Всегда Он

      Дверь, тихонько скрипнув, пропустила в студию ДжиСона. Воздух здесь был густым от сосредоточенности, пропитанным тишиной, которую нарушала лишь призрачная мелодия, звучавшая в наушниках Чана. ДжиСон, переступая порог, повысил голос, пытаясь перекрыть несуществующий шум.       — Хён, ты будешь ночевать в студии?       Ответом стал не резкий окрик, а внезапный толчок в плечо от ЧанБина. Чан медленно стянул оголовье — и в маленькой комнате воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. В наушниках ничего не играло.       — Я тебя прекрасно слышу, — пробурчал он, и голос его прозвучал хрипло от долгого молчания.       ДжиСон лишь развёл руками, вскинув плечи в немом извинении, адресованном скорее ЧанБину, чем лидеру. Потом, уже громко и с привычной напористостью, выпалил:       — Ну всё, хватит. Пошли поедим. Этот камбэк выжимает из нас всё! Хочу есть!       Чан не обернулся, продолжая смотреть в монитор, где застыли бесконечные звуковые волны. Его ответ прозвучал глухо, из пространства между клавиатурой и экраном:       — Я ещё немного поработаю.       Эта дурацкая, самозабвенная погружённость, когда усталость и голод растворялись в потоке идей, была его проклятием и его сущностью одновременно.       — Хён, ну правда, — ЧанБин мягко, но настойчиво отодвинул ДжиСона локтем, протискиваясь в и без того тесное помещение. Он наклонился к Чану, понизив тон, словно делился секретом. — Ты сейчас завис над песней, которую мы, может, лет через пять выпустим. Я-то понимаю, что такое поймать волну. Но давай по-честному: сейчас в приоритете этот камбэк. Поедим — и я лично принесу тебе сюда подушку, если захочешь тут остаться.       Чан зажмурился, сделав глубокий, усталый выдох. Он осознавал с математической точностью: они не отступят. Их упрямство было зеркалом его собственного.       — Ладно, — сдался он наконец, и в уголке его губ мелькнула знакомая им всем хитрая ухмылка. — Но только если уговорите пойти с нами ХёнДжина.       ДжиСон закатил глаза, обращая свой стон к потолку.       — Он издевается? Да? ХёнДжин репетирует в танц-зале, его только силой можно оттуда вытащить! Может, пойдём вдвоём? ЧанБин-а-а…       ЧанБин, уже разворачиваясь к выходу, лишь буркнул через плечо, и в его голосе звенела уверенность заговорщика:       — Как скажешь. А я знаю, как его уговорить. Пошли.       Спустя полчаса, один за другим, словно отработанным на репетиции движением, парни скользнули внутрь заведения, поглотившего их шумной, тёплой атмосферой. Воздух был густ от ароматов жареного мяса и звонкого смеха. Место, битком набитое посетителями, встретило их знакомым гомоном. Не глядя по сторонам, они направились прямиком к своему столику — небольшому островку спокойствия, забронированному в этом всегда шумном порту. Этот ресторанчик давно стал их негласной штаб-квартирой после изнурительных дней в агентстве, и причина была проста: здесь подавали самое сочное, тающее во рту мясо в радиусе нескольких кварталов.       Едва они расселись, обменявшись усталыми, но довольными взглядами, как к столу бесшумно подплыла официантка — миловидная девушка с профессиональной улыбкой.       — Здравствуйте! Напитки, как обычно? — спросила она, уже зная их постоянный заказ.       — Здравствуйте. Мы подумаем, — буркнул ХёнДжин, натягивая кепку ещё ниже, так что козырёк отбрасывал тень, скрывавшую пол-лица. Его пальцы уже листали электронное меню. — До сих пор не понимаю, как я поддался на ваши уговоры. Был бы сейчас в зале и репетировал. Это всё твоя вина, Чан-хён!       Чан, не отрывая глаз от дисплея, лишь пожал плечами с наигранным безразличием, хотя в уголках его губ пряталась усмешка.       — А знаешь, я вот только сейчас осознал, как смертельно голоден. Репетиция подождёт.       Он уставился в меню с таким видом, будто расшифровывал древний манускрипт, а не выбирал между ребрышками и грудинкой.       — Вы смотрите на это меню, будто впервые в жизни видите, — заворчал ЧанБин, нетерпеливо отодвигая руку Чана, который задумчиво водил пальцем по экрану. — Только официантку зря смутили. Ладно, сейчас я всё быстро выберу сам.       Он уже собрался взять инициативу в свои руки, как его прервал ДжиСон.       — Эй, постойте. Это же… это не нуна Кира? — ДжиСон привстал, пытаясь заглянуть за плечо ХёнДжина в дальний угол зала. Его голос прозвучал приглушенно, но настолько заинтересованно, что это мгновенно привлекло внимание всех. — Ну точно, она.       Как по команде, взгляды всех троих — обернувшегося и приподнявшего козырёк кепки ХёнДжина, Чана, оторвавшегося наконец от меню, и ЧанБина — разом устремились в ту точку ресторана, куда смотрел ДжиСон.       — Она выглядит… грустной, — произнёс ДжиСон, всё ещё стоя и не отрывая взгляда от девушки в дальнем углу. Его слова повисли в воздухе не утверждением, а тихим, почти интуитивным открытием.       — Ты мелодрам пересмотрел, что ли? — ЧанБин положил ему на плечо тяжёлую ладонь и мягко, но настойчиво усадил на скамью. — Девушка просто ужинает. Хватит выдумывать.       — А вы заметили, что нуна очень красивая? — Хан ввернул эту фразу словно невпопад, уже уткнувшись в меню. Его палец уверенно тыкал в экран, выбирая в разделе напитков пиво.       — Не слепые, — равнодушно хмыкнул ХёнДжин, с неохотой оборачиваясь и отводя глаза от того угла. Девушка, словно его зеркальное отражение, тоже пряталась под козырьком чёрной кепки, создавая тихую зону отчуждения посреди шумного зала.       — Хватит пялиться, — сердито буркнул Чан, отводя собственный взгляд в сторону. — Дайте человеку спокойно поесть. Уверен, внимания ей и так хватает.       Он сделал попытку вернуть всех к реальности, к делу.       — На этой неделе встреча по поводу японского альбома. Менеджер Ли сказал, что твоя идея, — кивок в сторону ЧанБина, — пришлась ко двору. Будем снимать клип на заглавную и на «Fam».       Чан старался звучать убедительно, но ирония судьбы расположила его ровно напротив Киры. Его взгляд, как предатель, снова и снова скользил в её сторону, к девушке, с аппетитом и в полном одиночестве расправлявшейся с ужином. Он с трудом сдерживал улыбку, ведь на ней была его куртка. Он давно для себя признал, что она его зацепила. Не столько красотой, хотя именно она в первые секунды знакомства приковала его внимание, а чем-то другим, неуловимым и пока не поддающимся пониманию. В ней было что-то притягательное, что-то, что заставляло его мысли возвращаться к ней снова и снова.       — Хён, — толкнул его Хан, выдергивая из ступора. Тот, сам того не замечая, вновь уставился в отдалённый силуэт. — Сам же сказал не пялиться! Что тебе заказать?       — Как обычно, — бросил Чан, перехватывая недовольный взгляд ХёнДжина и ловко переводя внимание на меню.       — Я не буду пиво. Хочу вернуться в зал — блондин с сердитым взглядом упрямо скрестил на груди руки, будто выстраивая последнюю линию обороны.       — ХёнДжин, — ДжиСон широко распахнул глаза, вглядываясь в лицо товарища. — Тебе мало, что ли, репетиций? Я бы вот всё отдал за один полноценный выходной, чтобы просто ни о чём…       — Твоё право, — отрезал блондин, его взгляд, острый и цепкий, вновь метнулся следом за вниманием лидера, упёршимся в дальний угол.       — А лучше бы неделю, — мечтательно, словно выдыхая облачко, пробормотал Хан ровно в тот миг, когда официанты с тихим грохотом стали расставлять на столе тяжёлые подносы, полные хрустящих закусок и бутылок, от которых веяло ледяным холодом.       — Сейчас не время для выходных, — проговорил Чан отстранённо. — У нас сейчас тот самый золотой час. От него зависит, взлетим ли мы выше или останемся в истории как авторы одного хита. Лично я предпочитаю первый вариант.       — Больше популярности, больше фанатов… больше глаз, которые следят за твоим каждым шагом, — ДжиСон произнёс это негромко, с лёгкой, горьковатой печалью, глядя, как пузырьки в его стакане, только что наполненного пивом, устремляются к поверхности, чтобы лопнуть. — И не все эти взгляды будут добрыми.       — Да, намного больше хейта, — хрипло добавил ЧанБин, открывая бутылку пива с резким шипением. — Но игра стоит свеч. Вся эта шумиха, вся эта… цена. Оно того стоит.       — Что это за похоронный тон, а? — Чан попытался вложить в голос бодрость, обращаясь ко всем, но его собственный взгляд снова и снова, будто намагниченный, скользил к той единственной фигуре, где девушка только что откупорила вторую бутылочку соджу.       — Хён, это не похороны, — рассмеялся Хан, ловко подхватывая настроение. — Это предвкушение. За наш будущий триумф! За то, чтобы нас услышали в каждом уголке этого мира!        Стекло встретилось со стеклом, звеня чистым, хрустальным звуком, разрезающим дымный воздух. И трапеза началась, постепенно наполняясь энергией, спорами о будущих треках, смелыми планами и смутными надеждами.       Когда тарелки опустели, а разговоры поутихли, Чан коротко сообщил, что разберётся со счётом, и жестом отпустил уставших товарищей вперед. Направляясь к стойке, он на мгновение задержался, бросив последний, краешком глаза, взгляд через почти опустевший зал. Девушка все так же сидела, уткнувшись в телефон, его куртка — тёмное пятно на её плечах — казалась сейчас и укором, и приглашением. И тогда, вместе с внезапным приливом чего-то горячего и безрассудного внутри, к нему пришла мысль. Возможно, не самая умная. А, возможно, единственно верная.       Расплатившись, он привлёк внимание официантки лёгким кивком.       — Можно вас попросить об одолжении? — его голос звучал спокойнее, чем он ожидал. — Вон той гостье в углу, — он кивнул в сторону Киры, — когда она будет уходить, передайте ей, пожалуйста, вот это.       Он взял со стойки яркий стикер для заказов, быстро, почти не думая, вывел несколько слов, и, не давая себе передумать, беспорядочно смял бумажку в ладони, ощущая её шершавую текстуру.       — Но только когда она будет уже уходить. Договорились?

***

      Отдел, занимавшийся подготовкой бумажного мерча артистов, располагался на третьем этаже агентства. Встречу Ли ДонСик назначил именно там, у двери в кабинет 311. Боясь опоздать, я пришла раньше и замерла в указанном месте, пытаясь собрать в стройный ряд мысли и усмирить те эмоциональные качели, на которых меня безжалостно катало последние несколько дней.       Менеджер Ли оказался столь же пунктуальным, появившись ровно в условленный миг. После взаимно учтивых приветствий я уже было двинулась к двери, но он мягко остановил меня жестом.       — Подождём ещё одного участника, — сказал он, и в его голосе звенела привычная деловая нота.       И тут же его взгляд скользнул у меня за спину, а лицо озарилось официальной, радушной улыбкой.       — А вот и он. Доброе утро!       — Доброе утро, — раздался за моей спиной отклик.       И я узнала этот голос. Мгновенно, с первого звука.       Всё моё деловое настроение было сметено одной невероятной волной неловкости. В висках отдался настойчивый, гулкий стук крови. Я, конечно, знала, что столкновение с Бан Чаном неизбежно — нужно же будет объяснить тот нелепый инцидент с курткой, — но втайне надеялась, что это «когда-нибудь» наступит очень не скоро. Теперь же пытаться скрыть смущение было бессмысленно: оно выплеснулось на щёки предательским румянцем. Ли ДонСик, конечно, заметил перемену — его пристальный, любопытный взгляд из-за стёкол очков в серебряной оправе буквально ощупывал моё лицо.       Я сделала глубокий, будто последний, вдох, водрузила на лицо тщательно выверенную маску спокойствия и обернулась, чтобы поприветствовать лидера Stray Kids. Но как только наши взгляды встретились, эта хрупкая, ненадёжная маска тут же треснула, рассыпалась в прах, не оставив и следа от мнимого самообладания.       — Здравствуйте, — сдавленно выдохнула я на корейском, и мой поклон вышел таким стремительным и низким, что я едва не налетела лбом на его плечо.       — Здравствуйте, Кира. Рад вас видеть, — прозвучал в ответ вежливый, ровный голос Чана. Он выглядел настолько по-простому: черная футболка и спортивные брюки, никакого мэйка, лишь ярко-красные непослушные пряди, выскакивающие из-под кепки, надетой задом наперед. Но в его интонациях звенела едва сдерживаемая весёлость, а всё лицо — это мастерски исполненное подобие строгости — выдавало его с головой. В уголках губ, упрямо стремившихся вверх, пряталась хитрая усмешка, и взгляд, тёплый и живой, светился откровенным ликованием от всей этой нелепой ситуации.       — Взаимно, — пробормотала я снова и, чувствуя себя полной дурой, совершила ещё один комичный поклон.       Внутри всё сжалось в один тугой, дрожащий комок. Неловкость, острая и липкая, выползла из самого позвоночника, обвила рёбра и разлилась холодом по рукам и ногам. Извиниться? Сию же секунду? Нет! Только с глазу на глаз. И Чан, казалось, читал каждый мой вихрящийся испуганный мыслительный поток — его беззвучное удовольствие от моих метаний уже не скрывалось за улыбкой, а открыто сияло на лице.       — Довольно приветствий, — громко, с лёгкой деловой суховатостью, прервал наш немой диалог менеджер Ли. — Пора начинать. — Он широко распахнул дверь кабинета, жестом приглашая нас войти.       Вернуть мысли в рабочее русло оказалось задачей почти невыполнимой. Всё моё сознание было теперь занято лишь одной целью — подобрать такие слова для извинений, которые навсегда сотрут из его памяти позорный ярлык «воровки».       Я на миг замерла на пороге, не решаясь шагнуть вперед, но Чан, повторив приглашающий жест менеджера Ли, едва заметно кивнул в сторону кабинета. Он пропустил меня вперёд и закрыл дверь.       Однако стоило только нам отдалиться от Ли ДонСика на расстояние, безопасное для шепота, как я почувствовала лёгкое движение воздуха за спиной. Чан приблизился так, что его слова, обронённые тихо и чётко, коснулись моего уха, подобно прикосновению пера, прежде чем он обратился к коллективу:       — А вы умеете так трогательно краснеть. До самых кончиков ушей.       Этого было достаточно, чтобы снова залиться краской. И всё же, сквозь это невероятное смущение, пробилось тонкое, как солнечный лучик, облегчение. Его тон, эта игра, лишённая упрёка, ясно говорили: инцидент с невозвращенной личной вещью остался в прошлом и не отбрасывает тени на настоящее.       Кабинет 311 представлял собой открытое рабочее пространство. Вдоль стен стройными рядами высились шкафы с архивными папками, а между ними, словно живые пятна вдохновения, пестрели пробковые стенды. На них были вывешены коллажи будущих проектов — визуальные обещания, ждущие своего воплощения. В центре, за четырьмя столами, разделёнными прозрачными перегородками, замерли мониторы. Их хозяева, словно по незримой команде, встали при нашем появлении, и их приветствия слились в общий, радушный хор.       Пока Ли ДонСик, полный энтузиазма, вёл свою вступительную речь, мой взгляд скользил по стендам, выискивая знакомые очертания. И вот он — ряд концептов для новых фотобуков, где, будто старые друзья, смотрели на меня мои собственные работы. В воздухе витало особое, осязаемое напряжение творчества — запах бумаги, тихий гул мыслей, энергия незавершённых идей. Эта атмосфера, знакомая и родная, на мгновение перенесла меня в другое время, в другую студию, где когда-то начинался мой собственный путь.       Спустя пару минут дверь приоткрылась, и в комнату вошла женщина, чей вид нанес удар по самой концепции «творческой студии». Ей едва ли стукнуло тридцать, но её аура была выточена из гранита деловых кварталов. Невысокая, плотного телосложения, собранная, как часовой механизм. Гладкие чёрные волосы, закованные в строгую причёску, платье-футляр мышиного цвета, и полное отсутствие аксессуаров — только очки в чёрной оправе, которые смотрели на мир не как украшение, а как оптический прицел. Менеджер Ли весь превратился во внимание и почтительность.       — Госпожа Шин ДжинСоль, начальник отдела выпуска, — тихо прошептал Чан, наклоняясь так близко, что его слова коснулись моего уха. Затем, с неизменной улыбкой, добавил: — Особа весьма строгая. Советую быть начеку.       Я обернулась, пытаясь прочесть в его глазах серьёзность, но увидела лишь торжествующее веселье. Он всё ещё наслаждался своей маленькой победой и моей беспомощностью.       — Вы — автор фотографий? — её голос прозвучал чётко, без лишних интонаций. Получив мой кивок, она слегка склонила голову. — Хорошая работа.       Еще несколько мгновений госпожа Шин изучала меня пристальным, проницательным взглядом, отточенным стеклами очков в строгой оправе. Наконец, она кивнула — жест был краток и полон удовлетворения. Отдав тихую, но не терпящую возражений команду одному из подчиненных, она пригласила нас следовать за собой.       С того места, что я заняла при входе, мой взгляд не охватывал дальний угол просторного кабинета. Лишь теперь, пройдя внутрь, я заметила между двумя высокими стеллажами неприметный проход — узкую дверь в личные покои начальника. Мы дружно проследовали за госпожой Шин в следующее помещение, которое ни в чем не уступало предыдущему в размерах. У дальней стены, подчиняя себе пространство, стоял массивный письменный стол с молчаливым монитором. Рядом же, у самой панорамной стены, была обустроена зона для переговоров: низкий столик из темного дерева, компактный кожаный диван, пара кресел современного дизайна и плоский экран, повернутый так, чтобы быть видимым из любой точки этого импровизированного островка.       Госпожа Шин без колебаний заняла одно из кресел. Я же замерла в нерешительности на пороге, пытаясь угадать негласные правила рассадки, пока она сама нетерпеливым движением руки не указала мне на место слева от себя, на диване. Менеджер опустился рядом со мной, а Чан, на которого я старалась не смотреть, бесшумно занял кресло напротив ДжинСоль.       Доклад о проделанной работе не успел начаться, как ему помешал сдержанный, но настойчивый стук в дверь, прозвучавший в тот самый момент, когда госпожа Шин уже собралась открыть рот. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показался робкий силуэт одного из сотрудников отдела. Поймав разрешающий кивок начальницы, юноша вплыл в пространство кабинета, зажав в руках увесистую стопку образцов. Это были тестовые фотобуки и разнообразный мерч, украшенный снимками с моей недавней фотосессии. Аккуратно водрузив ношу на край стола, он бесшумно откланялся и исчез, оставив после себя лишь лёгкое движение воздуха.       — Можете взглянуть… — начала госпожа Шин, но вдруг оборвала сама себя. Её взгляд, холодный и оценивающий, медленно проплыл по лицам собравшихся, будто сверяя невидимый план. На мгновение её глаза прищурились — шёл безмолвный внутренний расчёт. Затем она едва заметно кивнула в сторону Чана и ДонСика. Без лишних слов мужчины поменялись местами. И как только Чан опустился на соседнее место, всё моё мнимое спокойствие разом испарилось. В висках застучало, а в груди сжался комок.       — Полагаю, так будет удобнее, — голос госпожи Шин, звучавший теперь на безупречном английском, был тих и ровен. — Раз уж мистер Бан сегодня ещё и исполняет роль переводчика.       В её словах не было ни капли лишнего; лишь безжалостная, выверенная логика, от которой некуда было деться.       А вот меня логика покидала. Разум решительно отказывался мне служить. Я делала вид, что изучаю образцы, игнорируя соседа, но это был жалкий спектакль. Я ощущала его физически — спиной, плечом, всем своим существом. Его тихое дыхание било в такт моему пульсу. Чёрт бы побрал ДонСика! Хотя бы предупредил, кто будет моим переводчиком!       — Я надеюсь, мы рассматриваем финальные варианты, — произнесла госпожа Шин, властно наклонившись вперед всем корпусом, и каждое её слово падало, как отчеканенная монета, не оставляя места для возражений. Её отдел представил свой проект, и его следовало принять.       Я потянулась к одной из коробок — той, что пылала яркой медью, — аккуратно выставленных руководительницей на столе. В комнате повисло напряжённое молчание.       — Это одна из регулярных версий, — прозвучал голос совсем рядом, заставив меня вздрогнуть, — их две. А вот эта, чёрная, — палец Чана указал на самый роскошный альбом, — лимитированная.       Взяв в руки коробку, обтянутую приятным, бархатистым на ощупь материалом, я отщёлкнула магнитный замок и извлекла тяжёлый фотобук с глянцевой обложкой. Все в комнате замерли, наблюдая за каждым моим движением с таким вниманием, словно от моего слова зависела судьба мерча в этом камбэке. Благо их внимание ко мне было приковано недолго.       Дверь распахнулась, и в кабинет, подобно яркому вихрю, ворвался молодой человек. Его облик был вызовом самой идее сдержанной корейской эстетики. Ничего лаконичного, ничего строгого — лишь буйство красок, неистовый крой каждой детали одежды, дерзкая причёска и вызывающие аксессуары. Каждая черта его вида выбивалась из привычной, строгой картины мира.       Парень, прикусив губу в ядовитой полуусмешке-полуприщуре, устремил взгляд на госпожу Шин, театрально демонстрируя пёструю папку в своей руке. Менеджер Ли, выждав пару мгновений, пока хозяйка кабинета и вновь прибывший гость обменивались безмолвными молниями, поднялся, освобождая кресло для эксцентричного юноши, и жестом попросил Чана подвинуться. Тот повиновался, и вскоре я оказалась слишком близко с лидером на диване, вовсе не рассчитанном на троих. Я затаила дыхание, всеми силами стараясь сохранить внешнее спокойствие.       — А это Чхве УСон, — не был милосерден Чан, склонившись так близко, что уничтожил последнюю между нами дистанцию, и прошептал мне на ухо. — Новая звезда и любимчик директора. Отвечает за образы и визуальные концепции абсолютно всех артистов агентства.       — И это опасно для всех них, — нарочито серьезным голосом прошептала я, бросив беглый взгляд на манерного юношу, чья эстетика решительно противоречила моему пониманию корейского стиля.       Моя необдуманная реплика вызвала тихое веселье у лидера, который, видимо, тоже не принимал креативного директора всерьёз. Он не сдержал лёгкий смешок.       — Мистер Бан находит нечто забавное в нашем совещании и будущем камбэке? — мгновенно метнул в его сторону колючий взгляд яркий парень.       — Прошу прощения, — сдержав улыбку, вежливо пробормотал лидер и сопроводил извинение едва заметным толчком плеча в мою сторону, будто указывая на истинного виновника своего веселья.       Хозяйка кабинета, госпожа Шин, холодно блеснула стеклами очков, и её голос, ровный и выверенный, разрезал воздух с точностью хирургического скальпеля.       — Господин Чхве, если вы не заметили, у нас идёт совещание. А вашего приглашения я не видела.       Она говорила спокойно, с той ледяной деловитостью, что ставит на место куда эффективнее любой грубости. Однако юношу, казалось, её тон нисколько не задел.       — Меня попросил присутствовать господин Пак, — парировал он, и тяжёлая папка кричаще-яркого цвета с грохотом обрушилась на стол. Она легла поверх тщательно, с педантичным терпением разложенных образцов госпожи Шин, словно дерзкий граффити на стене музея.       От неожиданного хлопка я инстинктивно отпрянула, крепче прижав к груди альбом, который держала в руках, и невольно вжалась в сидящего рядом Чана. Обернувшись, я встретила его взгляд. И случилось нечто новое… Не могу сказать, что именно — понимающая глубина его глаз, чуть заметный кивок или тихая, дружелюбная улыбка. Но в тот миг меня вдруг накрыло ощущением абсолютной безопасности. Точно, как в детстве, в самую страшную ночь, когда, зарывшись с головой под одеяло, ты внезапно понимаешь: теперь ни один монстр из темноты до тебя не доберётся.       — Простите, — выдохнула я почти беззвучно.       В ответ он улыбнулся ещё теплее, и на его щеках проступили те самые ямочки, которые я находила невероятно милыми.       — Вы? — раздался вдруг громкий, дерзкий голос господина Чхве, обращённый прямо ко мне.       Я выпала из контекста разговора, потеряв нить. С недоумением я взглянула на креативного директора. Он разглядывал меня с вызывающим любопытством, одна его бровь взлетела так высоко, что он стал похож на дерзкого мультяшного героя.       — Да-да, именно вы, — перешёл он на английский, начисто отсекая Ли ДонСика, который уже открыл рот, чтобы сгладить нарастающее напряжение. — Вы больше смахиваете на восторженную поклонницу юного господина Бана, нежели на профессионала. Но… если последняя фотосессия, воплотившая мою концепцию, — это ваша работа, то примите от меня низкий поклон.       Глубокий вдох наполнил мою грудь, уже готовые слететь с губ слова — представление, имя, краткое резюме — замерли на самом краю. Но, прежде чем звук успел оформиться, Чан плавно выдвинулся вперёд. Его плечо, твёрдое и уверенное, стало между мной и оценивающим взглядом креативного директора — не броским щитом, но тёплым, непререкаемым барьером.       — Да, это наш новый фотограф, — его голос прозвучал как отполированная сталь: ровно, спокойно и с той самой внутренней жёсткостью, — Кира — великолепный профессионал, и об этом говорят за нее ее работы.       Волна, что накатила следом, была почти осязаемой. Не просто облегчение, а густое, тёплое ощущение безопасности, от которого на мгновение перехватило дыхание и стало чуть неловко — столь внезапным и полным было это принятие. Сам лидер, чьё первоначальное молчаливое отторжение я читала между строк, теперь вступился так, как вступаются за свою. Пришлось с силой прикусить изнутри мягкую ткань щеки, чтобы сдержать предательскую, безудержную улыбку, рвущуюся наружу.       — Погляжу, у вас уже сплочённая команда, — молодой человек откинулся в кресле, закинув ногу на ногу с небрежной театральностью. Его взгляд, скользнувший по нам обоим, был быстрым и хищным, словно взвешивающим новые обстоятельства. — Отлично. Это сыграет нам на руку. Впрочем, я прерву ваше совещание, — он вновь наклонился к столу, и в тишине комнаты отчётливо прозвучало резкое, раздражённое шипение вдоха госпожи Шин. — Я начал работу над концепцией гритинг-кампании. Снимать, конечно, только в конце октября, но… — он внезапно подскочил, вскинув руку в театральном жесте, — здесь же собрались все, кто принимает решения! Так что ловите первые варианты!       В следующее мгновение яркая папка ожила в его руках. Листы с коллажами, дерзкими и кричащими, один за другим ложились поверх наших образцов, как вызов. Его речь, эмоциональная и стремительная, лилась на корейском, а низкий, ровный голос Чана тут же врезался в этот поток, превращая его в понятные мне слова — тихий, но непрерывный спасательный мостик в бушующем море креатива.       — Первый концепт — классический канон. Безупречно, статусно… и бездушно, — его палец, словно скальпель, ткнул в первый макет. — Второй — уютная ностальгия. Трендово, душевно, но… без той самой искры, что зажигает сердца. — Он сделал драматическую паузу, позволяя тишине сгуститься, прежде чем голос обрёл стальные нотки откровенного фаворитизма. — И наконец, третий. Тот, что рвёт шаблоны. Его заметит слепой. О нём заговорят немые. Жду ваших вердиктов.       УСон грациозно, с налётом усталой театральности, рухнул в кресло. Его взгляд, острый и требовательный, медленно скользнул по лицам, выжидая первую реакцию — дрожь, одобрение, испуг.       — Я полагаю, нам стоит вернуться к обсуждению ключевых вопросов, — голос госпожи Шин прозвучал как удар хлыста по натянутому воздуху. Она намеренно отвернулась от креативного директора, всем видом демонстрируя, что его перформанс существует в параллельной, не заслуживающей внимания реальности.       — Ну ДжинСоль, не вредничай. Твои образцы, как всегда, выше всяких похвал. Спорить не о чем. Просто кивни в сторону того, что тебе по душе, — и я исчезну.       — Классика, — выдохнула она, и слово повисло в воздухе маленькой, отравленной иглой.       — Ну а вы, менеджер Ли? — УСон перевёл фокус, словно луч прожектора.       — Мне… импонирует второй вариант. Я не уверен, что сейчас уместен эффект разорвавшейся бомбы.       — Понятно, — юноша издал разочарованный вздох, в котором читалась презрительная жалость к чужой робости. — Мистер Бан?       — Я привык доверять профессионализму команды, — Чан ответил с непроницаемой вежливостью и тут же, мягким, но не допускающим возражений жестом, предоставил слово мне. — Поэтому своё мнение выскажу после Киры.       — Вот как?! — Брови УСона взметнулись в театральном изумлении. — Госпожа фотограф! Надеюсь, вы, свободны от местных… предрассудков и сделаете единственно верный выбор.       И вновь все взгляды, тяжёлые и пристальные, устремились ко мне. Давление в комнате достигло пика. Было очевидно, что креативный директор яростно, с маниакальным упорством, проталкивает своё детище. Но я, зная настроение фандома изнутри, понимала — сейчас фанатам нужна не взрывная волна, а тёплое воспоминание.       — Второй вариант, — мой голос прозвучал чётко, нарушая тишину. — Ретро-эстетика, тёплые тона, камерность. Именно это фанаты воспримут с наибольшей благодарностью и любовью.       С каждым произнесённым мной словом лицо УСона застывало, превращаясь в бесстрастную, холодную маску, сквозь которую лишь в глазах тлела сдержанная ярость.       — Как скажете, — процедил он, и в его голосе, точно капли яда, просочилась едкая насмешка. — Вкус нынче — редкость… — Он уже торопливо сгребал со стола свои макеты, пальцы нервно скользили по картону, словно боялись прикоснуться к чему-то недостойному. — Однако я вижу: вы способны любую, самую дерзкую, почти безумную концепцию облечь в изящную реальность. — Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый и липкий, снова прошёлся по нам, ощупывая, взвешивая, подозревая. — А уж если юный господин Бан всецело вам доверяет… что ж, тогда и я покорюсь. До новых встреч.       Он выскользнул из кабинета так же внезапно и сумбурно, как и ворвался, оставив после себя лишь зыбкий шлейф напряжённой, почти осязаемой энергии, будто разряженная гроза. В воздухе ещё дрожала его колкость.       — Простите, госпожа Шин, — менеджер Ли поклонился несколько раз, мелко и виновато, словно пытался сгладить неловкость, разрушить тот холодок, что поселился в комнате. Он опустился в опустевшее кресло, и его плечи заметно обмякли. — Я… я не знал, что господин Чхве решит присоединиться к совещанию.       — Я привыкла, — рассеянно отмахнулась хозяйка кабинета, её ладонь мелькнула в воздухе, точно крыло уставшей птицы. — Продолжим?       В последующие сорок минут все присутствующие, уже не отвлекаясь, разобрали предложенные образцы, внесли замечания и единодушно утвердили итоговые варианты. Мне было невероятно лестно, что во многих обсуждениях последнее слово оставалось за мной — как за автором фотографий, — но одновременно я испытывала неловкость: среди сложившегося коллектива я ещё не чувствовала себя достаточно уверенно.       Когда совещание подошло к концу, господин Ли с явным рвением бросился помогать начальнице выпуска, но, убедившись, что его помощь не требуется, он, будто меняя курс, неловко кашлянул в кулак и предложил, стараясь придать голосу непринуждённость:       — Не выпить ли нам кофе в столовой? — Слова его, однако, были обращены почти исключительно к госпоже Шин, что со стороны выглядело до странности смущающе, почти вызывающе. Он буквально впивался в неё взглядом, и было очевидно: ему хотелось продолжить обсуждение будущих концепций наедине с руководителем отдела выпуска.       — Я уже пила сегодня кофе, — ответила та сухо, даже не повернув головы. Она деловито переносила стопки образцов на свой стол — движения её были строгими, выверенными, почти механическими, каждый жест отсекал лишнее. — Лишний кофеин только во вред! — добавила она, и в голосе её прозвенела стальная нотка.       — Мы можем перекусить, почти время обеда, — не унимался ДонСик. Он стоял, чуть подавшись вперёд, наблюдая за ней со странной смесью упрямства и мольбы. Его глаза бегали по её лицу, пытаясь уловить хоть тень смягчения, но выражение хозяйки кабинета оставалось непроницаемым, как каменная маска.       — Кира, а у вас есть свободное время? — неожиданно обратился ко мне Чан, и я вздрогнула, оторвавшись от созерцания этой неловкой сцены. ДонСик, словно пёс, кружащий вокруг нераспечатанной миски, и ДжинСоль, бесстрастно возводящая стену из бумаг — я засмотрелась на этот немой спектакль, забыв, что я здесь тоже участник.       — А? — обернулась я к лидеру. Он стоял, слегка наклонив голову, словно изучал редкий экспонат.       — Я всё ещё должен вам тот напиток за проигрыш в пари, — вздёрнул он плечами, словно сбрасывая невидимый груз. — Не люблю быть в долгу.       — Я свободна, — буркнула я, чувствуя, как воздух вокруг вдруг стал гуще, и отчетливо осознавая, что вот-вот предстоит выложить неловкие оправдания и извинения.       — Отлично, — расплылся в широкой улыбке Чан. Улыбка эта была лёгкой, почти мальчишеской, но в ней мелькнула тень хитринки. Он тут же перевёл взгляд на ДонСика: — Мы с Кирой составим вам компанию.       — Ладно, — тихо буркнул менеджер, качнув головой, будто отгоняя назойливую муху. — Идёмте. Благодарю вас, госпожа Шин, за проделанную работу.       Обменявшись взаимными благодарностями и попрощавшись с коллективом отдела выпуска, наша маленькая компания направилась к лестнице. Тишина повисла плотной завесой, отделяя нас друг от друга. Мне было неловко заговорить с Чаном: я знала, что менеджер не понимает английского, а сам ДонСик уже погрузился в свои мысли, словно в тёмную воду, не замечая ни шагов, ни света.       — Вы почувствовали эту неловкость, да? — спросил меня Чан уже в столовой, в очереди к кассе, когда мы остановились за спиной менеджера. В его голосе сквозило едва уловимое веселье, будто он наблюдал за подростковой неуклюжестью ДонСика перед госпожой Шин. И хотя я понимала, что это забавляет его, внутри меня шевельнулась горькая мысль: я сама, наверное, выгляжу не лучше — глупой, сбитой с толку, когда рядом Чан.       — К сожалению, — ответила я, не оборачиваясь. Слова приходилось подбирать осторожно, как стеклянные осколки, чтобы не порезаться о собственные оплошности.       — Так это давно происходит, а ребята мне не верят, — возмутился Чан, и в его голосе проскользнула почти обиженная нотка. — Я-то давно приметил, что совещания с отделом выпуска подозрительно участились.       — Простите меня… — выдохнула я, ощутив наконец ту зыбкую тишину, в которой обычно и вызревают признания. Момент казался идеально подходящим, но менеджер не дал мне договорить.       — Кира, — господин Ли полуобернулся, и его профиль обозначился резко, как на старинной монете, — если вы проголодались и размышляете об обеде, советую отведать местный пибимпап с говядиной. Изумительная вещь! Не благодарите.       — Спасибо, — поблагодарила я по-корейски, почтительно склонив голову ровно настолько, чтобы скрыть мгновенно потухший взгляд. Отворачиваясь, я машинально потерла шею сбоку — заныло где-то под самыми волосами, где обычно селится напряжение. ДонСик одним словом, как хлопком ладоней, разбил хрупкую сосредоточенность. Весь настрой на извинение осыпался пеплом, и теперь приходилось заново собираться с духом. Я старательно отводила взгляд, чувствуя, как к щекам приливает предательское тепло.       — А какой напиток вам взять? — Чан немыслимо извернулся, всем корпусом заглядывая мне в лицо именно в ту секунду, когда менеджер начал диктовать свой заказ юноше за кассой.       — Капучино, — выпалила я на автопилоте, теряясь под прицелом его внимания. Простой вопрос отчего-то выбил из колеи, и я залепетала: — Да-да, просто капучино. Я пока столик займу…       Так и не осмелившись встретиться с ним глазами, я метнулась в безлюдную часть столовой. В этот глухой, не обеденный час большинство столиков пустовало, и помещение дышало той особой, чуть сонной тишиной, где даже стук моих шагов казался неуместно громким.       Я выбрала столик в отдалении — от кассы, от входа, почти на краю зала. Круглая столешница пряталась в углу, точно в зелёной нише, среди кадок с крупнолистными растениями, чьи глянцевые листья нависали ленивыми лопастями, создавая иллюзию уединения. Опускаясь на стул, я спиной вжалась в егопрохладную спинку, чувствуя, как отпускает нервный зажим в плечах.       Прошло не больше пяти минут, и рядом плавно возник господин Ли. Он опустился на стул напротив, аккуратно ставя перед собой поднос, от которого тотчас потянуло пряным дыханием кимчи и тёплым рисом.       — Как ваши успехи в изучении корейского? — спросил он на родном языке, и в тоне его прозвучала неподдельная, почти отцовская заинтересованность.       Я на миг замерла, перебирая в голове знакомые грамматические кирпичики, а затем, с грехом пополам, выстроила ответ. И стоило признаться — он просиял. Уголки его губ дрогнули, взгляд потеплел, и я невольно отвела глаза. В памяти всплыли слова Чана о том, что я уже заняла своё место в сердце ДонСика профессионально, как и подобает «профи». То ли так оно и случилось, то ли он попросту пытался мягко стереть осадок неловкости после тех сцен, свидетелем которых я недавно оказалась.       Чан, к слову, у стойки не задержался. Пара минут — и он скользнул на стул рядом со мной так тихо и привычно, словно всегда там сидел.       — Напитки скоро принесут, — бросил он короткий, почти служебный взгляд в мою сторону и тут же перешёл на корейский, обращаясь к менеджеру.       Я осталась за прозрачной стеной их беседы, наблюдая молча, угадывая в звучании чужой речи знакомые обрывки слов. Они всплывали, как щепки, и я мысленно цеплялась за них, пытаясь достроить смысл. Через пару мгновений к столику неслышно подошёл работник столовой и поставил передо мной чашку с капучино — высокую, с шапкой молочной пены, от которой поднималась тонкая струйка пара. Чан, как я заметила, себе ничего не заказал.       — Спасибо, — почти неслышно обронила я и, чуть склонив голову в его сторону, обхватила чашку обеими ладонями. Сделала маленький глоток, позволив мягкому теплу разлиться по языку и немного притупить внутреннюю дрожь.       — Я, кстати, — произнёс он, чуть повернув голову в мою сторону, и кончики его пальцев едва заметно прошлись по краю стола, словно он перелистывал невидимую страницу, — тоже за второй вариант. Классика довольно рано для этого года, она эффектно выстрелит в следующем, когда все участники переступят рубеж совершеннолетия… А экстравагантность, предложенная Чхве, — тут он сделал крошечную паузу, словно подыскивал деликатную формулировку, — немного мимо стиля группы.       ДонСик поднял брови. В этом медленном, точно рисованном движении проступило искреннее недоумение. Его взгляд скользнул по лицу Чана, затем замер на моём — на секунду, показавшуюся мне вечностью. Я буквально кожей ощутила, как он напрягся, пытаясь в выражениях лиц уловить суть разговора, но почти сразу сдался: плечи его расслабились, он чуть прикрыл глаза и с каким-то обречённым смирением вернулся к своему обеду, аккуратно подцепив палочками порцию риса.       Интуиция определённо была его сильной стороной. Едва он успел дожевать первый кусок, как тишину в нашем зелёном закутке разорвала резкая, настойчивая трель телефона. Менеджер вздрогнул и мельком глянул на экран — лицо его мгновенно изменилось, стало сосредоточенно-деловым. Вслед за первым звонком тут же зазвучал второй, третий — казалось, невидимые нити дёргали его со всех сторон одновременно. Он суетливо отложил палочки, и те, коротко звякнув, легли поперёк недоеденного обеда. Движения его стали рваными: одной рукой он прижимал телефон к уху, второй уже подхватывал со спинки стула пиджак.       — Прошу прощения, — выдохнул он, коротко поклонившись нам обоим разом, и виноватая улыбка лишь на мгновение тронула его губы. — Мне срочно нужно идти.       Он ускользнул из нашего угла быстро, почти бесшумно — лишь широкие листья растений ещё несколько секунд покачивались, потревоженные его уходом, — и оставил после себя звенящую пустоту и недоеденный обед. Именно эта пустота и толкнула меня вперёд. В горле мгновенно скопился горячий ком, щёки запылали, а пальцы сами собой принялись терзать край бумажной салфетки. Я ждала этого момента слишком долго — момента, когда господин Ли отдалится на почтительное расстояние и я останусь наедине с Чаном.       — И снова, простите меня, пожалуйста, за моё бестактное поведение, — слова полились торопливым, сбивчивым шёпотом, едва фигура менеджера скрылась за поворотом. Я боялась поднять глаза, чувствуя, как стыд тонкой иглой покалывает где-то под сердцем. — Я не должна была…       Чан чуть откинулся на спинку стула, и в этом лёгком, ленивом движении просквозило что-то кошачье. Уголок его губ дрогнул, а в тёмных глазах мелькнула та особая искорка, которую я уже научилась распознавать как предвестницу очередной безобидной ловушки.       — За что вы всё время пытаетесь извиниться? — его голос окрасило искреннее, почти детское недоумение, однако взгляд оставался острым, изучающим. Вместо того чтобы просто принять мои слова, он явно вознамерился немного меня подразнить.       — Ваша куртка, — я рывком подняла глаза, столкнулась с ним взглядом и на мгновение потерялась в этой глубокой черноте, точно в тёплой воде. Но отступать было некуда. — Я должна была вернуть её в тот же день, но… Мне безумно неловко, что я вышла в ней на улицу. Просто забыла снять…       — То есть вы ходите дома в моей куртке? — перебил он с такой стремительной, почти мальчишеской улыбкой, что воздух вокруг словно свернулся.       Смысл сказанного настиг меня с секундным опозданием — и ударил жаром в лицо. Я залилась краской до корней волос и, пытаясь спрятать неловкость, судорожно схватилась за свою кружку с кофе, сделала огромный, отчаянный глоток — и тут же поперхнулась обжигающей, почти враждебной горечью. Кофе оказался не просто горячим — он был буквально кипятком.       Я молниеносно отставила кружку, едва не расплескав тёмную жижу на столешницу, и замахала ладонями перед губами, словно пыталась разогнать невидимый огонь. «Горячо, горячо», — жалобно запричитала я, чувствуя, как слизистая стягивается колючей плёнкой боли.       — Больно? — все дразнящие, лукавые нотки разом выпарились из его голоса. Чан поднялся мгновенно — стул отъехал с коротким, вежливым шорохом, — и исчез куда-то за моей спиной, чтобы через несколько ударов сердца материализоваться вновь со стаканчиком со льдом. — Вот, приложите к губам.       Так я и поступила, обхватив пальцами ледяной кубик я провела им по губам, давая секунды отдыха для обожжённой слизистой. Капли талой воды скатились по подбородку, и я поспешно смахнула их запястьем.       — Скажите, что не сердитесь на меня, пожалуйста, — я вновь решилась поднять взгляд, и на этот раз голос прозвучал совсем тихо, почти интимно. — Я правда не воровка.       — У меня и мысли такой не было, — он ответил таким же шёпотом, и тихий смешок сорвался с его губ. — Всё ещё больно?       — Немного, — выдохнула я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи. — Я постираю куртку и передам её через стилистов.       Чан улыбнулся — широко, открыто, так, что в уголках глаз собрались крошечные лучики-морщинки.       — Хочу, чтобы вы оставили её себе, — произнёс он. — Мне понравилось, как она на вас сидит.       Я нахмурилась и, пряча за напускной суровостью окончательно выровнявшееся дыхание, буркнула:       — Нельзя издеваться над раненой девушкой.       Он лишь улыбнулся ещё шире, и в этой улыбке мне почудилась искренняя, не поддающаяся переводу нежность.       — Так! — вдруг раздался над нашими головами властный, звонкий, как удар тарелок, голос.       Мы оба вздрогнули и обернулись. Милашка ЧёнРи стояла прямо за моей спиной — ростом она не вышла, но сейчас, в этом тесном пространстве между столиками и кадками с пышными растениями, возвышалась над нами, точно скала над бушующим у её подножия прибоем. Её ярко-красные, почти неоновые волосы пылали под лампами дневного света, а взгляд, дерзкий и цепкий, был до краёв полон уверенности.       — Мистер «я украду твою девушку», — отчеканила она с интонациями репера из девяностых, выделяя каждое слово, как хук, — можно я сейчас похищу твою?       Она в упор уставилась на Бан Чана, и тот лишь расхохотался — легко, заливисто, откинув голову назад. Смех у него был совершенно обезоруживающий.       — Уже пора? — обратилась я к ярковолосой стилистке, поднимаясь со своего стула. Ноги слегка не слушались, и я на секунду оперлась ладонью о край стола, чтобы не покачнуться. Чан подался вперёд — так, чтобы наши лица оказались совсем близко. В воздухе пахнуло его парфюмом: древесные ноты с едва уловимой пряностью. Он опустил взгляд, будто охраняя следующие слова от посторонних ушей.       — Я совершенно не сержусь, и вы очень милая, — произнёс он шёпотом, который мягко лёг на барабанные перепонки, как бархат, и остался только между нами.