boys like you

      — Шеф хочет тебя видеть.              Соединённые пальцы волосатой руки резко стучат по столу Чонгука. То, что на нём вообще нашлось для этого свободное место, — чудо, не иначе. Деревянная поверхность завалена досье с торчащими листками, некоторые из которых пожелтели от кофейных колец и жирных капелек рамена. Боковым зрением он замечает, как шатается, грозясь в любую секунду рухнуть, от балды состряпанная башенка из скотча, ручек и прочей канцелярии.              Чонгук лишь отворачивается в сторону и ворчит.              В ответ он получает раздражённый вздох.              — Чон! Я к тебе обращаюсь, алё. Шеф вызывает тебя к себе.              Рапорт сам себя не напишет, а у Чонгука и так времени в обрез. Он окидывает офицера Хвана самым презрительным взглядом, на который только способен. Это сама по себе уже половина ответа. Чонгук напрягает глаза, и его недовольство прерывается серией частых морганий. Он поворачивает голову в сторону часов и понимает, почему: проработал без перерыва в общей сложности двадцать один час.              — Шуруй! — настаивает на своём офицер Хван, выпучив глаза.              Это тоже не особо помогает. Приказ о переводе пришёл только на прошлой неделе, так что формально шеф Пак не очень-то и шеф. Может и подождать. А вот рапорт — нет. СМИ буквально из кожи вон лезут, чтобы выудить хоть какую-то информацию, ведь это крупнейшее дело о наркотиках за последнее десятилетие.              Чонгук берёт ручку.              Она махом вылетает из его руки и звонко падает на пол. Чонгук следит взглядом за тем, как она закатывается под древний шкаф, в котором, как он знает, пауков больше, чем документов.              — Ты чёртов сукин сын. Это была моя любимая ручка.              Офицер Хван съёживается в порыве сожаления, а потом, видимо, вспоминает о важном деле, из-за которого он вообще оказался у стола Чонгука.              — Тогда купи, блять, другую. Шеф попросил позвать тебя, и ты прямо сейчас должен быть там.              И он заканчивает, скрестив дряблые руки на пузатом животе.              При всём своём терпении, Чонгук не может смириться с дыханием коллеги-идиота у себя над душой. С шумным скрежетом он отодвигает стул и захлопывает отчёт, над которым трудился.              — Жополиз, — бормочет Чонгук себе под нос, огибая стол и задевая плечом стоящего офицера. Он слышит, как тот растерянно отплёвывается полусформированными ругательствами. Одно только представление его уродливой рожи значительно поднимает Чонгуку настроение.              Правда, длится это недолго.              У двери начальника Чонгук расправляет плечи и прочищает горло. Он уже подумывает о том, чтобы с ноги ворваться внутрь, но не решается. В итоге, тихо-мирно стучит и ждёт разрешения войти.              Шеф Пак сидит за своим большим монитором, но отодвигается в сторону, когда Чонгук переступает порог. Это худощавый мужчина с седыми короткострижеными волосами, в идеально отутюженной форме. В своё время — до того, как он взлетел по карьерной лестнице и уютненько уселся в кресле начальника — он был известен, как суровый полицейский. С годами характер стал мягче, и Чонгук подозревает, что во многом это связано с небольшим херувимом в рамке, стоящем на столе.              — А, Чонгук. Проходи, садись.              — Пожалуй, откажусь, сэр. Есть ещё работа, которую нужно доделать, и я бы предпочёл не затягивать, — хмурится он.              — Ты превращаешься в трудоголика. Когда вообще в последний раз спал нормально? Или ел здоровую пищу? И ты только посмотри на эту щетину…              — Сэр, — сквозь зубы процедил Чонгук. — Я нахожусь прямо в середине отчёта, который, по моему искреннему убеждению, имеет куда больший приоритет. Вижу, что вам нечего сказать по существу, поэтому удаляюсь.              — Чонгук, твоя мать…              Чон было направился к двери, как резко обернулся при этих словах.              — Она не моя мать.              — Но я твой отец, и ты будешь слушать меня, — рявкнул тот. — Сядь, Чонгук, — продолжил он тем же тоном.              С каждым шагом, ноги будто наливаются свинцом. Вблизи от мужчины пахнет каким-то детским средством, и его тошнит.              Он лениво растёкся на стуле, принимая самое безучастное выражение лица.              — Да, дорогой отец, чем я могу быть полезен тебе и твоей семье?              — Ну, для начала, перестань паясничать. Не понимаю, в чём твоя проблема, Чонгук. У тебя прекрасная мама, которая очень тебя любит, и младший брат, который души в тебе не чает. Но в ответ ты даришь им лишь горечь и обиду.              Чонгук делает вид, будто вовсе не слушает, но на самом деле он впитывает всё, как губка. Слова проникают в уши и сеют хаос в голове. Вены на висках пульсируют, а пальцы беспокойно постукивают по подлокотнику.              Не получив никакой ответной реакции, шеф Пак раздражённо вздыхает.              — Твоя мать хочет видеть тебя на субботнем ужине. Чимин тоже будет дома, и я знаю, что он с нетерпением ждёт встречи с тобой.              — В эту субботу я занят.              — Отмени все планы.              Чонгук рыпается вперёд, возражая:       — Будто я…              — Я не прошу любить их, Чонгук. Просто будь сердечнее. Она не говорит об этом, но я чувствую, что ей больно от твоего безразличия.              Чонгук усмехается. Монолог в его мыслях пронизан саркастическим презрением.              Ох, ей больно, серьёзно? Когда моя настоящая мать умирала от болезни, то ты был слишком занят, работая ночи напролёт, но как-то находил время порезвиться с её сиделкой… а как только мама умерла, так сразу женился на ней. Полагаю, эта боль меркнет в сравнении, не так ли? А когда я остался один, без матери, и оплакивал её, так ты свалил меня на тётю и ни разу не проведал. И когда я наконец-то подумал, что жизнь наладилась: появилась приличная работа, дом, как ты вдруг врываешься сюда в качестве моего босса, так ещё и имеешь, блять, наглость эмоционально шантажировать, пытаясь восстановить отношения, будто не бросал меня на годы. Думаю, это не так больно, да?              Он представляет, как скидывает все предметы со стола шефа, может, даже сбивает торшер и стулья.              Но в действительности, продолжает сидеть на месте, так как понимает, что это ничего не изменит.              Шеф Пак думает, что победил, поэтому говорит:       — Суббота, шесть часов. Оденься поприличнее, Чонгук.              Когда он возвращается к своему столу, офицер Хван самодовольно ухмыляется. Вероятно, он слышал их разговор на повышенных тонах и решил, что Чонгуку устроили разборку. Чон лишь закатывает глаза. Офицер Хван, пожалуй, самый невыносимый человек, с которым Чонгук имел несчастье встретиться. Начали службу они примерно в одно время, но Чонгук превосходит его во многих аспектах. Посему, офицер Хван — не кто иной, как обиженка-неудачник.              К тому же он уже более двух лет бегает за сыном шефа. Вот только Чимин не особо настроен уделять ему ответное внимание, всегда направляясь прямиком в кабинет отца, а затем к Чонгуку. Чонгук может с уверенностью заявить, что когда Чимин приезжал в город последний раз, то провёл все каникулы здесь, у его рабочего места. Наклонялся над столом, выгнув спину, смотря своими щенячьими глазками, светя румяными щёчками и с вожделением рассматривая руки и бёдра Чонгука, пока тот, в свою очередь, разбирался с бумагами.              Чонгук не станет врать, что внимание Чимина для него неприятно. Он может ненавидеть своего отца, мачеху и, в некоторой степени, самого Чимина, но страстный взгляд и пухлые губки вполне могут стать причиной гибели Чонгука. Особенно, когда Чимин говорит Чонгук-хён своим чуть ли не порнушным голосом: Чонгук-хён, разве я не выгляжу сегодня миленько? Чонгук-хён, что ты думаешь о моей новой причёске? Чонгук-хён, ты теперь такой большой. Чонгук-хён то, Чонгук-хён это. В такие моменты, Чонгук видит, как офицер Хван варится в бурлящем котле своей яростной ревности.              Дело в том, что весь участок не знает об их родственности. Чон с самого начала стремился поддерживать с шефом чисто профессиональные отношения. И, похоже, сам шеф Пак не проронил ни слова, хотя, возможно, это делалось для защиты собственной задницы. Непотизм — дело серьёзное. Помогает то, что Чонгук взял девичью фамилию матери.              Чонгук посмеивается, снова с головой погружаясь в работу. Что там говорил шеф Пак? Чимин с нетерпением ждёт их встречи.              Если бы только он знал.              То ни в жизнь не пригласил бы Чонгука на ужин и уж тем более, не подпустил бы его ближе, чем на сто метров к своему драгоценному мальчику.

             Суббота. До шести осталось всего ничего, и Чонгук застаёт себя под иссиня-фиолетовым небом. Этот вечер гораздо приятнее было бы провести в своём доме, на своём диване, в компании себя же.              Он нажимает на звонок и сквозь дубовую дверь слышит, как звук эхом разносится по всему особняку. Не успевает его палец отпустить кнопку, как дверь распахивается, чуть не сбивая его со ступенек. Но это не идёт ни в какое сравнение с шоком, который эффективнее может сбить с ног. В частности — вид Чимина в крошечной юбочке и рубашечке, едва достающей до пупка.              На секундочку задумался о том, а не телепортировался ли он волшебным образом в какое-то другое измерение. Да, прошли месяцы, но это не так уж и много, чтобы изменения были настолько радикальны.              — Ох, Чонгук, ты как раз вовремя! Я собирался накрывать на стол, и теперь ты можешь мне помочь.              Он притягивает Чонгука к себе, и на Чона обрушивается знакомый запах. Тот самый запах, что и на шефе, щекочет рецепторы, такой девственно чистый и по-детски нежный. Он кривится и вырывается из рук Чимина, на что младший перехватывает его за другую часть руки, прижимаясь ещё крепче. Чонгук медлит с ответными действиями, поскольку поражён тем, насколько Чимин крошечный. Чон превосходит его как в росте, так и габаритах, и это внезапное открытие слишком сильно по нему бьёт.              Чимин увлечённо рассказывает о делах школьных, прилепившись к чонгукову боку всем телом. Чонгуку нет никакого дела до школы. Он знает только то, что это одна из тех убогих академий, где ученики целый год играют в переодевания в придуманном мирке. Однако его заинтересовал выбор одежды Чимина. Подумать только, некогда суровый и строгий шеф Пак, ставивший дисциплину превыше всего, стал мягким и покладистым, позволяя своему единственному сыну расхаживать в этом подобии юбки.              На мгновение Чонгук проникся восхищением к Чимину. К его упрямой натуре — во-первых, и его телу — во-вторых.              Он отступает назад и следует за младшим.              Его длиннющие ноги стройные, подтянутые, приятного медово-коричневого цвета и такие шелковисто-гладкие на вид. Их едва прикрывает плиссированная юбка. С каждым шагом, ткань покачивается и вздёргивается.              Сердце Чонгука бешено колотится о грудную клетку, в ушах бьётся пульс, а в мыслях нет ничего, кроме безупречной кожи. Кожи Чимина. Голова кипит, желудок сводит. Время замедляется для него и только для него. Он молит всех Богов о дуновении ветра и не осмеливается моргнуть лишний раз. И наконец, они над ним смиловались. Чонгук видит линию перехода ляжек в пышные ягодицы. Он резко выдыхает всё напряжение из своего тела, а затем с запозданием понимает, что трусики Чимина, должно быть, такие же крошечные, как и юбка.              И его снова окатывает волной жара.              Чимин оглядывается через плечо и снова прижимается к Чонгуку. Его пушистые, мягкие волосы слегка касаются линии челюсти Чонгука, когда младший поднимает на него взгляд.              Его щёки покрыты очаровательным розовым румянцем, а губы на тон розовее. Маленькие стразы мерцают во внутренних уголках глаз.              Он готовился.              Маленький негодник.              — Чонгук, я так соскучился по тебе. В школе, конечно, весело, но быть рядом с хёном мне нравится больше! Хён по мне тоже скучал?              Чонгук переводит взгляд вперёд, его лицо не выражает ничего.              — Нет.              — Ах, Чонгук-хён, — обиженно скулит младший. — Хён иногда бывает таким злым. Но я знаю, что у него доброе сердце, — он поднимается на носочки, извиваясь, как змея, и шепчет Чонгуку на ухо, едва касаясь губами. — Хён скучал по мне, да? Скажи правду.              Он отстраняется, и задевает ногами чонгукову, прижимаясь пахом к твёрдым мышцам бедра мужчины.              — Ходи нормально, — упрекает Чонгук. Делает паузу, а после продолжает, когда видит, что Чимин не обращает на замечание никакого внимания. — Или упадёшь, выставив себя дураком. Выбирай.              Чимин усмехается и опускается на пятки. Чонгук впечатлён его изяществом. Видимо, это та самая дорогая школьная программа, которая утончённость ценит выше здравого смысла. Мальчик порхает, как бабочка. И, должно быть, жалит, как пчела.              По прибытии на кухню, он замечает, что Чимин уже наполовину справился со своей задачей. Стол был не менее двух с половиной метров в длину. Вероятно, ещё одна заморочка богатых. Мраморный стол накрыт с обоих концов, а по середине, обособленно от остальных, стоят ещё две тарелки.              Чонгук приподнимает бровь и, заметив его пристальный взгляд, Чимин смущённо улыбается и уходит, дабы закончить работу. Ранее он просил Чонгука о помощи, но, похоже, передумал. Его робость говорит сама за себя. Чонгук облокачивается на стену, упираясь в неё правой ногой. Он прекрасно осведомлён о своей привлекательности и, более того, о притягательности непринуждённого высокомерия. И Чонгук вполне настроен поиздеваться.              Со своего места Чон отлично видит, как Чимин носится по комнате в своей жёлтой юбочке. Он вытаскивает столовые приборы из нержавеющей стали: вилки, ложки, ножи, каждый из которых обдаёт дыханием и протирает тканевой салфеткой, раскладывая на столе после.              Время от времени мальчик поднимает голову и смотрит на Чонгука, но, встречая ответный пристальный взгляд, краснеет и убегает в другой угол. Изгибается здесь и вытягивается там. Снова ловит взгляд Чонгука, и его румянец уже плавно перетекает на шею. Он вытирает ладони об юбку, из-за чего она слегка задирается на бёдрах. Спереди складки ткани хоть как-то прикрывают, в то время как сзади полуобнажённая кожа встречается с ласкающими дуновениями ветерка.              Чон понимает, что тот хочет его завлечь, и у него это отлично получается, потому что Чонгук никак не может заставить себя отвести взгляд. Он не уверен, то ли это из-за обычного желания как-то развлечься, то ли от чрезмерного любования голой кожей. Да и, честно говоря, он не очень-то намерен заниматься сейчас самокопанием.              Всё, что его сейчас интересует — крошечный, гибкий Чимин, являющийся ярким представителем юношеского задора и зарождающейся зрелости. Чимин, который с подросткового возраста неравнодушен к Чонгуку и беззастенчиво флиртует при любом удобном случае, будто у них нет общего отца. Чонгук абсолютно холоден и трезв в отношении него, но власть, которую он имеет над этим наивным мальчишкой, отчаянно нуждающемся в обычном члене — будоражит.              Дедушкины часы заставляют его выпрямиться. Чонгук отсчитывает шесть звучных ударов. Чимин подлетает к нему и усаживает за одну из тарелок в центре стола.              Откуда-то из коридора доносится оркестр из звенящих кастрюль, шипящего масла и скрежещущего металла. В самой комнате витает аромат еды, и у Чонгука уже слюна собирается от предвкушения.              — Садись, Чонгук-хён! Пора ужинать! И, да, ты обязан попробовать пулькоги потом. Я перемешивал говядину и посыпал кунжутом, омма сказала, вышло замечательно! Чонгук, не забудь попробовать, хорошо?              Время ужина началось, думает Чонгук, пока Чимин усаживается на соседний стул настолько близко, что их локти соприкасаются.                                   Размах блюд вполне походит на королевский, поэтому Чонгук себя таковым и воображает. Чимин этому охотно способствует, преданно обслуживая и заботясь. Он поднимается со своего места, накладывая щедрые порции со всех четырёх углов стола.              Чонгук изучает начальника и его жену издалека, и видит лишь родителей, которым абсолютно плевать на странное поведение своего сына. Потому что Чимин не просто подаёт старшему еду, он украдкой показывает свои пухленькие и упругие ягодички. И теперь Чонгук с уверенностью может заявить, что попка у него такая же голая, как и в день рождения.              — Хён, тебе нравится? — невинно спрашивает Чимин, поджав полные губки.              Чонгук ковыряется в своей зелени, отвечая:       — Вот это немного безвкусно.              В конце стола госпожа Пак нервно хихикает в смущении.              — Чонгук, — предупреждающе произносит шеф Пак.              — Не преследую цели Вас обидеть, — ослепительно улыбается Чонгук в знак извинения. — Я просто очень придирчивый едок.              — Ни в коем случае, Чонгук-щи, у каждого из нас свои предпочтения. Чимин, например, обожает сыр. Он ест его со всем! — восторгается госпожа Пак. — Раньше это было молоко. Он пил его с каждым приёмом пищи! Мой милый малыш.              Чимин не обращает никакого внимания на мать, сердито дуясь в свою тарелку.              — Как это безвкусно? У хёна нет вкуса.              — Очень смело с твоей стороны, — мягко порицает Чонгук. — Но ты ещё юн и не успел отточить свои рецепторы. Опыт определяет чувства. Когда ты вырастешь, то они естественным образом разовьются, охватывая всю широту твоих приобретённых знаний. И лишь тогда ты поймёшь, что я имел в виду.              — Чонгук-щи так красноречив, что я склонна согласиться. Действительно, некоторые знания можно оценить только с возрастом. Может быть, Чонгук-щи предпочтёт тушёное кимчи? Оно очень хорошо заквашено, ещё с прошлой весны.              Чонгук хмыкает и глотает горячую жидкость. Она обжигает всё на своём пути, но Чонгуку всё равно, когда рядом сидит Чимин и смотрит на него, затаив дыхание, своими стеклянными, расширенными от восторга глазами. Несмотря на похоть, не знающую границ, мальчик излучает некую непорочность, которую Чонгук ощущает и к которой хочется прикоснуться.              Обнять. Прочувствовать. Разрушить.              — Госпожа Пак, Вы прекрасно готовите. Верно говорят, что из зрелого кимчи выходят лучшие блюда. Глубина вкуса этого бульона несравненна, безусловно, всё благодаря Вашим кулинарным способностям.              — Ох, Чонгук-щи, — женщина махнула в его сторону рукой, щедро украшенной драгоценными камнями. Её глаза светились нескрываемой радостью. Чонгук мысленно усмехнулся. Яблочко от яблоньки. Как и Чимин, она расцветает при малейшем намёке на похвалу. Дабы завершить семейное древо, Чонгук тайком поглядывает на босса и лицезреет самодовольного павлина. Они все эпически смешны.              — Чонгук-щи, так не стесняйся, угощайся ещё. Почему бы и нет… Чимин, дорогой, будь хорошим мальчиком — подай тушёного мяса.              Чимин ворчит и капризничает, но всё же старательно наполняет порцию. Он делает это очень аккуратно, ни одна капелька не замарала парчовую скатерть. После он занимает своё место и чопорно продолжает есть, старательно игнорируя благодарную улыбку Чона.              Вечер полон открытий. И Чонгук вдруг осознаёт, что ему необходимо заполучить всё внимание Чимина. В любом случае.              — Неужели, шоу уже закончилось? А я готовился к повтору.              — О чём ты, Чонгук-щи?              Тяжёлый взгляд Чонгука задерживается на покрасневших щеках Чимина, когда тот поднимает голову.              — Ни о чём, госпожа Пак, я просто говорил Чимину-щи, как мне понравились пулькоги.              — Чонгуку-щи понравились пулькоги? Чимин, должно быть, очень рад слышать это. Он суетился на кухне, тщательно следя за тем, чтобы они были идеальными.              — Это самые идеальные пулькоги, сынок, — вбрасывает Пак-старший.              Чимин вздрагивает. Если его щёки покраснеют ещё сильнее, то можно подумать, что у него открылось внутренне кровотечение.              — Хён подлый, — бормочет Чимин.              — Почему ты так говоришь?              — Потому что… потому что это правда! — он продолжает, но уже сдержаннее. — То, что я молод, не значит, что я глуп.              — И в каких же местах я подлый.              — Во… во всех.              — Хм? Например?              Чимин стекает на своём стуле всё ниже и ниже. Его лицо имеет самый глубокий оттенок багрового, который Чонгук когда-либо видел. Это притягивает. Его отец и мачеха уже ничего не могут сделать в свою пользу, но Чимин ходит по тонкой грани между нестерпимостью и принятием, презрением и любовью. Иногда Чонгук остаётся рядом и потакает ему. В другие дни хочется просто завернуть младшего во что-то и оставить в приюте для бездомных.              Сегодня Чонгук намерен нажать на все его кнопочки, включая сморщенный в данный момент носик.              — Чимин-щи, тебе нужно объясниться. Иначе, как я смогу исправить своё поведение?              — Хён, — голос немного подрагивает. — Хён… ответь честно-честно… что хён думает о моей… одежде?              Чонгук пристально оглядывает его, выдавая:       — С виду похожа на хлопок. Уверен, в этом очень комфортно.              — Хён…              — Да, Чимин-щи.              Всё стихает, лишь скрежет вилок и лязг ложек создают общий шум. Чимин жуёт свои плюшевые губы, содрогаясь от волнения, которое с каждой секундой лишь усиливается. Его веки опускаются, и Чонгук уверен, что мальчик не видит дальше своей тарелки. Он как головоломка. Робкий и дерзкий, наивный и порочный.              Чонгук позволяет ему ещё немного потомиться.              — Чонгук-щи, совсем из головы вылетело. Джэхван сказал мне, что ты целыми днями корпишь над крайним делом. Надеюсь, ты хорошо следишь за своим здоровьем. Ох, какой же скандал произошёл. Никогда бы не подумала, что политик может быть настолько коррумпирован, а по телевизору такой приятный. На самом деле мы даже встречались когда-то. Ты помнишь, Чимин? Тебе было всего шесть, так что, возможно, нет. Он был таким красивым. Мы пожали ему руку, и он был очень любезен, согласись, Чимин? Боже мой, надеюсь, он не окажется очередным наркобароном. Разве это не ужасно?              — Невероятно ужасно, — наигранно отзывается Чонгук.              — Хён такой храбрый. Должно быть, это было очень опасно, — тихо прерывает его Чимин, переполненный вселенским обожанием.              — Да, так и было.              — Хён стрелял из пистолета? Хён делал пиу-пиу-пиу, как Киану Ривз-щи в фильме «Джон Уик»?              Чонгук лишь благодаря усилию воли подавил в себе смех.              — Чимин, дорогой? — госпожа Пак опускает локти на стол. — Это ведь такой жестокий фильм, ох, надеюсь, ты не смотрел его!              — Но я был не один, я смотрел его с аппой!              — Ах, оппа, — она повернулась к мужу, перенаправляя на него своё недовольство. — Ты же знаешь, какие кошмары ему потом снятся!              За столом разворачивается бурный разговор. Чонгук откидывается на спинку, шепча Чимину:       — Такое оружие только в кино бывает. В реальности у тебя отберут лицензию, если ты просто так откроешь стрельбу. Давай даже заикаться о тюрьме не будем.              — Тюрьма! Ох, хён, тюрьмы такие ужасающие! Хён, а правда, что у заключённых… — Чимин приподнимается, опираясь ладонью на бедро Чонгука, и шепчет на ухо. Он настолько близко, что Чон ощущает его детский запах, — есть татуировки?              На этот раз Чонгук не может сдержаться, прыская от смеха. Лицо Чимина меняется быстрее, чем он плюхается обратно на своё место, сокрушённый и смущённый. Чонгук прикусывает кончик языка, чтобы не дать язвительному ответу вырваться. Меньше всего ему хочется, чтобы Чимин спрятался в свою скорлупу. Его так забавляла эта небольшая игра, которую они затеяли.              Он расстёгивает манжеты своей фланелевой рубашки и закатывает рукава. Чимин, по обычаю, загипнотизирован, и неотрывно следит за движениями, несмотря на свою кислую мину. Чон, закончив, отставляет руку в сторону, и Чимин восхищённо ахает.              — Чонгук-хён, — говорит Чимин, наконец-то осмелев и встретившись со старшим взглядом. — Это татуировка?              — Много тату.              — Хён… хён сделал их в тюрьме?              — Нет, в салоне. А что, они настолько уродливы?              Чимин энергично мотает головой, а потом осторожно перекладывает руку Чонгука на свои колени.       — Хён, можно посмотреть?              Чонгук даже не задумывается, беспечно соглашаясь. Интерес Чимина приятен, и ему нравится быть первым человеком с тату, которого младший видит. Они змеятся вверх по венистым рукам, рукав заполнен фразами и изображениями, которые идеально гармонируют между собой.              Он возвращается к еде. В то время как указательный палец Чимина водит вверх-вниз по его предплечью, прослеживая каждую линию.              Чонгук выравнивает дыхание, отсчитывая каждый вздох. Собственная реакция удивляет. Чимин совсем неопытен, а Чонгук — шлюха настолько, насколько это возможно. Целомудренное прикосновение не должно так подкосить. Тем не менее. Дрожь пробегает по позвоночнику, а низ живота теплеет. Желудок будто скручивает, а кровь в венах кипит. Чимин скользит по мурашкам на чонгуковской руке, его ладони становятся всё более и более всеобъемлющи.              — … разве это не так, Чонгук?              — Сэр? — он вскидывает голову.              — Внимательнее, Чонгук, это то, что касается твоего будущего, особенно когда у тебя появятся собственные дети. Я говорил о том, что СМИ играют важную роль в развитии и воспитании молодых умов. Ты знаешь, как…              Внизу, под столом, ладонь Чонгука прижимается к бедру Чимина. Мальчик обеими руками держится за запястье Чона, крепко сжимая и направляя вверх. Чонгук держит лицо, спокойненько попивая бульон, дабы не вызывать подозрений. Ему более чем любопытно узнать, насколько далеко готов зайти Чимин, когда оба его родителя сидят в метре по обе стороны от них.              Чимин тёплый. А ладони у Чонгука — холодные. Он чувствует, как Чимин подрагивает. Разряды тока проходят сквозь пальцы, поднимаются по руке и, спускаясь к животу, попадают прямо в твердеющий член. Запускает свободную руку в карман, оттягивая ткань. На краткую секунду он сжимает мягкость ляжки Чимина, и тот наклоняет вперёд, с его губ слетает отрывистый стон. Звук достаточно тихий, поэтому остаётся незамеченным, но Чонгуку, сидящему на расстоянии вытянутой руки, он рикошетит прямо в мозг, как своенравная пуля с выгравированным именем Чимина.              — Контроль может зайти слишком далеко. Чем крепче вожжи, тем больше они чувствуют себя загнанными в угол, и тогда поди узнай, чем они там занимаются за спинами своих родителей. Возьми, к примеру, Чунхо, ты же помнишь какой он был строгий…              Пальцы заскользили по коже вверх. Они прошли весь путь: от коленной чашечки, до места соединения с тазом. Чонгук почти чувствует этот пьянящий аромат секса, пронизывающий воздух.              — Хён, — его голос так высок, что походит на писк.              — Да, Чимин-щи.              — Хён, хён. Чонгук-хён, — шепчет Чимин, его бёдра трутся между собой. — Там, внизу… так мокро.              Чонгук поворачивается в его сторону и смотрит сверху вниз. Так непривычно слышать такие грязные слова, исходящие с этого сладкого ротика. Чимин полностью залился краской, а зрачки расширились до невообразимых размеров. Кожа лица влажно блестит, и Чонгук уверен, что это связано с внутренним жаром, а не духотой комнаты.              — И что ты хочешь, чтобы я сделал?              Младший колеблется, а затем безмолвно прижимает ладонь Чонгука к своей промежности. Пальцы Чона сгибаются, прижимаясь к коже и неохотно дразня.              — Хён, совсем чуть-чуть.              — А после чуть-чуть?              — Ещё немножко, — на выдохе отвечает Чимин.              Чонгук усмехается, но почти сразу же замолкает, сглатывая.              Кончики пальцев замирают на пизде Чимина. Она мокрая, как и говорил мальчик, а вокруг неё Чонгук чувствует грубые волоски. Он прикрывает глаза и глубоко вдыхает. Сердце уже безумно колотится, словно готовится пробить рёбра, а трусы мокнут, как у подростка.              У Чимина есть пизда. Скользкие гладкие складочки, выпуклый клитор и дырочка, обжигающая пальцы при каждом движении. Ладонь Чонгука промокла за каких-то пару секунд. Чимин пиздец какой мокрый. Его киска словно водопад, из неё вытекает неимоверно большое количество смазки. На ощупь она похожа на патоку, густая и вязкая. Чонгук потирает её между пальцев, и она растекается по коже.              — Ты не папочкин маленький мальчик, — укоризненно шепчет Чонгук. — Ты папина маленькая принцесса.              — Хм? — Чимин по-совиному моргнул.              — Папина принцесса.              — Принцесса.              — Папина, — поправляет Чон. — Скажи это.              — Папина… прин… принцесса.              Чонгук скользит по возбуждению Чимина, обводит половые губки, клитор, доходит до самой щёлочки. Он собирает влагу, растирая её повсюду, и локтём прижимает Чимина к спинке. Чонгук никогда не ласкал пизду так чутко. Воздух вокруг будто сгущается, внезапно становясь удушливым. Всё, о чём он может думать — это о том, как хочется прижаться ртом к этим складочкам и клитору, языком проникнуть глубоко в Чимина, хотя это вряд ли будет уместно, учитывая, где они находятся.              — В таких делах всегда нужно соблюдать умеренность. Отсутствие контроля так же пагубно, как и, как некоторые говорят, тоталитарный контроль. Кроме того, то, что ты можешь воспринимать как правильное и справедливое воспитание, вполне может быть неверно истолкованным убеждением, основанным на твоём собственном предвзятом опыте. Дети в наше время требуют более практического подхода…              Большой палец снова возвращается на клитор Чимина, потирает его медленными, ленивыми кругами. Мальчик выдыхает, запрокидывая голову назад; Чонгук останавливается. Чимин успевает несколько раз возбуждённо потереться о его руку, прежде чем Чонгук сжимает его бугорок, заставляя подчиниться. На его кукольном личике между бровей образуется морщинка, а глаза отчаянно расширяются. Взгляд — нечто среднее между молящим и жалостливым. Чонгук изо всех сил старается скрыть своё веселье.              — Хён, пожалуйста.              Чонгук опускает палец всё ниже и ниже, проникая под задницу. Там он играется со сморщенным колечком, слабо и небрежно нажимая, смешивая смазку и испарину.              — Хён, — жалобно скулит Чимин.              — Доешь.              — Хён…              — Чимин-щи, — строго произносит Чонгук, словно учитель отчитывает школьника.              Чимин придвигается к столу, дрожащими руками берёт ложку и начинает есть. Его безусловная покорность доставляет Чонгуку сладкое удовольствие. Эта беспомощность, жалостливые коровьи глаза, густой румянец на щеках, искусанные губы. Он видит, как Чимин позволяет делать с собой всё, что душе угодно. Он будет давать и давать, а Чонгук, в свою очередь, будет только брать и брать.              Без лишних предупреждений Чонгук резко возобновляет массаж клитора, двигаясь быстрее, щипая сильнее. Чимин подаётся вперёд, раскрывая от удивления рот.              — Продолжай есть, — указывает Чонгук, глядя на следы бульона, вытекающие из уголка губ Чимина. Алая от чили жидкость просачивается в тонкие мимические морщинки. — Учитывая, как твоя киска истекает на мою руку, ты, должно быть, обезвожен.              Чимин резко вдыхает.              — Чимин, дорогой, ты в порядке? — издалека щебечет женщина.              — Скажи, что остро.              — Ос-острое.              Она наклоняется вперёд, только сейчас заметив растрёпанный вид мальчика.              — Что такое, милый?              — Остро, омма, — отвечает Чимин, еле ворочая языком.              — Ох, — смеётся она. — Стоит быть осторожнее, дорогой, ты же знаешь, как чувствителен к горячему, — после она продолжает, обращаясь к Чонгуку. — У Чимина очень нежные вкусовые рецепторы. Горькая тыква — его ночной кошмар! Он её никогда не сможет съесть.              — Ты не любишь горькое, Чимин-щи?              Он яростно трёт бусину и розовые складочки, размазывая выделения по каждому миллиметру чиминовой письки. Чимин задыхается и отпивает воду из стоящего перед ним стакана.              — Какая жалость. Но, думаю, это вполне ожидаемо от мальчика твоего возраста, — ласково бормочет Чонгук. Затем он шлёпает по киске в знак предупреждения.              — Так о чём я, — бубнит шеф, как раз в тот момент, когда у Чимина сдавливает горло. — Статистика налицо. Буквально на днях я читал отчёт о проценте подростков, которые совершают преступления в более старшем возрасте, будь то мелкие или серьёзные…              Пизда Чимина пульсирует и словно пылает. Его бёдра безвольно расплылись по сиденью, мягкие и податливые. Живот вздрагивает от продолжительных задержек дыхания, а пальцы крепко впились в края стула.              Чонгука приводит в восторг то, как тело младшего мечется в муках страсти. Он испытывает неистовую потребность сорвать с себя одежду и ворваться в мокрую киску Чимина, покрыть его своей спермой с головы до ног. Прежние запреты относительно их публики вылетают в окно, и он хочет, чтобы шеф Пак проглотил язык, глядя на их отчаянное животное представление.              С этой мыслью Чонгук наконец погружается во влагалище Чимина. Мальчик засасывает его внутрь, плотно обхватывая средний палец. Внутренние стеночки такие же мягкие и бархатные, как и внешние. Он — маленький цветочек, только-только распустившийся. Такой чувствительный. Такой спелый. С каждым толчком пальца, бёдра Чимина движутся навстречу. Вверх, вниз, снова вверх, до тех пор, пока они не выработали удачный ритм.              Спрятанный под одеждой член Чонгука подёргивается в ответ. Ни разу в жизни он не возбуждался настолько, и кто бы мог подумать, что это произойдёт здесь: за обеденным столом в компании сводной семьи, с пальцами, засунутыми в пизду сводного брата по самые костяшки.              Тонкая кожица щёлочки Чимина туго растягивается, когда в него входит ещё один палец. Чон не столько проталкивает их, сколько ненасытная дырка сама всасывает его до самой шейки матки. Чимин открывается ему, податливый, как пластилин. Чон стонет, и этот звук доносится прямо из глубины его груди, разжигая адское возбуждение, текущее в крови. Каждое прикосновение к набухшему комочку заставляет Чимина сжиматься всё сильнее и сильнее. Его нижняя губа чувственно зажата между зубами, и когда он её отпускает, то высовывает розовый язычок, облизывая.              — Знаешь, о чём я тут подумал, Чимин-щи?              Чимин хнычет.              — О том, как твоя киска будет ощущать себя, натянутая на мой член. Посмотри на это. Всего два пальца, а ты уже мокрый и готовый на всё.              — Член хёна, — нарочито громко повторяет Чимин; на глаза наворачиваются слёзы.              — Верно. Дай свою руку.              Чимин без раздумий повинуется, и Чонгук направляет её к оттопыренной ширинке. Он шипит, как только ладонь контактирует с членом. Его рука почти в два раза больше чиминовой, он обхватывает его пухлые пальцы, а пальцы в свою очередь, обхватывают напряжённый член. Он чувствует себя диким животным, а Чимина — своей изящной наездницей.              — Я чувствую запах твоей киски отсюда. А ты чувствуешь её, Чимин-щи? Такой приятный и резкий. Твоя красивая девственная пизда только для меня.              — Нет, я…              — Да, — настаивает Чон. — Слушай, ты даже не знаешь, как член держать. В чём же дело, никогда не видел их раньше?              Хватка младшего внезапно усиливается, и он решительно двигает рукой вверх-вниз. Немного неуклюже и неловко, но всё же.              — Ты не можешь врать мне, Чимин-щи.              И как только он начинает, то уже не может остановить свои насмешки. Они выплескиваются из него, подобно воде из сломанного крана.              — Я удивлён, знаешь ли. Раздвигаешь ноги, как шлюха на опыте. Чему тебя только учат, а? Это ведь христианская школа, да? Всё чопорно и правильно, несчётное количество старых ханжей. И вот появляешься ты с моей фотографией под подушкой. Ночью, когда ты думаешь, что все спят, ты достаёшь её и засовываешь пальцы в свою письку, представляя на их месте мои. Провонял всю комнату своими соками, твоя кровать знает об этом; человек, спящий рядом с тобой, знает об этом. Когда ты кончаешь, то вытираешь свои половые губки о моё лицо. И всё это время твои друзья слышат. Слышат, как ты выкрикиваешь моё имя, только они даже не догадываются, что я твой брат.              От Чимина жарило, как от асфальта в разгар летнего денька. Толстый клитор твердеет, а тонкая шея подрагивает. И Чонгук знает, что то, что было буквально выстрелом в слепую, является извращённой фантазией сладкого Чиминни, которую он отчаянно вынашивает в своём мягком сердечке.              — Что же это за непослушный, непослушный мальчик. Принцесса. Каково это было, Чимин-щи?              Чимин сдавленно выдыхает. Он как кипящий чайник, каждая частичка беспорядочно бьется о стенки. В любую секунду Чонгук ожидает взрыва.              Он прислоняется к боку Чимина, вдыхает запах детской присыпки, мальчишеского пота и сильнейшего возбуждения.              — Сползи вниз и раздвинь ноги. Медленно. И ответь мне.              — Хён…              — Нет.              — Хё…              Чонгук вынул указательный палец, оставив в вагине Чимина только один.              — Попробуй ещё разок. На этот раз подумай хорошенько.              Чимин извивается, дёргается и беспокойно ёрзает. Чонгук тщательно осматривает окружающую обстановку и одновременно радуется, и поражается тому, что шеф Пак и его жена пребывают в тотальном неведении. Они словно в пузыре, который не пропускает внутрь себя ничего. Он признаёт, что прикладывает усилия, чтобы остаться незамеченными, но, конечно, торопливые движения, покрасневшее лицо Чимина, их прерывистые вздохи и выступающий пот свидетельствуют об их развратных деяниях или, по крайней мере, намекают на то, что стоит проявить хоть каплю осторожности.              — Как думаешь, твои родители в курсе?              Чимин даже не смотрит на них, когда отвечает:       — Н-нет.              — Чимин-щи, ты стал таким тихоней. Вот это поворот. Если всё, что мне стоило сделать, чтобы приручить тебя — это засунуть палец в твою киску, то я бы уже давным-давно так сделал, — фыркает Чонгук.              — Чонгук-хён, не говори это слово, — пылко умоляет Чимин.              — Какое слово? Киска? — всё это время Чон говорил едва различимым шёпотом, тихим и обрывистым. Теперь он позволяет глубокому, хриплому рокоту проникнуть в свой голос. — Твоя мокренькая киска? Твоя прелестная розовая киска?              — Х…              — А-а.              — Папина принцесса.              — И кто же папина принцесса?              — Я. Это я, — пизда Чимина сильно сжимается.              — Очень хорошо, Чимин-щи. Ты такой хороший мальчик, так хорошо слушаешься, — выдыхает Чон.              Яйца уже пульсируют, до краёв наполненные спермой. Пресс подрагивает в такт. Чувствительные соски трутся о грубую ткань рубашки. Сердце колотится от напряжения, которое выражается налитым членом. Давление нарастает в голове, когда он стискивает зубы, сопротивляясь желанию подрочить, как малолетка.              Эрекция крепкая и твёрдая, неудобно изгибается во влажных, липких боксерах. Он радостно приветствует боль, даже наслаждается ею. Одно лёгкое прикосновение Чимина, и Чонгук вздрагивает, словно молнией ударенный. Он настраивается и ждёт. И ждёт. И ждёт.              — Если я скажу тебе кончить, ты кончишь? Послушаешься ли своего Чонгук-хёна?              Чимин так рьяно кивает, что кажется, будто голова вот-вот отвалится.              И всё же Чону этого недостаточно.              — И всё? Так просто? Мне лишь нужно сказать тебе кончить, и ты сделаешь это?              — Хён, — звучно зовёт Чимин, отрывисто стоная к концу.              — Если я попрошу тебя встать на колени и высосать меня досуха, ты сделаешь это?              Подушечкой пальца он щекочет лобок Чимина, проводит им по краям половых губ.              Чимин вздрагивает.              — Хён, я хочу… хёнов член…              — Ты такой грязный, Чимин-щи, — дразнит Чонгук. — Я только предложил, а у тебя уже слюни потекли. Ты как маленькая собачка, слюни по подбородку текут, все дела. Может, я прикуплю тебе пушистый хвост, и ты будешь им для меня вилять.              — Для хёна… всё, что захочет хён…              Взгляд Чонгука становится темнее, а тон серьёзнее.              — Ты понятия не имеешь, о чём просишь. Ты понимаешь вообще? Ты ничего не понимаешь, Чимин-щи. Знаешь только как течь, одеваться, как маленькая шлюшка и соблазнять своего брата.              — Папина принцесса, — тянет Чимин, хныча.              Чонгуку становится плевать. Он собирает всю смазку и вводит палец в тёплую, тугую пизду. Двигает всей рукой, поднимая скатерть от резкости движений. Медовые ляжки Чимина сжимают его ладонь со всей силы, на которую он только способен. Он то раздвигает их, то смыкает, тихо хлопая, пока Чонгук ласкает его дырочку. Он нажимает на чиминов клитор, в то время как сам мальчик сжимает его член.              Чонгук сгорает от такого сильного желания. Ему нужен оргазм Чимина. И чтобы собственный член опустел от спермы. Ему нужно, чтобы они досидели до конца ужина, пропитываясь жидкостью их порочного секса. Возможно, он даже не пойдет в душ перед тем, как ляжет спать. И вылижет свою ладонь от соков Чимина, вместо того, чтобы вымыть.              Чонгук размыкает губы и проходится языком по ряду зубов, прислоняясь к Чимину и надеясь впитать своей кожей пот младшего. Ноги танцуют незамысловатый танец, а тело напрягается всё сильнее и сильнее, словно натянутая пружина. Он представляет, как крайняя плоть оттягивается назад, когда он долбит эту пизду. Палец — жалкая пародия его толстому члену. Киска уже такая тесная, и Чонгук задыхается от одной только мысли, какой малюсенькой она будет ощущаться, до упора натянутая на его хуй; как яйца будут шлёпаться об эту персиковую задницу.              Большой палец глубоко впивается в бедро Чимина. Точно будет синяк. Безымянный палец вдавливается в другое бедро. Тоже синяк. Средний палец выныривает из отверстия Чимина и, как магнит, притягивается к клитору, чтобы довести мальчика до конца. Он настолько мокрый, что Чонгуку приходится дважды поправлять себя, когда он случайно соскальзывает на розовые складочки. Он такой мягкий, такой гладкий, и Чонгук двигается, как по растопленному маслу. Каждое прикосновение к торчащему бугорку, заставляет Чимина увлажняться всё больше. Чонгук абсолютно уверен, что юбка уже насквозь мокрая, как и рука, которая сморщилась от длительного воздействия влаги.              Чимин неотрывно смотрит в свою тарелку, бёдра отрываются от стула, зависая в воздухе. Чонгук с запозданием понимает, что это его заслуга. Он так неистово вбивается в пизду Чимина, что тот поднимается вверх.              — Хён, хён, хён, — причитает Чимин.              — Блять, Чимин, выебу твою крошечную милую пиздёнку. Она моя. Я буду заполнять эту киску, пока она не потонет в моей сперме. Хочу, блять, остаться в ней, пока не стану совсем мягким, и тебе придётся ходить с моим членом в твоей мокрой, растянутой пизде, с вытекающей из неё спермой. Ох, блять. Твою ж, блять, мать…              Когда Чимин начинает пульсировать вокруг пальцев, Чонгук поспешно поглаживает очертания своего члена другой рукой. Он тут же выстреливает, сперма бьёт фонтаном, а задница крепко сжимается. Таз устремляется в воображаемую дырку, и там он освобождает свои яйца. В то время как глаза более-менее функционируют, уши закладывает наглухо. Он слышит лишь собственное сердцебиение и ощущает пульсацию в пенисе.              Он поворачивает голову налево, а там Чимин — полнейший беспорядок. Полупрозрачный беспорядок. Из его щёлочки вытекают капельки смазки, прямо в поджидающую ладонь Чонгука. Он с трудом узнаёт свою руку: она сморщилась, как сухофрукт.              Чимин трясётся рядом, захлёбываясь остатками оргазма. Его родители не замечают ничего. Это самые тупые отец и мать, которых Чонгук когда-либо видел. Ненамеренно, скорее, подсознательно, он возится в выделениях Чимина и водит пальцами по внутренней стороне его бедра.              В комнате душно, а может, это просто температура тела Чона растёт в геометрической прогрессии. Он смахивает бисеринки пота, усеявшие его верхнюю губу, и беззаботно продолжает трапезу. Чимин всё ещё не пришёл в себя, он пыхтит и тянется вперёд, как марионетка, у которой оборвали ниточки. Чонгук хочет убрать руку, но оставляет её на ляжке Чимина, заявляя свои права, владея им. Если мальчик спросит, то Чонгук притворится незаинтересованным. Хотя он сам уверен, что уже пристрастился.              Пока ночь сгущается, а шеф Пак и его жена пьянеют от своих искромётных рассуждений, Чонгук погружается в киску Чимина во второй раз, и в третий, и в четвёртый, и в пятый.