Глупая русалка

      Бамбуковая хижина — драгоценное убежище, наполненное покоем для мастера пика Цинцзин. Здесь можно работать в своё удовольствие: писать картины и научные труды, играть на музыкальных инструментах и создавать мелодии. Здесь, в приюте чистоты, науки и искусства, мастер Шэнь чувствует себя в безопасности. Даже когда приходится вспоминать глупый разговор с глупой русалкой.       Кисть застывает над развёрнутым свитком, когда Шэнь Цинцю перебирает в памяти слова Лю Цингэ — разумной, но бестолковой рыбины с прекрасным лицом. Русалки просто духовные звери, убеждается этот Шэнь, вспоминая скупые ответы, из которых сейчас пытается вычленить правду и составить текст, который, возможно, станет сокровищем библиотеки пика.       Перед мысленным взором прозрачно-серые глаза, сурово нахмуренные брови и изящно очерченные, плотно сжатые губы. Красота, которую некому оценить по достоинству. Перед глазами перевитые жилами руки, мощная грудь и перламутровая чешуя на плотном рыбьем хвосте. Сила, которую невозможно укротить. Шэнь Цинцю ловит себя на том, что мелочная зависть тихо уступает чему-то новому. Во всяком случае, он больше не ненавидит Лю Цингэ за то, что ему достались сила, красота, удача. Он думает о подводном мире, где не существует рабов и родительской любви. Мире, где могут убить и сожрать до косточки, до последней частички ци, но не будут владеть и повелевать. Мире, где от других не требуют покорности.       «Создания сии не ведают родительской любви, ибо и сами не знают, который из потомков несёт их кровь, но заботятся о каждом из нового поколения. Несмотря на бесстыдство и варварство собственной сути, русалки могут образовывать длительные союзы, причём не только любовные, но и дружественные. Однако же когда приходит время, все они вносят свой вклад в появление следующего поколения. Одни — самые сильные и быстрые — ищут заводи, где малькам будет обеспечена еда, ци и защита, другие же — ласковые к малым — будут их пестовать и питать ци, а женщины-русалки ещё и молоком, не делая разницы между мальками.»       Кисть застыла над свитком. Мир, где невозможно быть сиротой и одновременно знать своих родителей. Оказывается, такое возможно. Не для людей. Мастер Шэнь откладывает кисть и складывает ладони на коленях. И он ещё завидовал людям, которым было дано хоть чуть больше, чем ему самому. Завидовать русалкам не получается, ведь они не люди. И от этого почему-то легче.       Перед мысленным взором сильные руки с длинными пальцами, увенчанными крепкими перламутровыми ногтями. Между пальцами едва заметные прозрачные перепонки. Лю Цингэ очень старается показать ладонями форму и размер икринок. Или правильнее будет сказать яиц? С рыбьим бесстыдством русал рассказывал о том, что яйца оплодотворяются прямо перед нерестом в той же бухте, где несколько месяцев будут расти мальки.       — Оргия? — почти в ужасе переспрашивает этот Шэнь, и шелка цвета цин дрожат на его плечах, выдавая омерзение. — Отвратительно!       Лю Цингэ пожимает могучими плечами. На одном серебрится прилипшая чешуйка. — Кто как хочет, — признаёт он с простодушием, какое не у всякого ребёнка и бывает. — Есть те, кто всегда вместе. Вместе же и приплывают на нерест. Некоторые содружества принимают других на время зарождения новой жизни, некоторые — нет. — Содружества? — Неужели у этих рыбин есть хоть какой-то стыд и некое, пусть и извращённое, понятие брака?       Русал сдержано кивает. Хмурит брови, а потом неуверенно добавляет: — Иногда мальки собираются в содружества, — он с трудом подбирает слова. — Если связь между ними крепкая, то может сохраняться на всю жизнь. Вместе удобнее охотиться и защищаться, а во время болезни или ранения можно оставаться в безопасности, пока остальные добывают еду.       В голосе явственно звучит пренебрежение очень сильного одиночки, не нуждающегося в защите и помощи. — Остальные? — Шэнь прикрывает лицо веером, и взгляд русалки мгновенно приклеивается к нему. За плавник, что ли, держит?       Приходится подождать некоторое время, пока глупая рыбина отлипнет. Моргает Лю Цингэ медленно, по кошачьи. Глубокие глаза скрываются за опущенными веками, тонкими с нежной кожей. Это лицо заставляет пальцы сжаться в поиске кисти. Но вот взмывают вверх ресницы, и наваждение исчезает. — Остальные, — кивает Лю Цингэ. — Содружество. — Не пара? — зачем-то уточняет этот Шэнь. Видимо глупое лицо глупой русалки оказывает на него своё отупляющее действие.       Русал снова задумывается. Право слово, рыбьи мозги не сгодятся даже на деликатес, не то чтобы применять их по прямому назначению. Только и остаётся в раздражении облететь это нелепое создание, но русал вдруг подбирается, резко смещается, стараясь развернуться так, чтобы всё его тело было развёрнуто к собеседнику. И это не движение воина, ожидающего нападения. Заклинатель, даже по праву носящий одежду с широкими рукавами учёного, знает, что нет необходимости стоять к противнику лицом к лицу. Более того, гораздо уместнее развернуться к опасности боком, уменьшая шансы прицелиться по важным органам и выставив вперёд ведущую руку. Но этот сильный и опасный зверь с ослиным упрямством выставляет на обозрение живот и беззащитную часть хвоста с самыми мелкими чешуйками. И Шэнь Цинцю замирает, учёный в нём ликует от предвкушения поиска истины. Русал тут же реагирует, расслабляясь всем телом, лишь чуть ёрзает, поровнее укладывая хвост. От этого движения самые мелкие чешуйки чуть ниже человеческого живота идут рябью, серебристо переливаясь и мерцая. Кончики ушных перепонок мелко дрожат и становятся чуть менее прозрачными. Красиво. Но непонятно. Цинцю ловит себя на том, что прикусил край сложенного веера. Но как же интересно! Что может значить это положение? Что стоит за отказом поворачиваться боком, особенно после того, как сам Лю Цингэ проплыл вокруг него, прежде чем залезть на обломок скалы? — Пары тоже бывают, — кивает русал. — В содружестве столько русалок, сколько хотят. Иногда из разных поколений.       Впервые за время разговора Лю Цингэ смущённо отвёл глаза. Ушные перепонки стали совсем молочными и подрагивали вполне явственно. — Иногда содружества образуют и взрослые, — брови сдвигаются ещё плотнее, но резкий голос становится чуть тише, — когда находят родственную душу. Тогда они поют вместе…       Ну надо же, даже среди глупых рыб есть поверье про родственные души. И почему всякие небылицы так популярны? Осталось ещё только демонам поверить в истинную любовь, родственные души и прочую чушь, тогда мир уже точно ничего не спасёт. Этот Шэнь не хочет терять время на разговоры о всяких глупостях. Веер хлопает по ладони, и русал снова прикипает к нему взглядом. Голова едва заметно склоняется набок. Тяжёлые влажные волосы ссыпаются чёрными прядями по плечу, не несущему и следа солнечной ласки — белому, как у строго воспитанной девицы. Бесстыдство! Веер распахивается и взмывает к самым глазам. И, конечно же, глупая рыба таращится, словно мелкая нечисть на манок. — Моя очередь спрашивать, — Лю Цингэ так откровенно пялится на веер, что можно не дожидаться вопроса. — Что это?       Шэнь Цинцю подлетает чуть ближе и протягивает веер. С такого расстояния даже если русал и атакует, то Сюя успеет вынести заклинателя на безопасное расстояние, а почти активированный талисман в другом рукаве позволит без труда донести простую мысль о том, как следует себя вести с этим мастером. Но русал не делает резких движений. Наоборот, двигается плавно, словно танцует. Сильная рука тянется медленно, осторожно, словно готова в любую минуту одёрнуться. Кончики пальцев едва касаются и тут же соскальзывают с бумаги. Лю Цингэ вытягивает шею, склоняет голову на другой бок, снова рассыпая чёрные волосы, и возвращает пальцы на веер, но уже более уверенно. Шэнь не может сдержать совершенно хулиганский порыв и с громким шелестом разворачивает веер. Русал едва не прыгает в воду, но заметным усилием заставляет тело замереть на месте. — Это веер, — снисходительно роняет объяснение. — Вещь, которая дарует лёгкую прохладу в любую жару.       Лю Цингэ кивает с преувеличенно серьёзным видом и снова аккуратно, но уже явно смелее протягивает руку, легко-легко касается бумажного края развернутого веера самыми кончиками бледных пальцев и проводит влево. Шэнь Цинцю едва сдерживает непонятно откуда взявшийся порыв предупредить, чтобы не порезался. — Он живой? — Лю Цингэ не отрывает взгляда от безделушки, голос его серьезный. — Был живым?       На этот раз порыв стукнуть рыбину веером по голове гораздо сильнее, но этот Шэнь усмиряет его и лишь фыркает. Получается не слишком элегантно. Русал глупо хлопает длинными ресницами. — Это вещь, — повторяет мастер, закалённый множеством учеников. — Её делают из дерева и бумаги.       На лице рыбины видна титаническая работа мысли, даже брови разгладились, а ушные перепонки развернулись шире. Шэнь прикрылся веером, не уверенный в собственной невозмутимости. Занятие оказалось для русала сложным. Натужно поскрипев немногочисленными извилинами, он всё же сдался и задал следующий вопрос. — Зачем делать вещи?       Вопрос на некоторое время ввёл в ступор. И этот Шэнь ещё считал, что младшие ученики задают нелепейшие вопросы! Ха! Да вы с рыбой попробуйте поговорить. — Чтобы пользоваться ими.       Русал кивнул с глупейшим видом, посмотрел на веер и снова задумался. — Какие ещё вещи у тебя есть? — Меч, одежда, украшения, музыкальные инструменты, кисти, свитки, книги, картины, дом, мебель, посуда. — Много, — сделал очевидный вывод Лю Цингэ, явно не поняв и малой части. — Зачем столько? — Они мои, — зашипел Шэнь, и перепонки Лю Цингэ ощетинились тонкими иглами. — Это мой меч, мои одежды, мои веера, свитки и всё остальное! Я заслужил владеть ими! — Но они тебе не нужны, — сделал неожиданный вывод Лю Цингэ. — У меня нет ничего из этого, но я счастлив. У тебя есть много вещей, но ты злишься. Сухопутные такие глупые. — Тебе нравится мой веер! — Шэнь Цинцю обвинительно ткнул сложенным веером в русала. — Мне нравится, — кинул Лю Цингэ. — Но мне он не нужен. Мне нравится, что он у тебя.       Даже при воспоминаниях об этом в лицо плещет жаром. Так… бесстыдно! С кончика кисти срывается капля, оставляя безобразную кляксу на едва начатом свитке. Недопустимо. И всё из-за глупой рыбины и глупых разговоров. И зачем только этот Шэнь тратит своё бесценное время на этого дурака с мышцами вместо мозгов? Духовный зверь всего лишь духовный зверь, умеет он говорить или нет. Тем более что ничего умного он сказать и не может.       Шэнь Цинцю тяжело поднялся и плавно подошёл к полке с веерами. Взял первый попавшийся и развернул, вглядываясь в изящный рисунок. Как можно не быть счастливым, имея такое произведение искусства? Только веера и делают его счастливым. Веера и чай. И Бамбуковая хижина — пронизанная светом и безопасностью. Его хижина, его веера, его шёлковые одежды цвета цин с изящной серебряной вышивкой. Да что эта рыбина понимает!       Веер складывается с громким щелчком и отправляется на полку. Шэнь берёт следующий и раскрывает. Белый, с тонкой дымкой туманных гор. Один из любимых. И дело даже не в его цене. Он просто красив и удобно лежит в руке.       Следующий веер едва жёлтый, как только что заваренный чай. Он чист, лишь сбоку каллиграфически выведена строчка стихотворения. Любовная лирика. Поэтому Шэнь редко раскрывал его до конца, дразня лишь частью надписи.       Следующий — бледно-зеленоватый с плывущими нежно-розовыми лотосами. От него на сердце всегда легче.       Шэнь Цинцю не готов отказаться ни от одного из них. Это его лучшие собеседники и соратники. Пожалуй, лучше выбросить из головы глупые разговоры с глупой русалкой, а то так недолго и самому поглупеть. И вообще нет смысла спускаться с горы к тому озеру. Незачем. Рука тянется к любимому вееру. Вряд ли бы водяной гуль с рыбьим хвостом смог оценить красоту туманных гор.