Глупая русалка

      Шэнь Цинцю до сих пор трудно поверить в то, как легко громовой веер слушается его. Особенно в те дни, когда Лю Цингэ поёт свои странные и ни на что не похожие песни. Эти песни пронизывают Шэнь Цинцю насквозь, отдаются дрожью в хребте и духовных венах. И тогда веер поднимает такие волны, что даже «остров» слегка качается. Впрочем, сильные атаки Шэнь Цинцю тренировал лишь раз и то поздно вечером и, разумеется, гнал волны исключительно в открытый океан, чтобы не смыло рыбачью деревню. После той тренировки, несмотря на то, как сила играла в крови, а пьянящий восторг в груди, он решил сосредоточиться на контроле, а не на мощи. В конце концов, он управляет вовсе не Байчжанем, чтобы гнаться за силой. Да и духовные вены потом до самого утра противно тянуло.       Шэнь Цинцю посылает серию коротких атак в открытое море, следя за тем, чтобы все они расходились идеальным веером. Неугомонные волны на миг пронзают пять линий, словно разрезы невидимого меча, а затем волны снова кудрявятся белыми барашками пены, беспечные и шаловливые. Шэнь Цинцю проводит следующую серию из пяти атак, на этот раз чуть повыше. Пять импульсов энергии невидимыми стрелами пролетают над волнами, и белая пена разлетается в стороны и вверх, словно в попытке обхватить бесплотный след. Идеально.       Лю Цингэ подозрительно смирно сидит на хвосте у линии прибоя на самом краю панциря. Он тих и молчалив, даже не поёт, но Шэнь Цинцю чувствует, как горят восторгом серые глаза. Рыкнуть бы, чтоб не мешал тренировке, но нельзя — Лю Цингэ так ничего и не говорит, и Шэнь Цинцю снова взмахивает веером. Пять тонких столбов поднимаются из воды один за другим почти мгновенно. А затем распадаются на мелкие шумные брызги. Безупречный контроль! Если так пойдёт дальше, то этот Шэнь вскоре сможет увеличить количество атак. А на сегодня, пожалуй, можно остановиться. В тренировках очень важно соблюсти баланс, этот мастер знает об этом лучше всех. И тем не менее Шэнь Цинцю взмахивает веером ещё раз. Три спирали воды и ци взрываются вверх с пронзительным свистом. Когда он смолкает, горизонт закрывает тонкая, но плотная стена водяной пыли. Шэнь Цинцю отпускает ци, и водная взвесь коротким звонким дождём проливается на волны.       Лю Цингэ смотрит с такой гордостью, словно он лично припёр сюда ещё одного «старого бога». Шэнь Цинцю прикрывает лицо веером и подходит ближе. Лю Цингэ по-прежнему молчит, и это очень хорошо. Говорить совсем не хочется. Заклинатель степенно усаживается на панцирь там, где волны точно не дотянутся до края одежд, и достаёт из рукава гуцинь. Давно он не практиковался, да ещё и при слушателях. Впрочем, вряд ли дикая русалка поймёт всю красоту сложных мелодий. Когда под пальцами звенит первая струна, ушные перепонки Лю Цингэ разворачиваются прозрачными веерами. Вид у русала становится до смешного нелепым. Даже больше, чем обычно.       Шэнь Цинцю играет одну из самых сложных композиций, не делая себе поблажек после долгого перерыва. Мелодия, наполненная ци, окружает невесомым облаком, заворачивается вокруг невидимыми вихрями. Для кого-то другого игра на гуцине после тренировки была бы невозможна, но не для этого Шэня. Его контроль ци безупречен и абсолютен. Для него игра — это отдых, восстановление и наслаждение. Игра питает его силы, даёт отдых разуму, расслабляет духовные вены. Пальцы следуют рисунку мелодии, истекают тонкими-тонкими струйками ци, которую подхватывают звуки дрожащих струн. В груди теплеет и разливается безмятежность, проникая в каждую частичку уставшего после тренировки тела. Впервые Шэнь Цинцю так легко играется вскоре после искажения. Музыка подхватывает его и поднимает куда-то высоко-высоко. Так высоко, что можно почувствовать исчезающие на день звёзды. Музыка становится плотнее, живее и полнее, словно… Шэнь Цинцю распахивает глаза. Ему не показалось: Лю Цингэ, трепеща жабрами, присоединился к мелодии, безупречно вплетая протяжные и глубокие стоны между дрожью струн. Мелодия звучит так, словно именно так и была написана. В другое время этот Шэнь хорошенько проучил бы дерзнувшего вмешаться в его игру, но русал так тонко чувствует мелодию, её смысл и форму, что возмутиться не получается. Это даже не унисон, это общая музыка на двоих, соединяющая суть обоих участников дуэта. Гуцинь — священный инструмент, сохраняющий святые традиции и не приемлющий новшеств. Играть на нём варвару — что с рыбьим хвостом, что без — недопустимо. Вдвойне недопустимо позволять присоединяться к священной мелодии. Но Шэнь Цинцю смотрит на Лю Цингэ, и сверкающие искры в глазах последнего способны ослепить этого мастера. Губы трогает легчайшая улыбка, этому Шэню никогда не было так хорошо: его тело приятно уставшее, ци послушна, душа поёт вместе с гуцинем и да гуй с ним! глупой русалкой. Лю Цингэ распахивает глаза ещё шире и, кажется, весь светится. Даже вечно сведённые над глазами феникса брови разглаживаются, и прекрасное лицо становится и вовсе неотразимым. Лю Цингэ поёт, и его песня сплетается со звоном струн гуциня.       Последняя нота дрожит в воздухе, а затем звучит лишь извечная музыка волн. Лю Цингэ с щенячьим восторгом приближается, чтобы усесться нос к носу. Недопустимо! Но, прежде чем Шэнь успел возмутиться, русалка пылко выпаливает: — Этот Лю Цингэ и не надеялся, что ты сможешь спеть.       Восторг русалки несколько пугает. Особенно тем, что этот Шэнь совершенно не понимает его причины. Он, конечно, бессмертный мастер и владыка пика искусств, так что его игра по определению лучшая из возможных, но чтобы её так высоко оценил не знаток с безупречным образованием, а дикарь с рыбьим хвостом… здесь просто не может не быть подвоха. — Это гуцинь, — Шэнь прикрывает нижнюю часть лица громовым веером. — Я играл на нём, а не пел. — Песня, — упрямо возражает Лю Цингэ. — Вместе.       Наверное это что-то значит, но прямо сейчас этот Шэнь не может сообразить, что именно. Лю Цингэ сверкает глазами, белеет ушными перепонками и скалит в улыбке не по-человечески острые зубы. И, кажется, их там значительно больше, чем можно было бы предположить. Шэнь Цинцю откладывает веер и прижимает сложенными в кольцо пальцами изящный подбородок. Хотя его сначала раздражало, как бесцеремонно этот хвостатый нарушил все приличия, приблизившись так недопустимо близко, теперь пусть Лю Цингэ сам винит себя в собственной дерзости. Этот Шэнь всегда умел отвечать тем же. Так что теперь у русала не было выбора, и придётся ему позволить этому мастеру поизучать его ещё немного.       На фоне белой кожи прекрасного лица нежно-розовые губы казались ярче. Сама кожа была нежнее и менее плотной, чем на теле, но всё же значительно плотнее человеческой: более гладкая, упругая, лоснящаяся. Трогать это лицо было даже немного… приятно. Как, например, молодой побег бамбука: нежный и словно покрытый гладким лаком. Доведись этому Шэню коснуться лица другого человека, особенно мужчины, он бы тут же побежал мыть руки с мыльным корнем в семи водах, но Лю Цингэ не был человеком. Но зато он был дивно послушным. Едва пальцы этого Шэня коснулись молочно-белой кожи, Лю Цингэ застыл, и даже свет в его глазах хоть и не стал слабее, но словно… рассеялся по всему лицу. Лю Цингэ даже не моргал, пока этот Шэнь разглядывал его рот. Слегка надавив на нижнюю губу большим пальцем, он заставил русалку открыть рот чуть шире, чтобы лучше видеть зубы. Губа была почти горячей и шелковисто-нежной, а мелкие и острые зубы удивительно белыми и ровными. Такими зубами было невозможно жевать, но зато кусать — отменно. Просто восхитительно! Шэнь Цинцю не удержался и слегка протолкнул палец между раскрытых губ. Лю Цингэ тихо выдохнул, обдавая запахом холодной мяты с металлическими нотками. Он всюду пахнет морозной сталью? А насколько остры его зубы? Палец осторожно коснулся клыка. Да уж, о такой порезаться проще простого.       Колено согрело чужое тепло. Шэнь Цинцю опустил взгляд и увидел перепончатую ладонь на шелках цвета цин. Спору нет, смотрелась она там хорошо, вот только никто не разрешал этой русалке… хотя… разрешал. Изучение за изучение. Это было справедливо, но слишком бесстыдно. Днём, при свете солнца! И пусть видеть это… безобразие могли только пролетающие мимо «острова» чайки, всё же подобное распутство было недопустимо. Поэтому Шэнь Цинцю положил ладонь на руку русала. Тот не шелохнулся, но свет из глаз ушёл, сменившись немым вопросом. — Светло, — единственное слово пришлось буквально выдавливать из себя. А услышав, Шэнь понял, как жалко звучит это оправдание, сам-то он разглядывал рот с впечатляющим набором зубов вот только что. Но русалки бесстыдны! А вот этот мастер — нет.       Лю Цингэ не убирал руку. Может, потому что ладонь этого мастера всё ещё прижимала её к скрытому шелками колену. Второй рукой Шэнь Цинцю поднёс к лицу веер и раскрыл громовую перепонку. Лю Цингэ не двигался. И поди разбери, то ли он такой послушный, то ли просто хищник, умеющий выжидать в засаде столько, сколько потребуется. — Песня, — тихо сказал Лю Цингэ так, словно это что-то значило. — Хочешь спеть ещё раз?       Кажется, этот вопрос одинаково обрадовал и озадачил русала.       Но почему бы и нет? Русал очень тонко чувствовал музыку и идеально владел голосом. Русалки — морские сирены, заклинающие песнями саму стихию. И не просто стихию! Сам океан, который был меньше только самих небес. Шэнь Цинцю осторожно убрал руку, отпуская ладонь русала, и потянулся к гуциню. Лю Цингэ и не подумал отодвинуться. Варвар.       Но когда зазвучала первая нота, откинулся назад, смещая таз на берег и подтягивая к себе хвост. Теперь сгиб хвоста надёжно прятал те самые мелкие и нежные чешуйки, которые переливались, выдавая заинтересованность русала. Жаль.       В этот раз Шэнь выбрал мелодию «Лю Шуй». «Текущая вода» идеально подходила для совместного исполнения с тем, для кого была родной стихией. Лю Цингэ склонил голову набок, прислушиваясь к тихим звукам, ловя настроение и рисунок мелодии, но вскоре раскрыл жабры и запел. Шэнь Цинцю не заметил, как уголки его губ чуть приподнялись. Гуцинь священен, но Лю Цингэ не оскорбляет его. То, как он следует за мелодией, яснее любых слов показывает, что он понимает душу гуциня. Может, раньше душа Лю Цингэ принадлежала мастеру из хорошей семьи? Пальцы подцепляют следующую струну, и становится не важным, кто такой Лю Цингэ. Важна лишь мелодия. Когда мелодия затихает, этот Шэнь отводит взгляд от лица Лю Цингэ. Глупая рожа выглядит просто до неприличия счастливой. Если бы он ещё понимал, насколько неподобающе повёл себя этот мастер, то никто не позволил бы этому хвостатому красавчику покинуть остров живым. Шэнь Цинцю нервно обмахнулся веером. Да и то сказать, сколько всего нарушил этот Шэнь. Одно то, что он сидит на этом острове в компании русалки, навсегда погубило бы не только его репутацию, но нанесло бы невосполнимый урон репутации всей школы. А он ещё и на гуцине русалке играет. И даже дуэтом. — Ты не рад петь со мной? — Лю Цингэ, нахмурившись сильнее обычного, пристально смотрел грозовыми глазами.       Шэнь Цинцю некоторое время холодно смотрел на русала. Не объяснять же, что такое гуцинь — не поймёт. — Не важно, это просто песня, — небрежно роняет этот Шэнь и осекается.       Лицо Лю Цингэ выглядит так, словно этот мастер ткнул его в печень отравленным кинжалом. Мгновением позже Лю Цингэ исчезает в морской пучине, и вскоре гаснет присутствие его ци. Шэнь Цинцю, привыкший к её постоянному присутствию, чувствует себя так, словно с него сорвали несколько слоёв шёлка. Он встаёт со своего места, прячет гуцинь в рукав и шагает к самой воде.       Лю Цингэ нет.       Почему?       Что произошло?       Этот Шэнь не кричит в волны имя непредсказуемой русалки. Он вообще не делает бесполезных вещей, поэтому, когда небо темнеет, молча разворачивается и идёт к своему шатру. Ночью он спит отвратительно, просыпается разбитый, словно после искажения ци. Он идёт к морю.       На краю панциря, но в недоступности от волн стоит огромная раковина, в которую можно уложить десятилетнего ребёнка. Раковина неказиста снаружи, но внутри выстлана белым перламутром. А ещё она до самых краёв полна чистейшей пресной водой. Шэнь Цинцю прислушивается, но не может почувствовать ни следа дикой ци. Лю Цингэ уплыл.       Волны до самого горизонта разрезают семь невидимых лезвий. Щэнь Цинцю опускает веер.       Да что происходит?!