Всегда Он

      Заперев за собой дверь спальни, я впервые за вечер позволила железному самообладанию растаять — тихо и без остатка, как последний кристаллик льда под дыханием. И тут же тело настигла реакция: мелкая, неудержимая дрожь, ноги подкосились, и я медленно, как по стене, сползла на прохладный пол.       Как один вечер мог обернуться таким изощрённым унижением? Я ждала светской беседы, возможности заглянуть за кулисы глянцевого мира, услышать истории из первых уст. Вместо этого мне вручили роль статистки в откровенном, жестоком спектакле.       В сознании, подобно вспышке, чётко и ярко запечатлелась мысль: «Прочь отсюда. Сейчас же». Паника, холодная и деятельная, подняла меня с пола. Я рванула к шкафу, выдрала оттуда свою скромную багажную сумку, метнулась в ванную. Тюбики, флаконы, кисти — всё смахнула в боковой карман одним резким движением руки. Остальные вещи полетели следом, образуя внутри беспорядочный, мягкий хаос.       Распрощавшись с дорогим платьем, что я оставила аккуратно разложенным на кровати, я натянула свои простые, знакомые до боли вещи, и быстрыми, твёрдыми шагами направилась к выходу. Как доберусь до Сеула — не имело значения. Важно было вырваться из этих роскошных, давящих стен.       Я распахнула дверь — и замерла на пороге, отпрянув обратно, в тень спальни. В прихожей звучали голоса: ЧонУк провожал гостей. Пришлось отступить, затаиться и ждать, слушая, как за дверью стихают шаги прекрасной МинЁн и её омерзительного супруга, покидающих квартиру.       Несколько долгих минут я провела в неподвижности, прислушиваясь к тишине за дверью, в которой теперь угадывались иные, тревожные смыслы. В голове, словно заевшую пластинку, крутилась единственная мысль — что сказать хозяину. Глупые, вбитые с детства правила приличия не позволяли просто раствориться в воздухе. Это сочли бы верхом неблагодарности по отношению к ЧонУку. Хотя, с другой стороны, разве он не стал свидетелем той сцены на террасе? Разве не обязан понять? А значит, даже сухое «до свидания» будет более чем исчерпывающе.       Собрав волю в кулак, я решительно потянула ручку двери, чтобы навсегда покинуть эту роскошную, но ставшую невыносимой обитель. Дверь распахнулась — и я застыла на пороге. Передо мной, лишь на мгновение опередив мой уход, стоял он, уже занесший руку для стука. Вся моя решимость, весь собранный напор мгновенно вышли из меня, будто воздух из проколотого шара.       Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на дорожной сумке в моей руке, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину.       — Ты… куда это? — произнес он, и в голосе, сквозь тревогу, пробилась тень заботы. Не дожидаясь ответа, он шагнул вперед, впуская себя в комнату и притворяя дверь.       — На вокзал. Или в аэропорт, — залепетала я, отводя глаза. — Решу в такси.       — Мне жаль, что всё так вышло… что вечер испорчен, — начал он, но я, не в силах сдержаться, грубо перебила.       — Испорченный вечер — это когда пересолен соус или вино проливают на платье, — выпалила я, и слова полились сами, горькие и колкие. — А то, что было сегодня… это нечто иное. Нечто невыносимое. Мне противно. Я хочу домой, в Сеул. Сейчас же.       — Прости. Я должен был быть рядом, — он сказал это почти шёпотом, сделав шаг ко мне. Его пальцы коснулись моей щеки, лёгкое, осторожное прикосновение, а другой рукой он мягко, но настойчиво снял тяжелую сумку с моего плеча. — Я не должен был позволить ему тебя обидеть.       — Да, ты должен был быть рядом, — прошипела я, но в голосе уже дрогнула обида, вытесняя гнев.       И тогда он просто обнял меня, крепко прижав голову к своему плечу. В его голосе, прозвучавшем над самым ухом, дрогнула струна искреннего раскаяния. Он притянул меня ещё ближе, и в этом объятии было что-то защищающее и виноватое одновременно.       — Прости, — прошептал он. — Прости за ДжунСока. Я не хотел вас знакомить, это была идея МинЁн…       Вопрос вырвался сам, прежде чем ум успел его остановить. Я спрятала лицо в складках его рубашки, и слова прозвучали глухо, будто из другого помещения:       — А она тебе нравится?       ЧонУк замер на мгновение, и в следующую секунду в его тоне запрыгали задорные, почти торжествующие нотки.       — Ты ревнуешь?       — Возможно, — буркнула я, стараясь выжать из голоса всю небрежность, на какую была способна. Не в моих правилах было доставлять ему удовольствие, демонстрируя, как уязвило меня его внимание к другой.       — МинЁн — давняя подруга, ничего больше, — произнёс он, и довольная улыбка всё ещё звучала в его словах. Но затем тон сменился, стал серьёзным и плотным. — Тебе правда нужно уезжать?       — Да, — выдохнула я, и лишь теперь до сознания донеслось: он явно был недоволен этой новостью ещё до вечера. Весь этот кошмар с ДжунСоком стёр из памяти наш прерванный разговор, оставив после себя лишь смятение и осколки незавершённых фраз.       — И ты собралась просто исчезнуть? Без прощаний? — Он отстранился, чтобы поймать мой взгляд. Его руки всё ещё лежали на моих плечах, но в них появилась напряжённость.       — Мне нужно было уйти. Как можно быстрее. После того, что было на террасе… — голос дрогнул. Внутри всё обрывалось от омерзения. И всё же, в этом грязном происшествии с ДжунСоком можно было отыскать толику выгоды — он стал идеальным предлогом для побега.       — Понимаю, — его голос всё ещё хранил стальную твёрдость, не поддаваясь моему напору. — Но среди ночи, одну, я тебя всё равно не отпущу. Выбор невелик. — Он сделал паузу, давая мне осознать безвыходность. — Я могу разбудить сейчас одного из помощников, вытащить его из тёплой постели и приказать везти тебя в Сеул. Или… ты перестанешь метаться, ляжешь спать, а утром, отдохнувшая и собранная, отправишься домой с тем же помощником — но уже выспавшимся. Решай.       Я прекрасно видела подвох этой, с виду заботливой, тирании. Он выстроил логику так безупречно, что бунтовать становилось глупо.       — Ладно, — буркнула я, чувствуя, как последние силы сопротивления покидают меня.       — Вот и славно. Идём на кухню, заварю успокоительного, — его объятия расступились, освобождая меня. Он вышел, и я осталась в полумраке комнаты, один на один с клубком противоречивых мыслей.       Я отдавала себе отчёт, что никакой, даже самый волшебный, ромашковый отвар не снимет камень с души. Но если он хоть как-то поможет забыться во сне, укроет на несколько часов от сегодняшнего дня — уже хорошо. Механически проверив на телефоне расписание — ни поездов, ни самолётов до утра, — я капитулировала окончательно. Привела в порядок сумку, разгромлённую в порыве отчаяния, и отправилась в душ смывать с себя остатки этого вечера.       Спустя полчаса, переодетая в домашнее платье и кое-как собрав в охапку растрепанные мысли, я вышла из спальни. На кухне, как и было обещано, меня ждала кружка из белого фарфора. Над ней вился дымок, пахнущий липой и мятой, а рядом стоял пузатый чайник. ЧонУк сидел за столом, откинувшись на спинку стула и углубившись в книгу.       Заметив мое появление, он медленно отложил чтение. Его лицо озарила спокойная, тёплая улыбка.       — Я остаюсь лишь потому, что ближайший поезд только через одиннадцать часов, — заявила я с подчёркнутой важностью, опускаясь на предложенный стул. — Ночевать на вокзале в мои планы не входило. Спасибо за чай.       — Тебе и не нужен поезд, — возразил он, и его взгляд, изучающий и пристальный, скользнул по моему лицу, будто пытаясь разгадать текст, написанный невидимыми чернилами. — Мой помощник отвезёт тебя до самого порога.       — Не хочу никому создавать неудобства, — упрямо настаивала я, но его выражение лица оставалось непроницаемым, как гладь озера в безветренную погоду. — Я сама прекрасно доберусь до Сеула.       — Это не обсуждается, — произнёс он мягко, но в этой мягкости звенела стальная нить, не оставляющая сомнений: спор бесполезен. — И кстати, ты собиралась оставить здесь подаренное платье?       — Эм-м, — я неуверенно замычала, лихорадочно подыскивая слова. — Оно слишком роскошное, я просто…       — И что? Снова начнёшь про «неловко» и «неудобно»? — Он тихо рассмеялся. — Это подарок. Не мне же его носить. К тому же, в нём ты смотришься… неотразимо. Пора учиться принимать дары, не косясь в сторону и не терзаясь угрызениями.       — Просто я уже просила не заваливать меня подарками! Из-за этого я и чувствую себя не в своей тарелке. И знаешь, — голос мой сорвался, резко меняя направление атаки, — как ты вообще можешь дружить с таким ужасным человеком?       — Не думай, что ДжунСок настолько ужасен, — он окончательно откинулся на спинку стула, не отводя изучающего взгляда. Казалось, ему было любопытно, какие именно слова его друг успел вложить в моё сознание за время нашего уединённого разговора.       — Мне, признаться, трудно с этим согласиться, — машинально скривилась я, будто на язык снова попала горечь от его бестактности.       — Понимаю, — ЧонУк многозначительно кивнул в сторону нетронутой чашки. — Сегодня он переступил все границы. Но за этой бестактностью скрывается человек, на которого я могу положиться. Мы знакомы много лет, и он ни разу меня не подвёл.       — Всё когда-то бывает впервые! Он тебе отчаянно завидует и даже не пытается это скрыть, — вырвалось у меня, и в памяти всплыли его едкие, отточенные фразы.       — Пусть завидует, — тихо рассмеялся ЧонУк. — Мне от этого ни горячо, ни холодно. ДжунСок прекрасно знает, что со мной не стоит связываться. В гневе я страшен.       От этих слов холодная тень скользнула по спине, словно первое, едва уловимое предупреждение. Я сделала большой глоток душистого чая, решив свернуть эту опасную тему.       — В любом случае, не мое дело, с кем тебе дружить, прозвучало максимально светло, и я снова укрылась за стенами фарфоровой чашки, как за щитом.       — Мне приятно, что тебе не все равно, — он хмыкнул, приподнимаясь. — Думаю, пора бы и спать. Хотя… мне всё же интересно, почему ты умолчала о совещании. И при чём здесь модельная история?       — Я ничего не утаивала! Просто сама всё узнала совсем недавно, а подходящего момента рассказать тебе так и не нашлось, — я взглянула на него снизу вверх, стараясь вложить во взгляд всю возможную невинность.       — Не нашлось момента, — без всякой интонации повторил он, едва заметно качая головой. — Какая именно съёмка?       — Моя знакомая работает в рекламном агентстве. Им для косметического бренда понадобилась девушка с европейскими чертами. Меня пригласили лишь на пробные снимки, ничего большего, — я ловила себя на ощущении, что оправдываюсь, хотя не была должником перед ним.       — Уверен, в объективе камеры ты будешь ослепительна, — его голос опустился на полтона, став бархатным и приглушённым. И прежде, чем я успела что-либо осознать, он наклонился и коснулся моих губ своими. Это был не мимолётный знак — поцелуй вышел долгим, намеренным, оставляющим после себя тихую и тревожную близость. — Спокойной ночи, Кира.       — Спокойной ночи, — выдохнула я вполголоса, следя взглядом за его силуэтом, тающим в полумраке гостиной.       Как я и предполагала, ни ароматный чай, ни глубокая тишина ночи не принесли с собой желанного успокоения. Нервы, натянутые за вечер струнами, всё ещё тихо пели от напряжения. Допив остывший травяной настой, я вернулась в спальню, распахнула створки на террасу, впустив внутрь прохладное, солёное дыхание моря, и укрылась шёлковым одеялом. В тишине экран телефона вспыхнул холодным светом — новое сообщение от того самого Мистера Икс, который, казалось, не собирался отступать. Прочитанное заставило меня непроизвольно напрячься.       «Когда ты возвращаешься в Сеул?»       Ответ созрел мгновенно, отливаясь в строки язвительной вежливости:       «Воспитанные люди, прежде чем задавать личные вопросы, обычно представляются. Я до сих пор не знаю, с кем имею честь беседовать, и это, признаться, начинает наводить на определённые мысли. Пока что ощущения такие, будто у меня завёлся весьма жуткий сталкер».       Незнакомец тут же появился в сети. Похоже, бессонница мучила не только меня. Его ответ прилетел почти мгновенно:       «Так мы знакомы. И я совершенно не страшный, так что тебе бояться нечего».       «Мне кажется, это самая популярная фраза, которую слышат жертвы серийных маньяков», — тут же парировала я.       Ответа от Мистера Икс я не успела дождаться, в дверь постучали, а затем послышался голос ЧонУка:       — Кира, ты ещё не спишь?       Дверь бесшумно подалась внутрь, и в щели, озарённой светом из коридора, возник его силуэт. Моё замечание о бесполезности волшебных трав прозвучало сухим, отстранённым хмыканьем, пока я инстинктивно приподнималась, опираясь на локоть.       — Входи.       Вид, представший мне, на мгновение буквально спёр дыхание. На пороге он стоял, подобно живой скульптуре, вышедшей из полумрака: идеальные линии обнажённого торса, теряющиеся в низко сидящей ткани пижамных брюк, беспорядочные пряди волос, падавшие на лоб. Я непроизвольно прикусила нижнюю губу, чувствуя, как меня накрывает возбуждение.       Мой взгляд, моя замершая поза — всё, видимо, стало для него безмолвным, но исчерпывающим ответом. ЧонУк пересёк комнату не шагами, а тихим, властным шествием хищника, чья добыча уже смирилась с неизбежным. Его приближение было неумолимым и плавным, будто стихия, заполняющая собой всё пространство. Он остановился вплотную, и дистанция между нами обратилась в ничто, в тонкую плёнку воздуха, вибрирующую от тепла его кожи.       — Не хочу, чтобы ты уезжала завтра, — его голос стал густым шёпотом, в котором пульсировала не просьба, а сокрушительная констатация факта. — Хочу, чтобы ты была здесь. Рядом. И я не хочу тобой ни с кем делиться…я безумно хочу тебя.       Последние слова растворились в пространстве между нашими губами, прежде чем он окончательно стёр саму его возможность. Слова кончились. Началось иное — язык прикосновений, тишины, и всепоглощающего чувства, что поезд уже сошёл с рельс, и ему предначертано падать в эту бездну.       — ЧонУк… — голос мой прозвучал как чуждый шёпот, последняя попытка удержать рассыпающийся разум. Я пыталась отгородиться от пульсации собственного тела, но стены моей воли оказались бумажными. Он не ответил, лишь скользнул большим пальцем по влажной дуге моей нижней губы.       — Ты тоже хочешь меня, — произнёс он практически беззвучно, и это было не предположением, а утверждением. — Я слышу это в твоём дыхании, прерывистом и глубоком, — его пальцы медленно прочертили путь по моей шее, обогнули ключицу и замерли у самой груди. — Чувствую по бешенному стуку сердца, — он продолжил движение вниз, оставляя за собой след из огня и мурашек, пока его рука не легла на тончайшую преграду ткани. Моё тело выгнулось само, предательски, вырвав из горла сдавленный стон. Он облизнул губы — тихий, довольный звук, похожий на признание победы. — Не надо быть гением, чтобы понять твои желания сейчас.       Всё, что ещё пыталось сопротивляться, рухнуло, сметённое единой волной возбуждения, накрывшей нас обоих. Я сама потянулась к его губам, уже не прося, а требуя. ЧонУк навалился всем весом, вжимая меня в матрас. Его сила была подавляющей, ошеломляющей, и я не хотела ни бегства, ни пощады. Коленом он раздвинул мои бёдра, и это движение было и вопросом, и ответом, и утверждением моего желания. Где-то внизу живота зажглась и стала раскаляться яростная искра возбуждения. Мысли расползались в туман, единственной реальностью оставалось нарастающее напряжение и жадная, всепоглощающая жажда финала, которая вытеснила всё — даже тень мысли о том, чтобы отступить.       ЧонУк был воплощением контраста: грубость его движений оборачивалась нежностью прикосновений, сила — почтительным вниманием. Он вёл себя как дирижёр, знающий партитуру моего тела наизусть. То вздымал волну наслаждения до самой грани, где мир начинал расплываться в золотистой дымке, то отступал, давая отливу унести с собой обещание разрядки. Он искусно растягивал время, превращая близость в бесконечное предвкушение.       А я растворялась, теряла очертания мира. Сознание мутилось, сужаясь до точки сладкого желания, до немой мольбы, которую он читал в моих глазах и преломлении тела. Он наслаждался этой игрой — игрой на пределе, где я уже не принадлежала себе.       Безумный день и жаркая ночь стали разрядкой долгого напряжения, тихим вздохом после недель немого вопроса. Получив желанное, я заснула в его объятиях, но сновидения окутали меня холодом и страхом. Ощущение было странным: будто, наконец сорвавшись с обрыва в долгожданное падение, я вдруг поняла, что лечу в бездну, а не в небо.

***

      Остаток ночи меня терзали сны — тягучие, липкие, как смола, сплетаясь из обрывков стыда и навязчивого телесного воспоминания. Рассвет стал не спасением, а лишь отсрочкой. С первым проблеском сознания воспоминания нахлынули обжигающей, яростной волной, заставив содрогнуться всё существо.       — Боже, — вырвался хриплый стон, когда я поднялась на локте.       Вторую половину кровати занимала лишь пустота, но она была красноречива. Смятые простыни, всё ещё хранившие тепло его тела и тонкий, терпкий запах его кожи, были немыми свидетелями. Они осуждающе напоминали о слабости, окутавшей меня прошлой ночью. Кожа под одеялом помнила каждое прикосновение, губы пылали от эха его поцелуев, а внизу живота тлело тихое, приятное жжение — неумолимая физическая пометка содеянного.       Горло сдавила ледяная удавка осознания. Ошибка. Я совершила вопиющую, наивную ошибку, поддавшись на мгновенье физической слабости, что теперь обернулась бесконечным, унизительным последствием. Он хотел большего — я это чувствовала каждой клеткой, — а я, ослеплённая вспышкой желания, позволила втянуть себя в эту игру. Как же была права ЧёнРи, отговаривая меня от этой поездки. Мысль о ней обожгла новой волной стыда.       И словно вызванный самой этой мыслью, зазвонил телефон. На экране — её имя. Будто она и вправду обладала даром ясновидящей.       — Привет, — я прокашлялась, пытаясь выжать из голоса бодрость и отводя взгляд от смятых простыней, этого немого «места преступления».       — Что с голосом? — её вопрос прозвучал мгновенно, будто она ждала именно этой фальши. — Звучишь… неестественно.       — Только проснулась. Наверное, поэтому, — пробормотала я, спешно отступая в нейтральную зону. — Но я уже собираю вещи. Скоро буду в Сеуле. Я всё ещё нужна на съёмке?       — Конечно, — в её голосе послышалось удовлетворение. — Поэтому и звоню. Связалась с менеджером Ли. Совещание завтра утром, к обеду точно освободишься. В два я тебя заберу из агентства.       — Хорошо, — уже тише буркнула я в трубку, перемещаясь в ванную. В зеркале на меня смотрело чужое, виноватое лицо с тёмными кругами под глазами. — Поужинаем сегодня? — спросила я, отчаянно пытаясь ухватиться за что-то нормальное, привычное.       — Сегодня не получится, я занята. Но завтра — можно, — она сделала паузу, ощутимо взвешивая что-то. — Кстати, ты как едешь? На самолёте или на поезде? Во сколько будешь? Могу встретить.       — Меня отвезёт помощник ЧонУка, — имя сорвалось с языка, и голос предательски дрогнул на последнем слоге.       На том конце провода воцарилась красноречивая тишина. Я буквально услышала, как она медленно, многозначительно втянула воздух, сдерживая поток вопросов и упрёков.       — Выспись как следует перед завтрашним днем, — наконец прозвучал её голос, сухой и деловитый. — И не пей алкоголь. И не ешь солёного на ночь.       После моего сдавленного «угу» она положила трубку, оставив меня наедине с отражением в зеркале и давящей тишиной опустевшей комнаты.       На часах — без четверти десять. Значит, он ушел недавно, оставив после себя не просто пустоту, а ощутимое, дразнящее пространство, пропитанное его присутствием. Моя рука сама потянулась к телефону, и в ту же секунду экран холодно вспыхнул, приговорив меня его сообщением:       «Малышка, прошлая ночь была великолепна. Позвони, когда проснешься».       Слова обожгли. И за этим жаром немедленно, неумолимо хлынул леденящий поток вины. Я поставила свою похоть, мимолетный порыв плоти, выше его, казалось бы, искренних чувств. Забыла обо всем. О том, что это не мимолетный курортный роман, от которого можно сбежать на рассвете, отряхнув песок с ног. У меня есть контракт. В нем черным по белому значилось и имя ЧонУка. Мне предстояло сохранять деловые отношения, делая вид, что между нами ничего не было. Идеальным решением, конечно, было бы не подпускать его так близко. Но поезд ушел. И вместо того, чтобы позвонить сейчас, сразу, и расставить все точки над i, я выбрала трусливое бегство в молчание. Я оставила сообщение без ответа, как оставляют улику на месте преступления, и побрела в душ, под ледяные струи, которые должны были смыть с кожи его запах, а с сознания — эту всепроникающую, разъедающую тревогу.       — Доброе утро», — произнесла я, выбравшись из ванной и все-таки набрав его номер. Голос звучал чужим, излишне бодрым.       — Мне пришлось приложить титанические усилия, чтобы не прогулять сегодня работу, — его голос в трубке был тихим, интимным, почти шепотом, но на фоне явственно проступал гул мужских голосов и скрежет стульев. — Слишком тяжело было оставить тебя одну в той постели.       — Тебе неудобно сейчас говорить? Я слышу, ты не один, — поспешно свернула я с опасной тропы.       — Да, я на совете директоров, — он хмыкнул, и в этом звуке я отчетливо услышала, как он раскусил мою уловку.       — Прости, не хотела отвлекать. Хотела сказать, что готова ехать.       — Через двадцать минут за тобой заедет мой помощник, — его тон сменился, стал ровным, деловым, генеральским. — Я сам смогу быть в Сеуле только на следующей неделе. Но отныне помощник Пак в твоем полном распоряжении.       — Зачем? — вырвалось у меня громче, чем я планировала.       — Потому что мне так комфортно, — отчеканил он, не оставляя пространства для возражений. В трубке кто-то окликнул его, и, не попрощавшись, ЧонУк положил трубку.       Тишина в ухе зазвенела красноречивее любых слов. Стало ясно одно: простого, честного разговора у нас не будет. Вчерашняя минутная слабость обернулась долгим, неотвратимым эхом, которое теперь будет преследовать каждый мой шаг.       Помощник Пак явился с той безупречной пунктуальностью, что свойственна лишь шестеренкам швейцарского хронометра. Ровно в оговоренную минуту. Им оказался тот самый молодой человек в безукоризненном костюме, что забирал меня однажды ночью со съемки под проливным дождем. Он встретил меня почтительным, отмеренным поклоном, безмолвно принял из рук дорожную сумку и жестом пригласил следовать за собой.       На подземной парковке нас ждал автомобиль — длинный, глянцевый, черный, как полированный обсидиан. Чувство неловкости накатывало волной: осознание, что отныне этот неизменно вежливый человек прикован к роли моего шофера, было тягостным. Но куда глубже, в самой сердцевине этого беспокойства, зрела иная, тревожная догадка: ЧонУк меньше озабочен моей безопасностью, чем жаждой установить незримые границы, втиснуть мою жизнь в удобные для него рамки.       — Вам совсем не обязательно везти меня до Сеула, — сказала я, едва он занял место за рулем. — Достаточно будет доставить меня на вокзал.       — У меня есть четкие инструкции от господина Сона, — отозвался Пак, не оборачиваясь. Его голос был лишен интонаций, ровный и глухой, как стук по клавишам служебного терминала. Затем через плечо он протянул лаконичную, строгую визитную карточку. — Прошу сохранить мой номер.       — Спасибо, — я взяла тонкий прямоугольник картона, ощутив его холодок. Спорить было бессмысленно — этот человек был запрограммирован выполнять приказы, а не выслушивать пожелания. Я решила про себя: просто никогда не воспользуюсь этим номером. Это стало моей мелкой, тихой уловкой, жалкой попыткой отстоять крупицу самостоятельности в заранее расчерченном им пространстве.              За окном автомобиля, будто на гигантском, ускоренном до головокружения экране, проносились виды Пусана — некогда яркие вывески, выцветшие на выжигающем солнце, размытые силуэты высоток, темная лента дороги. Я сидела, отгороженная от этого потока тонированным стеклом, и ощущала, как не менее стремительный и беспорядочный поток мыслей бурлит внутри. Семь дней. Целая неделя отсрочки, данная самой себе на подготовку к неизбежному разговору с ЧонУком. Быть может, за эти дни и он остынет, решит, что игра не стоит свеч. Но разум, этот непокорный прожектор, выхватывал из тьмы иные, куда менее утешительные сценарии. Я пыталась их отринуть, стереть, как ошибку на черновике, но они обладали живучестью и настойчивостью паразитов — тихо шевелились на задворках сознания, прогрызая ходы в самой его основе, заставляя леденеть от смутного, но отчетливого страха. Если бы не контракт, не эта работа — блистательная, невероятная, до сих пор кажущаяся чужой удачей, — я бы уже сейчас лихорадочно искала билет на первый рейс подальше отсюда. Бегство манило простотой ясного решения.       В поисках спасения от самой себя я ухватилась за телефон — холодный прямоугольник, ставший окном в еще один лабиринт. В мессенджере, словно неотвязные мухи, висели два непрочитанных сообщения от Мистера Икс. Наше вчерашнее общение оборвалось на полуслове. Его анонимность, это отсутствие лица за буквами, уже сама по себе была угрозой. А после его признания — «мы знакомы» — каждый новый символ от него обретал двойное дно. На мое последнее сообщение он ответил лишь строчкой смеющихся смайлов и обмолвкой, от которой стало не по себе:       «При следующей встрече я себя раскрою».       Фраза висела в воздухе, отдаваясь металлическим привкусом. «Встрече» … Он говорил о ней с такой неоспоримой уверенностью, как о заранее назначенной деловой встрече. Это наводило на единственную, пусть и слабую, догадку: незнакомец как-то связан с агентством, со съемочной площадкой, с этим новым, блестящим миром, в который я ступила. Оставалось лишь судорожно цепляться за надежду, что за маской анонимного шутника скрывается не угроза, а лишь чье-то неуместное, извращенное чувство юмора.       Не ответив на сообщение, я снова повернулась к окну. За его стеклом городская суета постепенно растворялась, уступая место холмистым просторам. Зеленые горы, укрытые одеялом пушистых облаков и легкой дымкой — будто небрежный мазок кисти по холсту, — медленно проплывали мимо, уводя взгляд к самому краю земли. Монотонный гул двигателя и мелькание пейзажа усыпили бдительность сознания; веки отяжелели, и я погрузилась в неглубокий, милосердный сон, на время избавивший от навязчивых картин прошедших выходных.       Резкая тишина, сменившая рокот мотора, вернула меня к реальности. Автомобиль стоял напротив моего дома. Помощник Пак, заметив мое пробуждение, вышел, чтобы открыть мне дверь. Его почтительная учтивость, словно я была важной персоной, по-прежнему вызывала легкую неловкость, но я научилась принимать ее со смиренной благодарностью. Снаружи навалился всепроникающий зной — солнце, раскалившее бетонные здания и асфальт за день, не собиралось сдавать позиций. После прохладного салона эта духота ударила в лицо почти физически, заставив поторопиться к спасительной тени предоставленных агентством апартаментов.       В квартире царила тихая, пустынная прохлада. И все же — здесь пахло покоем. Я была дома. Пусть этот угол и временное пристанище, но сейчас он принадлежал только мне. Перебирая вещи, раскладывая их по полкам, я наткнулась взглядом на ту самую куртку, которую все не решалась вернуть хозяину. Она висела в шкафу, аккуратная и безмолвная. Руки сами потянулись к ней, сняли с вешалки. И прежде чем ум успел что-либо запретить, я уже укуталась в грубоватую ткань, втянула носом едва уловимый, знакомый запах — и на мгновение мир сузился до размеров этого спасительного кокона, отгораживая от всего, что ждало снаружи.       Время текло медленно, как густой мёд. От ЧонУка не было ни звука, но и мне не хватало решимости написать или позвонить первой, лишь бы снова не погружаться в водоворот вчерашней ночи. Стремясь отвлечься, я попросила у Полины двухчасовое занятие. Какими бы ни были жизненные бури, мой внутренний компас был непоколебим: я должна была как можно скорее добиться успехов в корейском.       Ближе к вечеру природа напомнила о себе ненавязчивым, но настойчивым чувством голода. Холодильник встретил меня пустым, безмолвным сиянием полок, и я решила прогуляться до ресторанчика, который так восхваляла ЧёнРи.       Солнце, уставшее за день, кануло за линию горизонта, и вместе с его уходом дневная духота нехотя отступила, уступив место прохладному вечернему дыханию. Я по-прежнему не могла расстаться с курткой Чана — она была как щит, укрывавший меня от назойливых мыслей и тревог.       Заведение, на которое так настойчиво указывала ЧёнРи, притаилось в двух кварталах от агентства. Снаружи оно не сулило ничего особенного: витрины, залепленные поблёкшими фотографиями яств, и невзрачная серая вывеска, мимо которой легко было пройти, не заметив. Однако внутри царила иная вселенная. Зал, наполненный до отказа, гудел, как оживлённый улей: громкий смех, звон бокалов, многоголосый гул бесед. И над всем этим — опьяняющий, сбивающий с ног аромат жареного мяса, от которого желудок отозвался глубоким, предательски громким урчанием.       Мой взгляд, скользнув по переполненному залу, наткнулся на горькое разочарование: каждый столик был оккупирован — шумные компании, пары, слившиеся в полумраке. Лишь в самом дальнем углу, куда едва доставал отсвет основного света, одиноко маячила свободная поверхность. Но на ней, подобно стражу, возлежала табличка с безжалостным словом «Резерв». В душе что-то безнадежно опустилось. Уже разворачиваясь, чтобы покинуть этот бурлящий муравейник, я услышала за собой легкие, торопливые шаги.       — Здравствуйте! На сколько человек нужен столик? — Голос был молодым, звонким, а улыбка на лице круглолицей официантки — настолько искренней, что на мгновение развеяла мою хандру.       — На одного, — прозвучал мой собственный голос, тихий и неуверенный, будто я уже готовилась услышать вежливый отказ.       Но опасения оказались напрасны. Девушка бойко кивнула: «Конечно, пройдемте!» — и повела меня сквозь лабиринт столов, туда, где у самой двери на кухню, за высокой ширмой с каллиграфией, притаился еще один свободный уголок.       Заняв свое маленькое убежище, я, с вызовом судьбе, выбрала в меню самое дорогое — мраморную говядину, бутылочку мягкого соджу и ледяное пиво. Затем, словно возводя невидимые стены, надела наушники. Гомон зала, смех и звон бокалов тут же отступили, превратившись в глухой, неосязаемый фон. Я натянула козырек кепки пониже, создав себе личную пещеру из света и тени, и запустила рекомендованный преподавателем корейский фильм, уткнувшись в бегущую строку субтитров.       Не знаю, что сыграло главную роль — волчий голод или правдивость ЧёнРи, — но еда здесь была божественна. Нежные, тающие во рту ломтики говядины с хрустящей, золотистой корочкой исчезали один за другим в компании пряных закусок. Вкус был настолько ярок, что на время затмил все тревоги.       К полуночи, опустошив вторую бутылочку соджу, я ощутила приятную, ватную тяжесть в конечностях и легкое головокружение. Теплая волна спокойствия, порожденная алкоголем, начала медленно отступать, уступая место привычной, тоскливой тяжести на душе. Пора было уходить. Телефон агонизировал с красной полоской зарядки, а завтра меня ждало совещание и съемка у ЧёнРи, требовавшие свежей головы. Последний глоток, тихий вздох — и я покинула свое временное убежище.       Расплатившись и тепло попрощавшись с улыбчивой официанткой, я вышла на прохладный ночной воздух. Сделав лишь несколько шагов по направлению к дому, я услышала за собой торопливые шаги и голос официантки: «Девушка, минуточку!»       Первой мыслью, холодной и неприятной, было — недоплата. Но, быстрым шагом нагнав меня, та же официантка, слегка запыхавшись, протянула клочок бумаги. Увидев моё недоумение, она тут же пояснила:       — Записка от молодого человека, который ужинал сегодня здесь. Он просил передать её вам только тогда, когда вы будете уходить. А я вот чуть не забыла. Извините!       Едва смятый листок оказался в моих пальцах, девушка вежливо кивнула и растворилась в свете ресторанного входа. Я развернула бумажку.       Меня тут же обдало жаром, будто от открытой топки. Ноги на мгновение стали ватными, а сердце, пропустив удар, забилось с бешеной силой. На небольшом клочке, аккуратными английскими буквами, было выведено:       «Тебе идёт моя куртка хехе».       К дому я шла, не помня дороги. Будто плыла сквозь ночную прохладу, не чувствуя под ногами асфальта. Записка в кармане жгла ладонь — всего несколько слов, но они подействовали отрезвляюще, как ушат ледяной воды.       Чан был рядом, он был в том же баре, пока я в одиночку напивалась соджу и уплетала говядину.       Глухой, сдавленный смешок вырвался у меня прямо посреди улицы, переходя в нервный, не останавливаемый хохот. Прохожие — пара испуганных туристов — шарахнулись в сторону. А мне было не до них. Как я выглядела в его глазах? Не просто забывчивая, а какая-то бесцеремонная, разгуливающая в чужой вещи, как в своей собственной. Я почувствовала, как щеки снова залились краской. Глупая улыбка расползлась по лицу, а пальцы крепко сжали клочок бумажки в кармане.       Зайдя домой, разувшись, я завалилась на кровать, не раздеваясь. Под потолком плясали тени, а в голове — обрывки вечера. Я пыталась нащупать в памяти чужие взгляды, звуки, присутствие — но сознательно выстроенная мной стена отчуждения дала трещину только сейчас. Я уткнулась тогда в телефон, в еду, в стакан, сделав из них непробиваемый барьер. Мир вокруг был размытым, неважным фоном.       И вдруг — озарение, ударившее, как молния. Я вскочила на кровати, срываясь на крик: «А-а!» Столик. Тот самый, забронированный, что долго стоял пустым в самом углу. Конечно. В переполненном людьми месте его могли держать только для особых гостей. И где-то ближе к десяти, краем затуманенного глаза, я отметила, как его заняла шумная компания парней. Я тогда лишь глубже натянула кепку и отвернулась к стене. Если бы обернулась… Если бы позволила себе взглянуть…       В той компании был Чан и скорее всего другие ребята из Stray Kids.       Вторая мысль пришла следом: их общежитие скорее всего где-то возле Олимпийского парка. Наши маршруты могут пересекаться. Вероятность случайной встречи больше не была нулевой. И этот стыд, это неловкое недоразумение висело теперь между нами в виде невозвращенной вещи. Куртку нужно вернуть. Обязательно. И извиниться — долго, искренне, глядя в глаза. Это был единственный выход из лабиринта собственной неловкости.