Глупая русалка

      Мин Фань почтительно поклонился и несколько неуверенно доложил о просьбе главной ученицы Сяншу Лю Минъянь об аудиенции. Шэнь Цинцю медленно раскрыл Чжень Чжумэг и прикрыл им губы. Мин Фань продолжал покорно гнуться. Он хорошо знал, как учитель не любит пускать посторонних в свою хижину, но и принимать чужую ученицу снаружи было не слишком уместно. — Пусть войдёт, — наконец проронил мастер Шэнь.       Мин Фаня словно затянуло сквозняком за дверь, а через пару мгновений в дверях в изящном поклоне застыла точёная девичья фигурка в лиловых одеяниях. — Эта ученица приветствует шибо Шэня, — голос девушки звучал почтительно, но с достоинством, — и умоляет шибо о великой милости.       Лю Минъянь выдержала паузу, и этому Шэню пришлось уточнить: о чём именно его просят. Медленные взмахи веером помогали унять раздражение. Невозмутимо глядя поверх шипастого края, Цинцю искал черты сходства с Лю Цингэ. Пока их было не так, чтобы слишком много. Особенно с учётом вуали. — Позволит ли глава Тихого пика взглянуть на портрет брата?       Этот Шэнь оценил выбор слов. Лю Минъянь обращалась к нему как к творцу, выражала максимум уважения, совершенно не упоминала себя, словно недостойную малейшей милости, но взывала к родственным чувствам. Тонко и так по-женски. Этот Шэнь никогда не мог отказать женщине, как бы грубо она ни просила. А уж отказать Лю Минъянь… особенно после взгляда в её большие серые глаза в обрамлении густых ресниц. Только родинки не хватало.       Портрет Лю Цингэ в белых одеяниях воина вернулся в Бамбуковую хижину сразу же после скандальной выставки, поэтому не пришлось вести деву Лю далеко. Оставив девушку перед портретом, Шэнь Цинцю деликатно покинул собственный дом.       За дверью он обнаружил беспечно болтающих юношей. Впрочем, при его появлении Мин Фань мгновенно натянул на лицо подобающее выражение и почтительно склонил голову. Ученик в одеждах Байчжаня почтительно свёл руки перед собой и тоже поклонился, не отстав от Мин Фаня ни на миг. Шэнь Цинцю узнал красивое лицо и неожиданно мягкие для мужчины волосы. Этот юноша был с Лю Минъянь на выставке. Хватило же наглости заявиться вслед за ней и сюда. Впрочем, чего ещё ждать от Байчжаня?.. — Этот Ло Бинхэ приветствует шибо Шэня, — бодро отрапортовал мальчишка и поднял глаза. Зверёныш. Полгода назад этот Шэнь возненавидел бы счастливчика, который получил сразу и прекрасную внешность, и выдающиеся способности, и своевременное обучение, и симпатию первой красавицы следующего поколения. А сейчас лишь испытывал смутную неприязнь и некоторое злорадство: Лю Цингэ был намного красивее. Русал был красивее всех, и даже этот юный выскочка не мог потягаться с ним.       За спиной тихо скрипнула дверь: дева Лю не стала доставлять неудобства, заставляя этого мастера ждать за порогом собственного дома. Прошелестев благодарности, она поклонилась и попросила разрешения удалиться. Зверёныш ушёл вместе с ней.       Шэнь Цинцю проводил пару нечитаемым взглядом и повернулся к Мин Фаню. Рука зудела огреть этого паршивца веером по макушке. — Каждому человеку необходим предмет восхищения, — проронил этот мастер, глядя, как неловко приподнялись по-юношески угловатые плечи. — Однако, Мин Фань, именно адепты пика Цинзин должны быть объектом восхищения всех на Цанцюн. Даже Цюндин должен восхищаться Тихим пиком. Приказывать и восхищаться. Что же говорить о младших пиках? — Этот Мин Фань понял учителя и благодарит за науку, — мальчишка склонился в пояс. — Каждому необходим предмет восхищения, — повторил Шэнь Цинцю. — Даже этому мастеру. Скажи, кем восхищается твой учитель.       Мин Фань застыл, тяжело сглотнул и попытался скрыть дрожь в пальцах. — Этот ученик не смеет… — Ответь. — Этот глупый ученик… не знает.       Шэнь Цинцю удовлетворённо кивнул. — Вот именно.       Мин Фань робко поднял глаза, плечи его чуть расправились, но он всё ещё оставался согнутым в поклоне. — Теперь понял?       Мин Фань моргнул, выпрямился и снова склонился в поклоне, но теперь почтительном, а не испуганном. — Этот ученик благодарит за науку!       Шэнь Цинцю отослал главного ученика небрежным взмахом веера и вернулся в хижину. Лю Минъянь подала неплохую идею: портрет Лю Цингэ вполне стоил того, чтобы полюбоваться им ещё раз — перед тем, как заняться многочисленными делами. Пожалуй, часть из них, связанных с подготовкой к Собранию Бессмертных, следует перепоручить Мин Фаню, раз у него столько времени, что заводит друзей на других пиках.       Ближе к вечеру смотреть на портрет русалки стало сложнее. Сам портрет, конечно, нисколько не изменился к тому времени, но воспоминания о последнем сне становились всё ярче. Встречаться с Лю Цингэ после того, как так бесстыдно… бесстыдно… бесстыдничал, казалось несколько неуместным. В голову лезли дурацкие мысли: например, что сегодня вечером стоит оставить веер на столе. Или о том, что Лю Цингэ и сам может заснуть подальше от жемчужины. Или, наоборот, русалка может захотеть продолжения этого… бесстыдства. Да, Лю Цингэ не был похож на человека, не был и однозначно мужчиной, учитывая природу русалок, но всё же… если он… если у него те же желания, что и у большинства мужчин, то этот Шэнь… не вынесет разочарования. И просто не вынесет.       Шэнь Цинцю метался по хижине, пока случайно не зацепился взглядом за коробку из-под османтусовых пирожных. Юэ-гэ по-прежнему баловал его сладостями, но уже не так навязчиво. Мысли о Юэ-гэ внезапно успокоили. Второй раз ждать этот Шэнь никого не будет, но и сам не будет заставлять ждать себя. Решительно сжав веер в кулаке так, что тонкие косточки плавника впились в ладонь, Шэнь чеканным шагом прошёл к кровати. Не давая себе времени передумать, уложил веер рядом с подушкой, скинул одеяния цвета цин и, оставшись в нижних одеждах, улёгся в постель. Крепко зажмурившись, он попытался уснуть. Удалось это сделать не сразу.       Лю Цингэ с расслабленным лицом сидел на песчаном берегу — обычном месте их встреч. На том самом берегу, где… Шэнь прикрылся веером, оглядывая сидящую на хвосте русалку. Именно так Лю Цингэ садился каждый раз до того, как они спели вместе. А потом его позы были с каждым разом всё раскованнее и свободнее. Вчера вообще лежал на берегу, разметав волосы по песку. А сегодня — нате вам! Сидит, как примерный ученик, только что руки на хвосте не сложил. Прикрывая те самые мелкие чешуйки, что каждый раз трепетали, стоило Лю Цингэ увидеть этого Шэня. Сейчас они, к слову, были неподвижны. А ещё ушные перепонки предательски белели. Шэнь выдохнул и медленно опустил веер, показывая расслабленные уголки губ. Лицо Лю Цингэ смягчилось. Вот ведь притворщик! А то этот Шэнь не знает, что русалке не нужно смотреть на него, чтобы чуять его настроение!       Стоп.       Они же сейчас во сне? И они оба достаточно хорошо умели управлять им благодаря совершенствованию. Если так, то… возможно, всего лишь возможно, этот Шэнь тоже мог попробовать… коснуться эмоций своей русалки.       Словно в ответ на эту мысль края разума коснулась серебристая робость, а затем плечи и спину, словно пушистым меховым покрывалом, окутала нежность, согревая восхищением и желанием защитить. Лю Цингэ… любовался им, а в его сердце не было и тени грязного желания обладать. А ещё, судя по тому, как расслабленно развернулись ушные перепонки, мало-помалу возвращающие себе прозрачность, русал почувствовал вторжение в свои чувства. Бесцеремонная разнузданность собственной выходки опалила щёки стыдом. Этот Шэнь даже не спросил разрешения, прежде чем… — Почему ты снова закрылся? — Лю Цингэ досадливо поморщился.       Вот как? Закрылся. Значит, Лю Цингэ считает, что этот Шэнь не полез грязными ручонками ему в душу, а открылся… — Давай ещё так? — попросил русал.       Лю Цингэ редко просил. Как бы вообще не впервые. И Шэнь, преодолевая смущение, снова потянулся к чувствам своей родственной души. Лю Цингэ был прав: между ними не было приветствий и извинений, долгов и границ. Правда, принять это так же легко, как русалка, Шэню до сих пор не удавалось.       Снова почувствовав себя в коконе нежности, восхищения и искренности, Шэнь подошёл ближе и сел рядом. Слов нет, но они не нужны. Можно вот так сидеть рядом, чувствуя, как бережно из его души волной тепла вымывает тревогу и недоверие. Лю Цингэ едва заметно улыбнулся и сдул прядь, упавшую на лицо. Шэнь Цинцю извлёк из воздуха гребень и потянулся к черноволосой макушке. Когда души связаны вот так, то ничего объяснять не нужно. Лю Цингэ впервые с момента их знакомства повернулся спиной, подставляя голову под руки. Шэнь улыбнулся, вспоминая, как Лю Цингэ крутился на огрызке скалы, не давая залететь себе за спину. И как радовался, когда он сам включился в эту игру и тоже вертелся на мече, держась лицом к лицу. Только такой слепец, как он, мог не разгадать в этом действии ритуальный танец. А теперь сидит за спиной своей русалки и бережно разбирает длинные шелковистые пряди. Лю Цингэ почти урчит и старательно не двигается.       Собрав волосы русалки в высокий хвост, как на портрете, Цинцю извлекает из ткани сна белоснежную ленту и завязывает её в причёску. Призывает перед Лю Цингэ большое бронзовое зеркало и любуется открытой шеей с рядами жаберных щелей, безупречной линией плеч и восторженным выражением на миловидном лице, отражающимся в желтоватой поверхности. Лю Цингэ слегка склоняет голову на бок, а затем на другой. Хвост послушно мотается перед носом этого Шэня, скрывая и открывая белоснежную шею. Прижаться бы щекой к этой шее, провести носом вдоль щелей и коснуться губами плеча…       Нет! Он не станет снова… — Зачем ты снова закрываешь себя? — Лю Цингэ смотрит через плечо грозовым взглядом, и нет в глазах его ни упрёка, ни недовольства. Только непонимание и что-то, отдалёно напоминающее сочувствие. — Разве ты не чувствуешь моё настроение всё время? — Конечно, чувствую, — русал моргает. — Сейчас тоже. Но ты-то больше не чувствуешь. Это ж как ослепнуть. Зачем добровольно закрываться?       То есть… он хочет… чтобы этот Шэнь читал его душу? Слово «бесстыдство» разваливается на ничего не значащие чёрточки. Потому что нет. Нет в Лю Цингэ ничего бесстыдного. — Поплыли?       Лю Цингэ смотрит в глаза, и Шэнь Цинцю снова видит своё отражение.