Глупая русалка

      Бамбуковая хижина обнимала Шэня теплом светлых стен и шелестом листвы за окном. Умиротворение ласкало душу и плечи этого Шэня, изредка проводило по волосам дыханием летнего ветерка. А потом дверь с грохотом распахнулась, не иначе как после резкого пинка ногой. В дверях застыла мощная, но изящная фигура воина с хвостом на макушке и мечом на поясе. Шэнь недовольно прищурился, старясь разглядеть силуэт со сглаженными солнечными лучами краями. — Шэнь Цинцю! — взревел воин знакомым голосом и шагнул внутрь. — Что ты задумал на этот раз?       Прикрыв веером нижнюю часть лица, Шэнь смотрел на решительно шагающего к нему на двух ногах Лю Цингэ, облачённого в одежды белые, словно чешуя некогда имевшегося у него рыбьего хвоста. Нависнув над хозяином жилища, в которое так бесцеремонно вторгся, теперь уже не рыбина, но всё такой же глупец гневно сверкал грозовыми глазами, отчего в их глубине переливались серебряные блики. — В самом деле, что ещё делать этому мастеру, как не задумывать… что там я задумал на этот раз? — Ты! — Лю Цингэ выпрямился и скрестил руки на груди.       Этот жест, призванный выглядеть недоступно и презрительно, у Лю Цингэ получался… капризно-кокетливым. В тёплых павильонах этот Шэнь насмотрелся на подобное вдоволь, чтобы отлично видеть разницу. Закралось искушение сообщить об этом бесхвостому русалу и посмотреть на реакцию, но… для начала требовалось оторвать взгляд от малиново-розовых кончиков непривычно округлых ушей. — Почему ты больше не играешь ту песню? — наконец разродился Лю-человек. — Песню?       От удивления Шэнь Цинцю проснулся и уставился на потолок в Бамбуковой хижине. Потолок молчал, он ничего знать не знал ни о какой песне. А Шэнь Цинцю проворочался с боку на бок до самого рассвета, но так и не смог снова уснуть. А уж медитировать и вовсе можно было не начинать. В таком-то состоянии.       Утром он был ожидаемо раздражителен и недоволен абсолютно всем, включая пресную пищу, которую ему принёс Мин Фань. Шэнь Цинцю никогда не был переборчив в еде: в детстве такой роскоши он не мог себе позволить, тут выжить бы. Похоже, все те помои и объедки, которыми он довольствовался раньше, навсегда загубили его чувство вкуса. Единственной его слабостью оставались лишь сладости, но все свои слабости этот Шэнь привык скрывать очень тщательно, а потому никогда не распоряжался о сладостях к чаю. Кроме редчайших случаев, когда принимал гостей. Однако долгое пребывание на острове, когда он вкушал исключительно морские деликатесы, чрезвычайно полезные для совершенствования, как-то повлияло на его язык. Во всяком случае, по возвращении привычная еда пика Цинзин стала казаться слишком пресной и пустой. Что тоже не добавило настроения.       Впрочем, его маленькая Нин Инъин несколько скрасила утро своим появлением. Ровно до того момента, пока не напомнила о предстоящей выставке. Подпрыгивая от нетерпения, отчего оранжевые ленточки в её причёске упруго подскакивали, девочка предложила свою помощь и даже — вот чудо — протянула листок с перечнем некоторых картин. На удивление толково составленным. Да и каллиграфия её заметно улучшилась. — Ты сама подготовила его?       Шэнь с трудом удержал руку неподвижно: девочка уже вышла из того возраста, когда было допустимо гладить её по голове. Нин Инъин закивала, мельтеша ленточками. — Очень хорошо, но я хочу добавить ещё несколько картин.       Девочка уставилась на учителя азартно горящими глазами и с восторгом спросила, какие именно. Этот Шэнь загадочно улыбнулся и прикрылся веером. Ему было трудно объяснить, что хоть он и не любил свои старые картины, однако ценил их, поскольку они нравились его наставнику. Эти картины были одной из тех ступенек, по которым он взошёл на вершину пика Цинзин, а значит, он должен выразить ими своё уважение предшественнику. Картины, подобранные Нин Инъин, все как одна были посвящены Цанцюн. Не то чтобы этот мастер часто писал за пределами школы, однако если постараться, вполне можно было собрать и другую полноценную тематическую выставку. Что ж, среди картин поры его ученичества хватало пейзажей Цанцюн, исполненных с достаточным уровнем мастерства.       Расставляя картины, Шэнь Цинцю постарался, чтобы единственный портрет был не центром экспозиции, а в лучшем случае гостем. И дело не в том, что этот мастер считал, что без людей на двенадцати пиках было бы лучше. Совсем не в этом. Однако портрет Лю Цингэ смогут увидеть только самые настойчивые и внимательные посетители выставки, которые смогут правильно пройти лабиринт пейзажей. Нин Инъин крутилась рядом, с восторгом разглядывая картины и то, как они дополняли друг друга продуманным соседством. А вот Мин Фань, судя по напряжённо сведённым бровям, явно пытался понять принцип расположения. Шэнь Цинцю обмахнулся веером: он и не сомневался, что правильно выбрал главного ученика. Правда, разгадать его замысел мальчишке пока не по силам.       Юэ Цинъюань все эти дни не показывался на глаза: то ли в кои-то веки был занят, то ли опасался, что его участие в подготовке к выставке закономерно закончится её отменой. Ну, не без оснований, надо признать. Этот Шэнь изо всех сил пытался найти повод избежать нашествия на его пик орды чужих учеников. Особенно далёких от искусства. Ну в самом деле, какой прок от его картин ученикам того же Байчжаня или Аньдина? Неужели нельзя было сделать выставку только для глав пиков и учителей?       В день выставки мастер Шэнь проснулся рано и в преотвратительнейшем настроении. Впрочем, не удивительно. К горлу подкатил комок желчи при мысли о том, сколько людей сегодня будут смотреть на его картины. Особенно на одну картину. Картину, которая изначально не предназначалась для чужих глаз. Картину, в которой он заключил того, кого не надеялся снова увидеть. Картину, в которую сложил слишком много своих чувств. И другим нечего было глазеть на них и на его Лю Цингэ! Пытаясь поднять настроение, Шэнь Цинцю старательно выбирал наряд. Пожалуй, самые светлые, почти белые, лишь слегка припорошенные зеленью верхние одежды, но зато пояс густого цвета цин в тон нижнему платью. Нефритовая подвеска на пояс самого глубокого зелёного цвета с длинной кисточкой такого же оттенка. Зато заколка нарочито простой формы, и лишь самый внимательный глаз сможет разобрать тончайшую и сложную вязь гравировки на ней. А веер… с некоторых пор Шэнь Цинцю пользовался только одним веером. Все остальные из его впечатляющей коллекции, как бы ни были прекрасны, не могли сравниться с духовным оружием. А оружие сегодня кстати, ведь струящиеся ткани с изысканной вышивкой для этого Шэня были доспехами, призванными скрыть его уродство и защитить от чужих взглядов. Словом, к выставке этот мастер готовился, как опытный воин к великой битве.       Павильон, традиционно использовавшийся на Цинцин для выставок, поэтических и музыкальных выступлений был полностью готов за несколько часов до назначенного времени. Сейчас он был прекрасен в своей безлюдной тишине и безмолвном покое. Шэнь Цинцю медленно обошёл огромный зал, разделённый колоннами и шёлковыми занавесами на небольшие уютные закутки, не позволяющие зрителям скапливаться — созерцание красоты не терпит шумного обсуждения и праздных толп. Конечно, занавески можно было легко отодвинуть и пройти в любую сторону, но лишь следуя узкими проходами, можно было понять замысел выставки. Да и то — не каждому. Шэнь Цинцю оглядел все картины в последний раз и почувствовал, как пересохло в горле. Пожалуй, он даже немного понял в этот момент некоторых заклинателей, предпочитавших таскать в рукавах цянкунь с полными кувшинчиками. Сам он сейчас за глоток не то что чаю — воды — согласился бы даже на общение с главой Юэ. Скрыв за веером пересохшие губы, мастер Шэнь величественно кивнул Мин Фаню, давая знак к открытию.       Первая пара палочек благовония с начала выставки слилась для мастера Шэня в однородный гул и мешанину цветов. Суетливая толпа душила, лишала воздуха и спокойствия. В какой-то момент рядом оказался Юэ Цинъюань. Возможно, он даже что-то говорил. Возможно, этот Шэнь ему даже ответил. Шея болела от постоянных формальных поклонов, которыми он приветствовал глав и учителей других пиков, а язык — от завязших на зубах официальных слов пустопорожней болтовни. Какое счастье, что гостей со стороны не предвиделось. Ученики маленькими группками сновали туда-сюда, почтительно кланялись издали, но на них уже можно было не обращать внимания. Сердце ныло, словно из него вытягивали тонкую невидимую нить. Дождавшись приличествующего момента, Шэнь Цинцю тихо отступил за ряды шёлковых занавесок. Он ходил, намеренно не придерживаясь задуманного пути, кивал встречным, снисходительно выслушивал льстивые комплименты. Юэ Цинъюань всё так же безмолвной тенью следовал по пятам. Сил прогнать его не было. Желания, что удивительно, тоже.       В какой-то момент Шэнь Цинцю заметил, что уже некоторое время за его плечом никого нет. Он остановился и оглянулся в поисках большой фигуры, закутанной в чёрное с серебром. Юэ Цинъюань напряжённо вглядывался в ту сторону, где находился портрет Лю Цингэ. Вот только отсюда глава школы не мог его увидеть. Ведомый любопытством, Шэнь подошёл ближе и проследил за взглядом главы. Тот не отрываясь смотрел на девушку в вуали, прикрывающей нижнюю часть лица, и в лиловых одеждах пика Сяньшу. Этот Шэнь узнал личную ученицу Ци Цинци и её самый прекрасный цветок — Лю Минъянь. Рядом с ней с растерянным видом стоял необычайной красоты юноша в белой форме пика Байчжань. Парочка явно дошла до портрета и сейчас смотрела на него: юноша удивлённо, а девушка — прижав к вуали руки. Внезапно она упала на колени, и оба заклинателя поспешили к ней. Лю Минъянь рыдала, глядя на портрет. Когда юноша попробовал её аккуратно поднять за локоть, девушка вырвалась и рванулась к портрету, крича сквозь слёзы. — Мин-гэ! Мин-гэ!       Юэ Цинъюань замер на середине шага и тоже уставился на портрет. С его лица стекли краски, а с губ слетело тихое: «Лю-шиди…».       Да что здесь происходит?!