Глупая русалка

      Шэнь Цинцю нетерпеливо смотрел на спящего на мелководье Лю Цингэ. Оказывается, русалки могут засыпать по собственному желанию почти мгновенно. Сон их при этом крепок, но чуток. Они могут спать как несколько мгновений, так и большой час. Впрочем, русалки, развившие золотое ядро, могли не спать и полгода. Спать же так, как люди — треть суток за раз — ни одна из них не стала бы. Океан не прощал подобной беспечности. И вот теперь по просьбе этого Шэня Лю Цингэ засыпал уже в третий раз с тех пор, как солнце скрылось под водой. Шансов, что после всего безобразия, в которое превратилось Собрание Бессмертных, Юэ Цинъюань пойдёт спать, были невысоки, но этот Шэнь просто не мог не пытаться связаться с Юэ-гэ.       Лю Цингэ открыл глаза и поднялся из воды. Коротко взглянув из-под длинных ресниц, мотнул головой. Шэнь сжал руку в кулак в бесплотной попытке схватиться за Чжень Чжумэг. — Этот мастер не слишком удивлён.       Лю Цингэ склонил голову на бок и ничего не сказал. Порой его молчаливость была истинным благом. Ничто не злило Шэнь Цинцю сильнее, чем пустые слова. — Лю Цингэ говорил, что можно обратить человека в русалку. Но где мы возьмём ещё одну? — Зачем? — русалка смотрел по-рыбьи круглыми глазами. — И не человека, а заклинателя. Без золотого ядра никто не переживёт обращение. — Но ведь тогда русалка Мобэй-цзюня погибла. — Я убил её, — кивнул Лю Цингэ, — хоть и не помню этого. Но тогда она не пыталась меня обратить, только убить, чтобы спасти принца. Просто не смогла. В том, что я стал собой, её заслуги нет. — И как тогда… Юэ-гэ… — Он должен согласиться доверить русалке свою жизнь и умереть под водой. Я могу ему помочь, если ты хочешь.       Лю Цингэ смотрел прямо и твёрдо, но Шэнь Цинцю кожей чуял его недовольство. — А ты не хочешь. — Зачем мне хотеть его? — русалка фыркнул и отвернулся, складывая руки на груди. Не было нужды спрашивать, кого хотел бы обратить Лю Цингэ.       Так.       Стоп. — А меня, значит, хочешь? — Шэню очень не хватало Чжень Чжумэга. — Превратить. — С первой встречи, — не стал отпираться белый, как чистый лист бумаги, наивный идиот.       И чего, спрашивается, молчал? — Шэнь Цинцю любит вещи и всякие сухопутные глупости, — ответил на незаданный вопрос русал.       Кажется, кто-то совершенно бесстыдным образом читает чужие мысли. — Только если ты сам позволяешь, — Лю Цингэ сложил руки на груди. — И ты сам можешь слышать меня.       Шэнь Цинцю злится. Злится на себя — за то, что не может удержать эмоции; на Цингэ — за то, что не позвал; на Ци-гэ — за то, что вместо восстановления и сна тот сейчас улаживает проблемы; на старого мастера Золотого дворца, из-за которого все эти проблемы и возникли; на Мобэя, который не смог довести свою месть до конца… и ловит за хвостик юркую мысль. Цингэ неуловимо подбирается всем телом, и Цинцю понимает, что мысль дельная, а значит…       — Цингэ, а хочешь, этот мастер снова сделает Мобей-цзюня твоим должником?       Русалку не слишком беспокоит месть старому золочёному негодяю, но Цинцю, помнится, собирался его «отблагодарить» вместо Цингэ и причин отказывать не видит, да и смотреть не хочет. А кроме того, из-за кого, скажите на милость, Ци-гэ вынужден был обнажить свой меч? Счёт к старику такой, что всего золота Хуань-хуа не хватит. А главное — у Ци-гэ появится время на восстановление.       Цингэ смотрит прямо в глаза и улыбается, обнажая острые зубы. Цинцю очень хочет провести по ним языком. В следующий миг панцирь старого бога упирается ему в затылок, а губ касается тёплое и мягкое. Цинцю стонет и открывает рот, но глупый Цингэ не спешит запускать внутрь свой длинный и подвижный язык. Тогда Цинцю делает то, что хотел. Теперь стонет его прекрасная и такая глупая русалка. Цинцю переворачивается, подминая такого послушного Лю Цингэ, в последний раз проводит языком по опасно-острым зубам и с неохотой отстраняется. Ему стыдно наслаждаться тогда, когда Ци-гэ вынужден решать проблемы в одиночку, да ещё и осознавая, что Сяо Цзю знает о его разрушенном совершенстве и злится. — Ты слишком добрый, — говорит зацелованными губами прижатый к панцирю Лю Цингэ.       И этот Шэнь знает его уже достаточно хорошо, чтобы уловить тоску в красивом голосе. — Старый маразматик с тобой не согласится, — многообещающе улыбается Шэнь. — Пора дать ему для этого достойный повод. Зови Мобэя, этот мастер поможет ему отомстить.       Мобэй-цзэнь и в самом деле явился раньше, чем Ци-гэ изволил уснуть. Цингэ сидел рядом и держал этого мастера за руку, не давая повелителю ледяных глубин проникнуть в мысли человека. Ну, конечно же, русалки могли не только читать мысли, но и скрывать их. Просто одна конкретная русалка не видела смысла скрывать свои от этого заклинателя, вот и не возникало подобного разговора. — Этот мастер уже понял, что Мобэй-цзюнь никогда не видел старого главу лично, а просто уловил его образ из мыслей охотников, выполнявших приказ. Иначе бы Мобэй-цзюнь давно бы открыл портал к своему кровнику сам, не устраивая побоище на Собрании бессмертных. Этот мастер знает, как выглядит враг Мобэй-цзюня, знает очень много о Золотом дворце и сам бывал в нём. Этот мастер склонен поделиться своими знаниями.       Гуево не хватало Чжень Чжумэга, но белая ладонь в руке давала гораздо больше сил и уверенности. Лицо и взгляд Мобэя непроницаемы настолько, что этому мастеру казалось, будто у того и вовсе нет эмоций и даже соответствующих мышц. — Какая щедрость, — без выражения говорит морская тварь.       В ответ этот Шэнь лишь приподнимает руку, в которой сжимает сильные пальцы с перепонками. Мобэй прикрывает глаза. Когда поперечные зрачки скрыты длинными ресницами, это лицо становится почти отталкивающе красивым в своём подобии человеческому. Шэнь невольно ищет нежность, которую его шиди с привычкой прикидываться мёртвым разглядел из кустов. Разумеется, он ничего не находит. — Я не могу оценить знания до того, как получу их, — Мобэй наконец-то открывает глаза.       Интересно, все морские твари настолько прямолинейны или это только Шэню так везёт? — Хорошо.       Шэнь выпускает руку Лю Цингэ и думает о старом главе, вспоминает лживое лицо с благообразной бородкой и свой последний визит в Золотой дворец, уделяя особое внимание прудам и фонтанам, в которые Мобэй сможет подкинуть через свои порталы каких-нибудь мальков-шпионов или что там у него в глубинах водится. Вспоминает то, что рассказывал ему Шан Цинхуа, который влез в каждую не законопаченную щель дворца, пока он сам искал информацию о русалках. Среди вороха слов были и полезные знания о закоулках дворца. — Этого должно хватить, — Шэнь снова смыкает пальцы на ладони Лю Цингэ.       Мобэй выглядит неожиданно задумчивым. Похоже, эмоции у него всё же имеются, как и соответствующие мышцы. Морская тварь медленно и величественно кивает. — Но у этого мастера условие, — Шэнь не отводит взгляда и вздёргивает подбородок. — Мобэй-цзюнь выжидал достаточно, поэтому старый глава не должен жить лишнее мгновение.       Мобэй смотрит на сцепленные руки заклинателя и русалки, голубоватые красиво очерченные губы изгибаются в кривоватой улыбке. — Ясно.       Повелитель ледяных глубин исчезает в чёрном пятне. Кажется, этот Шэнь привык к полному отсутствию манер у морских демонов. Во всяком случае, он ничуть не раздражён. А вот Лю Цингэ, кажется, чем-то недоволен. Этот Шэнь сам не понимает, почему берёт пальцами упрямый подбородок и вовлекает свою русалку в долгий и совершенно неприличный поцелуй. Губы Лю Цингэ такие мягкие и сладкие…       Небо над старым богом темнее порталов Мобэя и покрыто россыпью звёзд. Шэнь Цинцю уже и не помнит, когда в последний раз смотрел на них вот так, лёжа на спине и никуда не торопясь. Рядом спит Лю Цингэ, проверяя, нет ли связи с Юэ-гэ. Если Мобэй уже убил старого маразматика, то хлопот у Ци-гэ станет не в пример меньше, но совершенно других. Передел власти — штука хлопотная, а Золотой дворец всё-таки четвёртый в списке величайших школ. Впрочем, сейчас важнее подготовить следующее поколение Цанцюна, чтобы ускорить уход Юэ-гэ. Тогда и этому Шэню вознесение не особо будет нужно, можно тоже уйти не на небеса, а в океан. — А зачем тебе вообще ждать смены поколений глав?       Цингэ проснулся, пока этот Шэнь блуждал взглядом между звёзд, а мыслями — между мирами. — Мой ученик пока ещё совершенная бестолочь, — с сожалением произносит Шэнь и поворачивает голову к собеседнику.       Цингэ лежит на боку, повернувшись к Шэню, и лунный свет, словно лучшее из украшений, превращает и без того прекрасное лицо в волшебную грезу. Шэнь смотрит и не может насмотреться. Какой же красивый… — Хотя возможно, что моё исчезновение поторопит его, да и остальных глав тоже.       Надежды мало. Поколение Цин довольно молодое по меркам бессмертных мастеров. Но стоит ли этому Шэню ждать их всех? Интересно, это его мысль или глупой русалки. — Твоя, — отвечает Цингэ, не дожидаясь вопроса. — И я рад.       Перепонка единственного видимого уха жемчужно-белая в лунном свете. — Расскажи мне, как ты обратишь меня, — просит Шэнь, потому что хватит с него неизвестности. — Я увлеку тебя на глубину, — пальцы с перламутровыми когтями невесомо ложатся на губы Цинцю, — а затем выпью твоё дыхание. Будет больно. Ты умрёшь в моих объятиях и возродишься в них же. Всё, что тебе нужно будет делать, — верить мне. Если ты усомнишься хоть на миг — умрёшь. — Ты поэтому не предлагал мне раньше? — Нет, — Цингэ прикрывает глаза, и его ресницы расчерчивают скулы чернильными тенями. — Ты не умеешь колебаться. Доверять, правда, тоже не очень. Но мне ты веришь, я же чувствую.       Научишься тут доверять, когда даже Юэ-гэ годами врал, целыми десятилетиями. Но Лю Цингэ был слишком глуп, чтобы врать. — Эй! — Лю Цингэ тычет острым когтем под рёбра. — Люблю, когда ты дуешься, — невольно признаётся Цинцю. И отворачивает горящее лицо. Глупость Цингэ заразительна! Это он виноват! — Люблю всегда, — тихо шепчет глупый-преглупый, самый глупый Цингэ прямо в затылок.       В груди так больно, что Цинцю больше не может вдохнуть. — Забери моё дыхание, — просит он, не делая и попытки скрыть эту боль.       Вода рядом со старым богом пронизана его же теплом и ци. Это лучшее место для рождения. Объятия Цингэ ещё теплее. Его взгляд серьёзный и серебряный, и Цинцю не отводит свой, пока прекрасное лицо медленно приближается к нему. Губы Цингэ горячие, мягкие и нежные-нежные. Цинцю требуется несколько мгновений, чтобы расслабить внезапно окаменевшие плечи, но едва он опускает их, его рта касается тёплый, почти горячий язык. Мягкий-мягкий. Цинцю невольно приоткрывает губы, впуская его внутрь. Тот проникает в рот медленно-медленно. Горячий, такой горячий, что живущие под кожей мурашки просыпаются и всей толпой бегут вниз. Руки с перепонками скользят по коже вслед за ними, вжимая в твёрдое тело. Нечеловеческое тело. Кажется, вода между ними сейчас закипит. Обжигающие руки сжимают его так крепко, надёжно, что Шэнь выдыхает и обмякает в них. Протяжный стон на долгий миг расширяет горло и проникает в Цингэ. Руки неуверенно касаются чешуйчатых бёдер, робко оглаживают. Цинцю никогда не касался чужих бёдер. Под пальцами твёрдая, плотная чешуя, такая гладкая, но не скользкая, такая ровная-ровная, но совершенно не острая. Цинцю оглаживает её и чувствует, как мелко вибрирует весь Лю Цингэ. Это странно, но он слышит под водой. Слышит протяжный низкий звук, словно дрожит огромная, толстая струна, толще, чем целый гуцинь. И в этот миг он чувствует, что делает последний выдох. На язык тонкой-тонкой струйкой льётся вода. Солёная, горькая и прохладная. Он чувствует, как мгновенно стискивается горло, стоит воде коснуться внутренних стенок. Пальцы сами вонзаются в чешую, Цинцю до боли зажмуривается и пытается расслабить горло. Вода заполняет его целиком, хотя казалось бы — такая тонкая струйка. Но Шэнь полон, весь полон этой водой. Она распирает изнутри, давит, и только горячие руки на спине, только тёплая грудь, в которую он вжат, только чужие губы — единственно реальные — разгоняют всю эту боль, стискивают её в кольцо, которое вдавливается внутрь, сжимается до маленькой, но очень тяжёлой жемчужины. А потом… потом вдруг становится жарко, холодно, снова жарко. Вода теряет температуру, словно исчезает, и Цинцю парит в нигде.       В горле печёт, что-то щёлкает, и одежда вдруг становится чудовищно неудобной. Она мешает, и Лю Цингэ со звериной силой рвёт все слои шелков, срывает их и отбрасывает прочь. Цинцю выскальзывает из них, словно бабочка из кокона. Эти тряпки никогда не казались ему настолько чужеродными и мёртвыми. Цинцю вдыхает полной грудью, открывает глаза и смотрит на Лю Цингэ. Внутри зарождается песня и рвётся наружу.       Цинцю открывает рот и выпускает её на волю.