостить в этот раз ДжунСок успел знатно.       — Собирайся, я вызвал вам с МинЁн машину, — бросил он через плечо, уже отворяя дверь. И тут в спину, точным ударом стилета, вонзился шёпот, в котором звучала та правда, что он сам от себя тщательно скрывал.       — Кажется, непробиваемое сердце нашего ЧонУка дало трещину… Неужели влюбился? — ДжунСок говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, наслаждаясь эффектом. — Я-то думал, МинЁн навеки заняла в нем крепость. Выходит, наше пари приобрело новый… пикантный смысл. И моя победа теперь пахнет не просто выигрышем, а настоящим триумфом.