boys like you

      Ещё один вечер, проведённый в компании семьи Пак. Чонгук опирается на балюстраду, наслаждаясь влажностью, окутываемую туманом. Что-то в здешнем воздухе, глиняных кирпичах, гравийных дорожках, французских окнах, фонарях «ochre» создавало атмосферу одновременно томную и знойную. Он затягивается сигаретой и с наслаждением ощущает, как едкий дым проникает в мягкие ткани лёгких. Словно яд просачивается в кровь, плоть и разум. Одна затяжка, и решимость Чона становится прочной, словно сталь.              Он не хочет её.              Поворачивая голову влево, ему удаётся уловить женский звонкий смех, доносящийся с ветром. Он может представить её позу, молочную руку, прикрывающую рот, обращённые вверх глаза из-за какой-то глупой шутки, которую напыщенно произнёс шеф Пак. Её платье натягивается на плечах и собирается на бёдрах. Достаточно красивая. Горячая, по современным меркам. Высокая, подтянутая, стильная. Чёрные волосы рассыпаются по шее, волосок к волоску; лицо — воплощение столичной юности.              Идеальная невеста.              Идеальные манеры, идеальный темперамент, идеальная фигура.              Помимо этого Чонгук замечает, что каждая её часть безупречна — от накаченного ботоксом лба до объёмной груди.              Прежде всего, она — та, кого шеф Пак выбрал для Чонгука, и это, откровенно говоря, уже весомый аргумент. Но Чонгук щедро заваливает себя ещё большим количеством причин. Она слишком сделанная, слишком ухоженная, а её семья слишком известная, чтобы это можно было назвать не иначе, как выгодный союз. Это станет последним штрихом. Сейчас его способность вмешиваться в жизнь Чонгука столь же скверна, как и двадцать лет назад. Если уж на то пошло, у старика появилась планомерность.              Чонгук наблюдает, как изо рта вырывается струйка едкого дыма. Она поднимается всё выше и выше, после плавно рассеиваясь в полуночном синем небе. Дом позади него гудит от пыла их обитателей. А впереди — поздний весенний ветерок, не позволяющий его раздражению достигнуть апогея.              Всё дело в сочетании таких факторов, как обыденность, стресс, работа, прибавить ещё эту никудышную помолвку, которую организовали за его спиной. На бумаге они — идеальная пара. Так думает она, так думает её семья, так думает шеф Пак. Только вот сам Чонгук так не думает. Но в реальности с такими людьми лучше не шутить. Даже ад не сравнится с богатым человеком, которого оскорбили. Чонгук станет всего лишь пешкой. Он откажется. Должен отказаться, но нужно подобрать момент.              Шеф Пак уже на финишной прямой. Его повышают в должности и переводят в другой город. Осталось всего пару дней, и Чонгук не ожидал от него новых неприятностей. Хотя ему и винить-то некого, кроме себя. Слишком поспешно принял второе приглашение на ужин. Теперь уже ничего не попишешь. Делать больше нечего, и он черпает силу в простом наблюдении. Потрескавшаяся грязь, увядшие листья, поникшие цветы.              — Разве ты не должен спать?              Резкий вздох отскакивает от стен, разбавляя тишину.              Из тени выплывает Чимин. В его движениях нет и толики скрытности. Он не сможет застать Чонгука врасплох. Чимин и понятия не имеет, что Чон мог бы завидеть его макушку за милю. К тому же, трудно не заметить его неспокойную ауру.              — Хён до сих пор здесь.              Чонгук затягивается сигаретой и делает вид, что кора и листва интересуют его больше. Небрежно сбрасывает пепел, оседающий на деревянный пол в сопровождении дождя.              — Моя жена ещё здесь. Мне нужно проводить её и поцеловать перед сном, верно?              Тиковая древесина скрипит от стремительных шагов Чимина.              — Не жена, ох, нееет! Она просто… просто…              — Просто что? Будущая жена? — фыркает Чонгук. — Одно и то же.              — У хёна ужасный словарный запас. Или грамматика. А может, и то, и другое. Это ведь большая разница!              — Разница большая, но следствие одинаковое, — с грустью соглашается Чонгук.              — Что это значит? Нет, неважно… У хёна есть план, верно? Что он собирается делать?              — А что ещё остается? Женюсь на ней. Твой отец был так щедр, когда нашёл мне невесту, конечно же, я должен на ней жениться.              — Но хён не может!              — Почему? Она красивая. Умная. С таким телом она просто обязана быть нарасхват.              Чонгук оглядывается через плечо. Он хочет усмехнуться. Но его намерения так и увядают на корне языка. Потому что Чимин одет вызывающе.              Очень вызывающе.              В шёлковый топик и кружевные трусики. Когда Чонгук ловит его взгляд, то Чимин вытягивает свою лебединую шею, поправляя бретельку на плече. Он купается в золотом свечении. Висящая лампочка отбрасывает искрящиеся лучики на его волосы и одежду, подчёркивая мягкий изгиб талии и манящую полноту бёдер. Кожа декольте усеяна россыпью родинок, спускающихся по шее вниз, под одежду. Они взывают к Чонгуку; он — исследователь, а они — экзотический архипелаг.              Чонгук вздыхает. Он чувствует, как что-то внутри вспыхивает, и это что-то крутится, скребётся и бьётся до тех пор, пока он не присматривается к деталям.              Потрёпанная бретелька.              Шелест волос.              Розовые щёки.              Суетливая рука.              Одна за другой они сливаются в единый поток порочного желания. Ради его же блага, Чимин слишком прекрасен, от него больше проблем, чем пользы. К тому времени, как Чонгук берёт себя в руки, Чимин уже опьянён похотью. Кажется, он питается развратом Чонгука. В этом плане они схожи. Оба получают удовольствие, любуясь друг другом. Но если Чимин в своём проявлении робок, то Чон не стесняется открыто демонстрировать желание.              — Хён, — выдыхает он.              — Возвращайся в постель. У твоего отца случится приступ, увидь он тебя в таком виде. В этой одежде. Со мной.              — Почему?              — Почему, что?              Чимин не собирается отступать — завидел удачный момент.              — Почему я не могу постоять рядом с хёном в такой одежде? Это ведь просто пижама.              Чонгук оценивающе приподнимает бровь и бросает на него язвительный взгляд.              — Так и есть! — дуется Чимин.              — Ага, конечно.              — Хён, не издевайся надо мной. Как ещё люди спят? Вот что надевает хён?              — Ничего.              — Н-ничего? — напускную смелость как ветром сдуло. Всё, что остается Чимину — заикаться. — Как… голое ничего?              — А какое «ничего» ты ещё знаешь? — насмехается Чонгук.              Чимин стыдливо опускает глаза, пожимая плечами. Это осторожное движение приподнимает топик, материал струится по соскам, как паутинка.              — Иди сюда, — приказывает он.              Чимин на мгновение мешкается. Чон настойчиво смотрит на место около себя. Встань передо мной, зайди в эту ловушку самостоятельно, имеет в виду он.              Пак медленно, неуверенно ступает. Застенчиво, словно притворяясь сомневающимся, словно он знает, что простого звука его развевающейся одежды и наготы бёдер достаточно, чтобы поставить Чонгука на колени. Будто он здесь главный, а Чонгук — его маленький ягнёнок.              Когда он оказывается в пределах досягаемости, старший проводит ладонью по изгибу его талии, вдоль спины и разворачивается на пятках. Чимин даже не успевает пискнуть, как оказывается прижатым к балкону.              Чон льнёт к его телу, заставляя приподниматься на носочки. Чимин умостил руки на чоновой груди, пальцами впиваясь в рубашку.              — Ты любишь игры, Чимин-щи?              У Чимина перехватывает дыхание.              — Язык проглотил? — шепчет Чонгук своим медовым голосом. — Высунь его, дай посмотреть.              — Мой… мой…              — Высунь язык, Чимин-щи. Сейчас же.              Чонгук считает в уме. Раз. Два. Три. Четыре…              Стесняясь, как невинная невеста, Чимин подчиняется.              Эти его нежные глазки, носик, а теперь ещё и язычок. Сначала промелькнуло что-то розовое, затем показался кончик, а потом он высунул его полностью, будто на осмотре у врача.              — Что, если ты высунешь язык, а я вытру об него свой член? Что скажешь, Чимин-щи? Твой язычок, как мокрая тряпка, проведёт по каждой испачканной, каждой запятнанной, каждой загрязнённой поверхности моего хуя.              — Хён, — хнычет Чимин, сведя брови. — Хён такой грязный.              — Разве я говорил, что ты можешь закрыть рот? Высунь язык.              Одного этого вида достаточно, чтобы возбудиться. Член Чонгука дёргается, а брюки становятся с каждой секундой теснее. Он подаётся вперёд и оказывается носом к носу с Чимином, всё ещё охватывая его талию ладонями. Мальчик такой крошечный. Невероятно маленький, но с самыми пухлыми губами и толстой задницей. Настоящее чудо. Единственный подарок Бога человечеству.              Чонгук наклоняет голову, не сводя взгляда с мальчишеского лица, и делает длинную затяжку. Пепел сигареты светится алым, окутывая их клубами дыма.              Всё вот это.              Древесный и пепельный запахи, звук сверчков, засевших в траве, Чимин в обтягивающем пеньюаре, разыгрывающий невинность, при этом являясь самой похотливой сучкой, которую когда-либо знал Чонгук.              Вскоре слюна стекает по языку и капает на шёлк. Одно пятно — ткань становится прозрачнее. Два — образуется маленькая лужица.              Чимин извивается.              — Хватит, — Чонгук крепко держит его, усмиряет, будто тот — непослушное животное.              Он проводит пальцем по руке Чимина: по запястью, локтю, плечу и стягивает тонкую лямку. Так же делает с другой стороны — касается руки, затем бретельки. Чонгук хочет разобрать его на части, деталь за деталью.              Топик чуть спадает, но не полностью. Его скромность сохраняется. Но слюна продолжает течь, и вскоре на глазах наворачиваются слёзы.              Чон жадно следит за тем, как капелька скатывается по лицу. Она сливается с пятном на одежде. Слюна и слёзы, а потом, Чонгук обещает — да будут сверчки, деревья и одинокая луна свидетелями его клятвы — сперма.              Он облизывает острый подбородок Чимина, проводит языком по чужому розовенькому и смахивает капли с щёк. Собирает все стекающие слюни, жемчужные слёзы и глотает их, как человек, затерявшийся в пустыне.              Чимин вздрагивает. Он так хорошо держал себя в руках, даже когда Чон с наслаждением ласкал его. Вкус его тела сохраняется на кончике, и Чонгук пытается отложить его на отдельную полочку в голове. Это вкус языка моего брата, прокручивает он.              — Можешь закрыть рот, — мягко одобряет Чонгук.              Встречает жалобный чиминов взгляд. Покорный и невинный. Что-то в нём разжигает огонь желания внутри. Когда он такой податливый и услужливый, Чонгук чувствует себя нестабильно. Он близок к тому, чтобы перекинуть младшего через плечо, как пещерный человек.              — Знаешь, только приехав сюда, я сразу понял, какой твой отец мудак. У меня уже голова идёт кругом. Меня? Обманул этот старик? Опять? Отвратительно. И самое ужасное, что я голодал во время подготовки, но стоило лишь ступить в парадную дверь, как я полностью потерял аппетит. Разве это не отстой?              — Отстой, — дуется Чимин.              — И что же нам делать, Чимин-щи? Я твой гость, а это дом, в котором ты хозяин.              Зрачки мальчика бегают туда-сюда. Неуверенность волнами исходит от него.              — Я могу попросить омму разогреть остатки?              Чонгук качает головой раньше, чем Чимин успевает закончить.              — Не-а, меня стошнит, если ты так сделаешь. Что-нибудь другое.              — Рамён! Хён, я могу приготовить рамён. Обещаю, сделаю это даже без инструкции.              Внутри него словно что-то щёлкнуло, и вот Чимин уже внезапно превращается в вибрирующую бомбочку, готовую взорваться. Он прижимается к стене и почти выскальзывает из рук Чонгука, но тот успевает отдёрнуть его, прежде чем мальчик убежит.              — Ох, нет, нет, нет. Ты никуда не пойдешь, — сжимает запястья Чимина над головой и наваливается всем телом. — Я проголодался и хочу угощение.              — Типа десерт? Как тортик? — его ресницы трепещут, а в голосе слышится сильное желание угодить.              Но этот розовый цвет, медленно стекающий по его шее и щекам; конечности, теряющие силу и становящиеся гибкими и податливыми. Грудь, которая слегка выпячивается вперёд, и проступающие ключицы, словно он задерживает дыхание и ждёт, стоя на краю обрыва.              Даёт понять — он всё понял, и возбуждение Чонгука от этого лишь нарастает.              — Типа десерт, да, — хмыкает Чонгук. Его дыхание играется с пушистыми волосками на виске Чимина, приподнимая пряди. — Я хочу твой десерт, Чимин-щи. И ты дашь мне его.              — Сладенький?              — Скорее, декадентский.              — Как тёмный шоколад, — сияет Чимин. Его глаза превращаются в полумесяцы, чрезмерно услужливые и ласковые. Это далеко не та реакция, которую хотел вызвать Чонгук. Он качает головой и смотрит, позволяя напряжению между ними разрастись и вылиться в нечто осязаемое. Чимин неловко ёрзает, улыбка с его лица стирается.              — Как твоя киска, Чимин-щи, — медленно произносит Чон. Чётко. — Твоя. Розовая. Девственная. Киска.              Чимин испускает стон, который плавно соскальзывает с кончика его языка. Это выражение лица: прикрытые веки, разомкнутые губы, сокращающиеся лицевые мышцы, словно он не может сдержать плотскую похоть в своём стройном, маленьком тельце. Всё это Чонгук смакует.              — Да? Хочешь этого? Хочешь, чтобы я съел твою киску?              Чонгук проводит прохладным носом по поднятым рукам Чимина. Лямки вернулись на свои законные места, и Чон облизывает их, смачивая слюной шёлковые ниточки.              — Сколько раз ты ласкал себя после той ночи? — спрашивает он, резко, словно скрежет металла. Низко, хрипло, с желанием. — Это было хорошо? Лучше, чем со мной? Ты думал о моём члене? Как, по-твоему, он бы входил? Было бы так тесно, Чимин-щи. Мой толстый член в твоей крошечной пизде.              — Хён, хён, — восклицает Чимин, приподнимаясь на своих стройных ногах и поджимая пальцы. Он наклоняется, словно гонится за поцелуем, и Чон отстраняется, мотнув головой.              — Поцелуи — это знак хорошо выполненной работы. Разве ты хорошо поработал, Чимин-щи? Я всё ещё голоден.              — Хён, у меня там внизу… — он борется с хваткой на своих запястьях.              — Что, твоя киска? Хочешь показать её? Она уже вся мокрая?              — Мои трусики… — скулит Чимин. Слёзы снова наполняют глаза, вытекая сквозь плотно зажмуренные веки. Чонгук спускает левую руку вдоль талии Чимина, к пояснице, по позвоночнику, тазу и ещё ниже, к пышной плоти.              Хватает. Сжимает.              Чимин легко поддаётся, упираясь прямо в его эрекцию.              — Посмотри на себя, — выплёвывает Чонгук, — весь мокрый. Ты пописал в трусы, Чимин-щи?              Чимин прикусывает нижнюю губу, жадно всасывая в рот. Бросает на Чонгука взгляд широко раскрытых глаз, в которых читается отчаяние.              — Такой малыш, — ласково бормочет Чонгук. — Мой маленький младший братик.              Чимин неуклюже покачивается, словно хочет что-то, но не знает, что. То ли попросить, то ли взять, то ли сделать.              — Чонгук-хён.              — Хм?              — Хён, рука хёна. Как… как в прошлый раз…              — Моя рука в твоей киске — этот прошлый раз?              Чимин прячет лицо в ложбинке на шее Чонгука. Чон инстинктивно прижимается к нему. Действует на каком-то примитивном уровне: Чимин ищет его защиты. Хотя, по правде говоря, Чонгук предпочёл бы, чтобы тот обнажился, омываемый лучами прожекторов. Чтобы все видели и слышали.              — Хочешь, чтобы я коснулся пальцем? Засунул его поглубже?              Мальчик прижимается ближе. Чонгук чувствует очертания его черепа.              Чимин кивает.              Он отстраняется и снимает младшего со своего плеча, отпуская его руки. Теперь Чимин может бежать, если захочет. Он может пойти в гостиную и рассказать отцу, матери и будущей невесте Чонгука всё, что они успели натворить во время этой тайной встречи. Он может уйти, но отпустит ли его Чонгук — это уже другой вопрос. Тем не менее, Чон хочет, чтобы Чимин сам принял решение.              Чимин отступает шаг за шагом, пока спиной не упирается в балюстраду. Какую же божественную картину он рисует. Сияющая кожа, алые губы. Знойное обаяние. Уступчивый взгляд. Он взывает Чонгука к себе. Его нежные одеяния говорят: «прислушайся ко мне», его развевающиеся локоны шепчут: «почувствуй меня», блеск на внутренней стороне бёдер кричит: «попробуй меня».              Чонгук идёт медленно, не торопясь. Он хочет поиграть. Хочет томить и тянуть, чтобы Чимин стал настолько подавлен, что мог лишь умолять. Не был тем Чимином, который всё ещё в состоянии командовать и которому хватает ума дразниться.              — Хён, — говорит он.              Чонгук не двигается, но мальчик подходит сам. Берёт его ладонь и тянет за палец. Они такие разные: маленький и большой, светлый и смуглый. Чонгук позволяет ему вести. Рукав его рубашки закатывается к локтю. Чимин выдыхает, словно готовится погрузиться в подводное небытие. Медленно, обдуманно. Словно творит воспоминание. Проводит по чернилам с неким благоговением, которое присуще всем таинствам. Богам.              Сердце Чонгука колотится. В голове набатом стучит кровь. Это ритмичное биение, ритмичная пульсация. Вокруг так тихо, что он слышит это в своей голове, сердце, члене. Душно. Дышать тяжело. Внутри распаляется жар. Уши словно забиты ватой, а тело будто левитирует среди облаков. Он напоминает себе, что нужно дышать, и всё возвращается: ощущение рук Чимина и растущей эрекции. Ночь оживает, скрипя и шелестя.              — Хён, — произносит Чимин.              Он прижимает средний палец Чона к своему соску, надавливает, обводя кругами. Потом другой. Вверх по шее. Мягкая верхняя губа. Горячий, обжигающий рот. Язык, сравнимый с бархатом по нежности. Он сосёт палец, словно на его месте член. Проворно скользит вокруг, лаская. Чонгук расслабляется, не шевелится и не дрожит. Он тянет назад, и Чимин мгновенно подаётся вперёд. Скулит, возбуждённый. Отстраняя палец, царапает зубами, а затем спускает вниз по тонкому шёлку, к кружевному белью.              — Хён, — шепчет Чимин.              Он уже задыхается. Из его рта вырывается тёплое облачко, насыщенное углекислым газом, смешивается с воздухом. Он трёт пальцем скрытое влагалище. Трусики можно было бы уже снять, поскольку они настолько прилипли, что ощущаются, как вторая кожа. Шантильское кружево. Как оригинально. Чонгук представляет, как мальчик роется в шкафу в поисках самого красивого, самого нежного белья, чтобы покрасоваться в нём. Но ткань не такая мягкая, какой должна быть. Она огрубела от влаги. Чон мог бы отжать её, и смазка затопила бы собой всю землю.              — Хён, — повторяет Чимин.              Просовывает руку старшего в свои трусики. Должно быть, слишком отчаялся. Даже не поднимает взгляд на Чонгука, смотрит лишь на себя. От него исходит пар. Кожа Чимина, лобковые волосы, кружевные трусики. Это словно навес, удерживающий жар и подпитываемый вытекающими соками. Маленькое сокровище, скрываемое за извилистой тропой, золотая жилка. На мгновение Чонгук теряет контроль над чувствами. Волоски касаются подушечек его пальцев, такие необузданные. Это вызывает всплеск адреналина в его теле. Чимин с его шелковистыми гладкими ножками и непослушной, пушистой пиздой.              Младший убирает четыре пальца, оставляя только средний. Чонгук подходит ближе, будто под гипнозом. Трусики оттягиваются с небольшим усилием, и Чон видит кусочек лобка. Мальчик сжимает его запястье так крепко, что наверняка останутся следы. Позже, будучи дома, Чонгук сфотографирует их и, возможно, вложит распечатанную копию в бумажник. На память. Сейчас Чимин вводит палец в свою вагину. Издаёт милейшие звуки: срывающиеся хриплые стоны, такие придушенные и тягучие. Слёзы вновь возвращаются. Третий раз — это успех.              — Хён, — скулит Чимин.              И наконец-то поднимает глаза, глядя прямо на Чонгука. Взгляд затуманенный, остекленевший. Чимин проталкивает палец внутрь, тут же чувствуя слабость в коленях. Хочет насадиться. Чонгук ощущает влажность. Это лишь палец, но его ноги, подмышки, виски и член — всё намокло. И Чимин тоже такой, такой мокрый. Он смотрит на татуировки Чонгука, на все эти линии, символы, слова, картинки, выгравированные на его коже, смотрит на палец, покрытый чернилами, скрывающийся между его складками. И он сходит с ума, каждый толчок сильнее предыдущего; тянет время, словно хочет, чтобы палец Чонгука пустил корни в тёплой влажной пизде.              Очарованный, Чон проводит большим пальцем по клитору. Чимин испускает стон — музыка для ушей. Он срывается с губ так легко, словно песня. Звуки мягкие, тихие, касаются ушей Чонгука, как крылья мотылька. Он звучит так, будто уже готов. Чонгук не знает, но стенки влагалища сокращаются с самого начала. И течёт он безостановочно. Возможно, юноша испытал оргазм ещё до того, как к нему прикоснулись.              — Хён, — снова выдыхает Чимин.              Он вынимает руку из своих трусиков, за которой тянутся тоненькие прозрачные ниточки. Они удлиняются и растягиваются ветром. Палец из пизды перемещает в рот, и Чимин громко стонет. Чонгук подаётся вперёд, пытаясь заглушить его. Тише, им нужно быть тише. Младший, кажется, не до конца понимает их положение. Он находится где-то за пределом дома, стоя на нетвёрдых ногах и закатив глаза.              — Вкусно? — шепчет Чонгук.              Чимин не отвечает, но устраивает целое шоу: облизывая, посасывая и причмокивая.              — И даже не поделился, жадина.              Всё тело Чимина трепещет. Его глаза распахиваются, круглые и широкие от предвкушения. А после он медленно высовывает язык. Чонгуку хочется рассмеяться. Он слишком хорошо его выучил.              — Думаешь, это поможет тебе добиться поцелуев?              — Нет, — признаёт он, но затем быстро кивает.              — Хочешь поцеловать? Хочешь засунуть свой язык ко мне в рот?              — Да.              — Насколько сильно?              — Очень, очень сильно.              — Ну разве ты не прелесть? Чего ты ожидал, когда искал меня сегодня вечером? — улыбается Чон.              Мальчик краснеет очаровательным нежно-розовым, словно первый цветок весны.              На руке Чонгука его смазка. Он трахал себя его пальцами. И всё ещё имеет наглость смущаться.              Чонгук наклоняется к его уху. Его движения расчётливые, напряжённые, но ленивые. Резкие, но непринуждённые. Будто хищник.              — Пришёл раздвинуть ноги? Пришёл показать мне свою девственную киску?              Чимин выглядит робким и скромным, уставившись на грудь Чонгука. Чон готов отдать многое, лишь бы увидеть, как внутри него сейчас бушует водоворот мыслей.              — Да, — наконец произносит он.              — Давай.              — Прямо здесь? — вздрагивает младший.              — Да, здесь.              — Снаружи? — оглядывается Чимин.              — А что не так? Слишком грубо для нашей неженки? Нужна кровать, подушки и плюшевые игрушки?              — Нет, — запинается Чимин. — А вдруг кто-то увидит?              — Так пусть смотрят. Пусть увидят, как хорошо я трахаю твою киску.              — Хён, — выдыхает он. — Чонгук-хён, пожалуйста.              Он знает, что ещё слишком рано потакать требованиям младшего. Он не может допустить того, чтобы Чимин осознал свой контроль. Знания — сила. И Чонгук стремится быть единственным, кто может ими обладать. Поэтому он убеждает себя, что это то, чего он сам хочет.              Поэтому он подхватывает Чимина за талию и усаживает на плоские перила.              Он кажется и ощущается лёгким. Но Чонгук не был готов к тому, что его ладони встретятся при обхвате. Он сжимает, и Чимин в ответ стискивает его бицепсы. В спокойной, окутывающей тишине, Чонгук скользит вверх, дразнящим движением приподнимая ткань чиминовой одежды. Она колышется от дуновения лёгкого ветерка. Чон улавливает намёк на кожу и сосредотачивается на нём. Материал, подхватываемый порывами то приподнимается, то опускается. Чонгук прижимается к этому кусочку кремовой кожи. Чимин вздыхает, напрягая живот. Чон следит за этим движением, охотится, наслаждается тем, как тот приподнимает бёдра, словно делает подношение.              Он встаёт меж разведённых коленей.              — Держись за перила сзади. Подними ноги вверх и раздвинь их пошире.              Чимин слушается. Он так хорошо слушается весь этот вечер.              Чонгук отстраняется, любуясь своим шведским столом. Здесь лишь самые изысканные блюда — киска, киска и ещё киска. Теперь всё более очевидно. Лобковые волосы растут вдоль всего паха, густая их часть скрыта трусиками. Знает ли он, как это сводит Чонгука с ума? Знает ли, что вид его волосатой пизды пробуждает неистовое желание ворваться в эти розовые складочки и смотреть, как сперма вытекает из дырочки?              — Х-хён, хён… хён это действительно…              — Я сейчас съем твою киску, — говорит ему Чонгук.              — Хён будет есть мою киску, — невинно вторит ему Чимин.              — Я трахну её, — Чонгук пальцами перебирает кружева, окаймляющие бельё младшего.              — Тр-трахнет её…              — Выпью все твои соки.              — Выпьет… соки, — на выдохе произносит Чимин.              Чонгук оттягивает резинку всё дальше, пока верхняя часть трусиков не растягивается. Он отпускает, и та с треском возвращается на кожу. Чимин вздрагивает, сдавленно пискнув.              — Прости, детка. Больно? — проводит носом по влажному виску.              — Нет.              — Врунишка, — язвительно шепчет Чонгук.              Он не может удержаться и отодвигает трусики Чимина в сторону. Его сразу атакуют со всех сторон. В нос ударяет запах секса. Пизда сверкает, словно необработанный, кристально чистый драгоценный камень. Звук сокращающейся дырочки усиливается, когда единственная преграда исчезла, слышится грязное приглушённое хлюпанье. Это посылает волну обжигающе горячего желания через всё тело прямо в член. Он стискивает зубы. И смотрит, смотрит, смотрит.              Чимин почти задыхается. Его ноги дёргаются, будто он хочет их сомкнуть. Тяжёлой рукой Чонгук возвращает их в исходное положение.              — Хён, — всхлипывает мальчик, — не смотри.              — Но твоя киска такая красивая. Кто будет смотреть, если не я?              Смазка новым потоком вырывается из щёлочки, капая на землю.              — Приподнимись. Я сниму с тебя трусы.              Чимин с трудом удерживает свой вес, и Чонгук с готовностью помогает. Левой ладонью поддерживает младшего под ягодицами, а правой разрывает трусики. Они расходятся прямо посередине, и половые губки распахиваются, как у порнозвезды.              — Ах, хён!       — Заткнись, — рычит Чон.              Он хочет раскрыть Чимина, как книгу, согнуть, как корешок. Увидеть всё. Всё. Ласкает скользкие складочки пальцем. Чон прошёл путь от пизды Чимина до его рта, и вот он снова здесь. Это почти как возвращение домой, словно его пальцы предназначены для этого места.              Во время ужина Чонгук не знал, к чему прикасался, мог лишь подкреплять ласки выдуманными образами. Старая поговорка «лучше один раз увидеть» оказалась верна, потому что смотреть на то, как оскверняется эта пизда, гораздо приятнее.              Его пальцы скользят повсюду, купаются в выделениях Чимина. Там горячо и мягко, похоже на атлас, но колко. Складочки — бутоны роз, расцветающие так, как могут лишь девственные цветочки. Чонгук чувствует, как его кожа сморщивается, впитывая каждый намёк на возбуждение. Оно просачивается в кровь, в мозг, затуманивая всё на своём пути.              Подносит четыре пальца ко рту и облизывает. Впервые чувствует вкус. Одно движение — и синапсы вспыхивают во всех направлениях. Это взрыв солёного, кислого, чего-то терпкого — и все оттенки порочно сильны. Вкус, который изначально отталкивает, но после порабощает, будто заковывает в ошейник. Это сводит его с ума, заставляет желать трахаться, как животное.              Левой рукой Чонгук расстёгивает молнию на брюках. Оттягивает боксеры под набухшие яйца. Его член вырывается наружу, крепкий и горделивый. Это незаконно. Чимин лежит на балконе, раздвинув ноги и оголив киску. А Чонгук своим текущим, налитым членом шлёпает по рубашке. Волосы зачёсаны назад, кожа надушена. Выглядит, как благородный рыцарь.              Встретившись взглядами, его пронизывает что-то захватывающее, нечто незыблемое. Голос Чимин ломается, становясь всё выше. Чонгук засовывает ему четыре пальца в рот. Бросает взгляд на прищуренное, блаженное выражение лица младшего. Приседает и сжимает тонкий материал чиминового топа в кулак, ныряя под него.              Губки с готовностью расходятся. Каждый раз, когда Чон проводит языком, вылизывает дочиста, Чимин становится всё более грязным. Он представляет, как по горлу стекают ручейки жидкости. Чонгук продвигается дальше, зарывается носом; его подбородок и губы уже залиты соками мальчика. Лобок младшего брата настойчиво царапает кожу. Чон ощущает, словно эти уколы доходят до костей, испытывает удовольствие от раздражения, что вскоре окрасит его лицо. Он лижет, сосёт, делает глубокий вдох, чтобы потом снова зарыться лицом меж складочек. Рот распахивается, и он широким мазком проводит по шовчику.              Чимин извивается и визжит, как загнанный поросёнок. Он ощущает себя таким слабым в руках Чонгука, будто тот может в любой момент разломить его. Старший осознаёт, насколько сильно, должно быть, доверяет ему Чимин, раз позволил прижать задницу к перилам балкона и есть пизду на виду у всех, на заднем дворе родительского дома. Также думает о том, как легко он может опрокинуть Пака, зная, что его ничто не остановит. Это всемогущество, которое кажется кощунственным, и он уверен, что лишь Чимин может его подарить.              Чонгук рычит и притягивает младшего ближе, сжимая в ладонях его мягкие половинки. Жир просачивается через пальцы, выпирая. Он шлёпает по одной, затем по другой. Стискивает ляжки Чимина, зажимая голову меж упругих бёдер. Закидывает их себе на плечи. Движется головой вверх-вниз, снова и снова. Щёлкает, напрягает язык, скользит между половых губ. Обводит клитор со всех сторон. Вводит язык в девственную дырочку. Сконцентрирован на всём: запах, вкус, ощущения. Он полностью окружён текущей пиздой. Поглощает её, как животное, чувствуя себя таким неотёсанным и диким. Единственная цель — погоня за удовольствием.              Чонгук приподнимается. Глаза Чимина прикрыты, лицо обращено к нему. В рот засунут комок топика. Чонгук недолго оплакивает потерю. Это изысканная, нежная вещь. Мягкая и воздушная, Чимин выглядит в ней, как грех. Но теперь она испорчена: следы укусов и слюны, заломы и распущенные нити. Чонгук вытаскивает ткань изо рта. Тянется выше, к вырезу, и разрывает по середине.              Чимин стонет, наблюдая, как развеваются лоскуты. Его сосочки — заострённые бусины цвета пухлых губ. Чонгук ощупывает плоский живот и ложбинку на груди.              — Открой рот.              Чимин смотрит на него с упоительной невинностью, повинуясь. Чонгук сплёвывает, влажными пальцами скользя по бёдрам и обхватывая за талию. Член встречается с его киской. Чонгук двигает бёдрами, прижимая младшего к себе с внушительной силой. Скользнуть внутрь было бы так просто. Чимин неряшливо извивается, Чону нужно лишь поймать его дырочку, и это будет хоум-ран. Руки мальчика ползут по его плечам, цепляясь за одежду. Словно маленький потерявшийся малыш.              — Глотай, — произносит Чонгук.              Он следит за тем, как Чимин сглатывает слюну, затем снова высовывает язык, показывая, что он всё сделал.              — Малыш хорошо постарался, теперь ты получишь свой поцелуй.              — Хён, — жалобно скулит Чимин, когда тот впивается в его губы.              Его рот, словно печка. Чонгук лижет изнутри, настойчиво проводя языком по зубам, щекам, нёбу. Он размазывает слюну и остатки соков Чимина по всему языку мальчика. Проталкивается, борется с чужим языком, всасывая его в рот. Снова плюёт, глотает его слюну, перекатывает и возвращает обратно Чимину. Она вытекает от избытка, застывая в уголках губ. Чимин старается отдаваться с той же интенсивностью, которую получает, но Чон слишком поглощён похотью. Он хочет жёстко и грязно. Хочет полностью проглотить младшего. Предэякулят вытекает из его члена, стекает под яйца и прокладывает путь к тёплой киске.              В этот момент Чонгук понимает, что сможет полюбить Чимина. Он так ошеломлён, так обмяк, так опьянён сексом, словно кукла-марионетка. Чонгук сгибает — он сгибается. Чонгук поворачивает — он поворачивается. Чон отступает назад и смотрит на припухшие половые губки. Шлёпает по ним.              — Чья это пизда?              Чимин содрогается и развратно стонет.              — Чья пизда, Чимин-щи? — он хватается и сжимает её, щиплет губки, клитор. Это так пошло, что Чонгук еле сдерживается. — Чья это пизда?              — Хёна, — мяучит Чимин.              — Моя киска, да? Что бы твой дорогой папочка сказал по этому поводу? Что бы он сказал, если бы я целовал эту киску, трогал и трахал её?              — Киска хёна, — повторяет Чимин, раздвигая ноги шире. Словно хочет ещё больше завлечь Чонгука. И через некоторое время он осторожно, будто раскрывая секрет, добавляет: — Хён — мой папочка, а я — папина принцесса.              Как только он это произносит, из щёлочки вытекает ещё одна струйка. Чонгук ловит её ладонью и растирает по всей груди Чимина. Его ключицам, впадинке между ними, по красивым, прелестным сиськам. Грудь Чимина мерцает, как просторная водная гладь, отражающая дюжину сверхновых звёзд.              И вводит свой член. Ожидание — не то же самое, что и реальность, и Чонгук слегка заворожён восхитительным скольжением. Он погружается дюйм за дюймом, до самого конца. Его резкий стон обвивается, словно лиана, вокруг мягких звуков Чимина.              — Смотри вниз, — говорит ему Чонгук, а затем с непоколебимой, жёсткой решимостью засаживает до конца.              Вагина Чимина обхватывает его, как тесные ножны. Чонгук вколачивается с бешенной скоростью, отстраняясь, пока головка не касается мокрого входа, а затем снова проникает. Каждый удар сопровождается нитями кремовой слизи, которые тянутся и свободно свисают, разбрызгиваясь.              Чимин стонет и стонет, и его мягкие звуки так прекрасны в сопровождении с хлопками бёдер, врезающихся в его попку. Это превращается в музыку, и покачивающиеся яйца Чонгука завершают триаду в плавном, пронзительном арпеджио.              — Ты смотришь?              — Да.              — Да, что?              — Да, папочка, — мямлит Чимин, интонация сбивается, пока Чон вколачивается, как отбойный молоток.              Но он смотрит и видит свою пизду, с радостью принимающую член Чонгука. Он не уверен, что Чимин понимает. В конце концов, мальчик — юный невинный девственник. Чонгук — его первый настоящий член. И, будучи наиболее подкованным в этом деле, Чонгук считает своим долгом рассказать, насколько хороша эта пизда на самом деле.              — Ты когда-нибудь погружал руку в грязь, Чимин-щи? Нет? Она тягучая. Затягивает тебя, а когда ты пытаешься вытащить, она засасывает глубже. Чувствуешь себя невесомым, хочется остаться там навсегда. Приходится сильно сопротивляться, чтобы выйти, потому что она такая мокрая и липкая. Это твоя киска, малыш. Стенки твоего влагалища так плотно обхватывают мой член. Такой, блять, нуждающийся. Мой ненасытный младший братик не может выпустить член своего хёна из киски. Какая хорошенькая маленькая пиздёнка. Такая, блять, тугая, — он резко толкается. — Такая охуенно мягкая, охуенно мокрая, — он вбивается и вбивается, едва не сталкивая младшего с перил. Но Чимин держится, руками обхватывает спину Чона, принимая каждый яростный толчок.              — Да, блять. Хорошая киска. Думаешь, у тебя красивая пизда, детка?              Чимин тупо кивает. Лицо раскраснелось, на коже мерцают капельки пота. Он выглядит так, словно вот-вот обезумит.              — Да, папочка.              Чонгук подхватывает его и стягивает с перил. Они разворачиваются, Чон прижимает его к балкону, из-за чего мальчик буквально повисает на члене.              — Ох, хён, хён! — кричит он.              — Давай, малыш, — хрипит Чонгук, — покатайся на моём хуе. Покажи мне, какая у тебя прелестная киска.              — Хён… хочет остаться… хочет… во мне.              — Трахни себя. Если сделаешь это, то я дам тебе ещё один поцелуй.              Чимин каким-то образом набирается сил, чтобы подпрыгнуть на члене Чонгука. Теперь всё становится ещё громче: звонкие шлепки бёдер младшего о таз Чона, хлюпающая дырка. Он скрещивает лодыжки на талии брата, пятками впиваясь в ягодичные мышцы. Спустя несколько секунд он трахает себя с бешеной скоростью, раскачиваясь, как маятник, словно живёт только благодаря этому. Чонгук следует за ним, как сумасшедший. Медленно он убирает руки. И тогда всю работу делает Чимин, полностью наваливаясь на него. Чонгук напрягается, сжимая ягодицы и пытаясь удержать их общий вес.              Он так отчётливо это ощущает: упругий кончик члена, проникающий в пизду Чимина, скольжение его ствола в мягких стеночках, удары о матку; его яйца, ритмично шлёпающие по нежной плоти Чимина, потёки их жидкостей, звонкие хлопки; дуновение ветра, встречающего чувствительную головку, которая после снова погружается в жар чиминова тела. И это повторяется снова и снова. Кровь бурлит. Он ругается сквозь зубы и трахает.              Чонгук запрокидывает голову и стонет. Внутри всё скручивается, сжимается, словно пружина, проходя точку невозврата. Чимин, освещённый лунными серебристыми лучами, выглядит почти больным из-за неистового секса. Его волосы всклочены, с висков течёт пот, повсюду пятна, а щёки опаляет румянец.              Чимин появляется словно из ниоткуда. Пальцами впивается в руки Чонгука, коленями сжимает его талию и хнычет, растекаясь, словно желе. Чонгук понимает, что младший близко, потому что пизда удушливо сжимается вокруг. Он всеми силами сдерживает собственный оргазм, намереваясь растянуть время. Хотя Чимину от этого не легче. Он плачет, скулит и стонет очень тихо, тело вялое, а киска такая тёплая.              Чонгук подталкивает его, и Чимин раскачивается. Он всё время хочет обниматься: руками обхватывает плечи старшего, лицом зарываясь в шею. Чонгук ужасно очарован. Ему нравится, когда его брат вот такой. Чертовски глупый. Уязвимый. Хочет его, нуждается в нём.              — Ещё разок. Ты ведь можешь дать мне ещё разочек, правда, малыш?              — Да, папочка.              — Нужно стоять спокойно, детка. Я вылижу твою киску дочиста. А потом ты снова кончишь, хорошо?              — Да, папочка.              Чонгук улыбается ему такой гордой отеческой улыбкой, когда младший спускается вниз. Наивный маленький мальчик. Они братья, а Чонгук хочет трахнуть его, как обезумевший пёс. Если бы он был его отцом, то имел бы неограниченный доступ к этой пизде.              Чимин прилагает немалые усилия, готовый. Но один мазок языком по его бархатным складочкам — и он почти обмякает, как увядающее растение. Чонгук обхватывает его и откидывается назад.              — Сядь мне на лицо.              — Хён, — слезливо хнычет Чимин.              — Смотри на меня, — продолжает тот, — смотри, как я ем твою киску.              Вкус Чимина изменился, теперь он более грязный, мускусный. Затхлый и плесневелый, как будто не мылся несколько дней. Чонгук держит в поле зрения развратный вид Чимина: брови нахмурены, челюсть сжата. Огонь лижет позвоночник, и он стонет с каждым движением языка, слизывая смазку Чимина, свою сперму и пот, насыщенный солью. Он проводит языком по клитору Пака, быстро, ловко, чувствуя, как он пульсирует, словно бьющееся сердце. Его рот открыт, чтобы ловить непрерывный поток возбуждения, вытекающий из дырочки. Когда с Чимина прекращает что-либо капать, Чон толкается языком. Младший внутри такой мягкий, что язык ощущается наждачной бумагой. Он хочет, чтобы мальчику это понравилось. Хочет, чтобы младший был одержим ощущением грубого языка, чтобы бился в истерике. Чонгук лижет и сосёт, не отрывая взгляда от своего члена, висящего в воздухе.              Чимин раскачивается из стороны в сторону. Он, должно быть, уже перешёл границы сверхчувствительности. Если бы Чонгук не держал его, тот бы уже корчился на земле. Пальцы Чимина взлетают к волосам, сжимая в кулак. Но даже тогда он нежен. Милый Чимин с его маленькими, нежными пальчиками. Это заставляет Чона ещё больше желать обладать им. Он направляет бёдра Чимина на своё лицо, раскачивая вперёд-назад. Прижимает к себе, чтобы он мог впиться в рот Чонгука, тереться своими свисающими складками о губы.              — Хён, хён… больно…              Чонгук сплёвывает в щелочку и языком проталкивает слюну глубже.              — Хён, пожалуйста. Чонгук-хён, пожалуйста, пожалуйста…              Чонгук смакует влагалище, затем резко всасывает клитор.              — Ох, хён… хён, хён, хён…              Его прелестный носик высоко вздёрнут, рот извергает проклятья, а прелестная пизда сквиртит. Это взрыв жидкости, которая бьёт прямо в лицо Чонгука. Он омывается ею, даёт стечь по подбородку, затем открывает рот и высовывает язык, чтобы попробовать. Она тёплая, солёная и чистая. Этот вкус он фиксирует в специальном отсеке разума, предназначенном только для Чимина.              Чимин икает и корчится, его тело сотрясается, словно он на грани конвульсий. Сопли текут из носа. Слёзы по щекам. Слюна по подбородку. Чон поднимается на ноги и прижимает Чимина к груди.              — Чонгук-хён, — хнычет мальчик, проваливаясь в объятья. Рукой он обхватывает щёки младшего. Пальцем другой снова находит путь к пизде, проникая сзади. Он скользит меж губ, щупает складки и наслаждается тем, как пухлая мякоть обволакивает палец. Чимин вздыхает и насаживается глубже. Чонгук целует его волосы, шепча:  — Киска хёна, да, малыш?              Чимин одобрительно мурчит. Ему не всё равно? Не всё равно, что Чонгук предпочтёт развернуть его на 180 градусов? Пока он ест, спит, работает, разговаривает. Он хочет, чтобы ноги Чимина были широко раздвинуты, киска обнажена, губки раскрыты, чтобы Чон мог видеть, трогать и лизать розовый цветочек вне зависимости от времени суток.              — Ты так хорошо справился, что получишь два поцелуя.              — Два? — бормочет Чимин в его рубашку. Его голос пропитан такой благодарностью, таким неверием, что Чонгук смеётся.              — Два. Но ты должен встать на колени. Ты знаешь, что это значит?              Чимин поднимает голову и смотрит на старшего брата, подбородком упираясь в его грудь. Он мотает головой, сверкая щенячьими глазками и надутыми губками.              — Это значит, что ты сможешь поцеловать член хёна, — мягко объясняет Чонгук.              — Член хёна, — вторит Чимин.              — Именно так. Толстый член хёна, ты сможешь поцеловать его, поэтому тебе нужно встать на колени.              — Хорошо, — он послушно садится на согнутые ноги. Делает это так грациозно, что Чонгук очаровывается. Чон решает, что ему нужна балетная пачка и пуанты, и тогда он сможет трахать мальчика на перекладине в комнате, полной зеркал.              — Моя маленькая соска. Я использую твой ротик, да? Эти сосательные губки и язык. Теперь, когда я думаю об этом, твоя пизда создана, чтобы согревать там член. И сиськи тоже.              Из-за всех этих разговоров член дёргается от боли, наклоняясь к тазовой кости. Его яйца пульсируют, и он подаётся вперёд, пристраиваясь ко рту.              — Поцелуй кончик, — хрипит Чон.              Ладони Чимина смиренно покоятся на коленях. Его ресницы завораживающе трепещут, и он ловит взгляд старшего. Наклоняется, чмокает и резко отстраняется. Его щёки алеют, как и шея, и зачатки пышной груди.              Чонгук дышит с замиранием.              — А теперь в самом низу. Поцелуй яйца, положи в рот и пососи.              Чимин снова подаётся вперёд, пугливо, словно он пчела, а твёрдый член — медовая ловушка. Он целомудренно целует морщинистую кожу, после медленно приоткрывая губы и всасывая. Его щёки становятся надутыми и полными.              В животе сладко тянет.              — Почувствуй. Ощути вкус.              Чимин закрывает глаза и стонет. Весь раскрасневшийся. Его толстые губы плотно обхватывают мешочек, язык вырисовывает абстрактные фигуры. Он сглатывает и всасывает сильнее, глубже. Капля, проступающая на головке члена, стекает по стволу и оседает на яблочке щеки Чимина. Ещё один стон, и пресс Чона сокращается, сжимаясь всё сильнее и сильнее. Кровь приливает только к члену, восприятие чувств затуманивается, разум опустошается.              Он вытаскивает.              — Намажу твоё лицо кремом.              Чимин кивает, в возбуждении трёт бёдрами.              Чонгук на мгновение замирает, затем резко произносит:       — Раздвинь ноги, покажи свою киску.              Мальчик послушно подчиняется. Он сидит, словно девочка из аниме, расположив икры по бокам. Открывает вид на свою мокрую пизду.              — Нужно ли моему малышу кончить ещё раз?              — Да, — смущённо признаётся Чимин.              — Киска вся мокрая?              — Да.              — Поиграй с ней.              Чимин делает глубокий вдох. Правой рукой скользит по бедру, осторожно касаясь клитора. Чонгук наблюдает за ним, и, возможно, это воодушевляет Пака, и он ускоряется, быстрее теребя напряжённый комочек. В этом нет никакого изящества, никакого искусства, которым владеет Чонгук. Мальчик в отчаянии. Зубами захватывает нижнюю губу и через секунду отпускает.              — Вот так, — шепчет Чонгук, застыв на месте.              На периферии зрения что-то маячит. Чонгук оборачивается. Это трепещущая занавеска, тонкий марлевый материал, который поднимается высоко и выходит за пределы дверного проёма. Всё тихо, только Чимин под ним стонет во всё горло. В ушах у Чона звенит, а зрение затемняется. Занавеска колышется, но её тень — нет. И тут Чонгук понимает, что там кто-то есть. За обшитой панелями дверью и окном за ними кто-то подсматривает.               Он не отступает. Смотрит и ждёт, когда наблюдатель проявит себя. Шикарный боб развевается на свету, и Чонгук сразу же всё понимает.              Сжимая член в кулак, его пронзает электрический разряд.              — Открой.               Чимин небрежно проникает пальцем в дырочку. Приподнимает бёдра, когда Чонгук погружается в тесную полость его рта.              — Блять, да… чёрт, малыш, вот так…              Чонгук понятия не имеет, что делает Чимин, но ему приятно. Слишком хорошо. Глотка влажная и горячая. И его громкие стоны вибрацией проходятся по члену, расходясь потом по всему телу. Он сейчас кончит. Смотрит вверх, на фигуру в тени. Она видит его так же ясно, как и он её. Она шокирована. Либо не ожидала, что её застукают, либо, что Чонгук будет настолько бесстыж и развратен и продолжит драть рот Чимина, наблюдая за ней.              Он вбивается быстрее и глубже. Задерживает дыхание. Живот содрогается. Сердце колотится в груди. Он так напряжён. Колени подгибаются. Спина горбится. По вискам течёт пот. Яйца дёргаются.              — Блять, ох, блятьблятьблять…              Он кончает, и сперма бьёт, словно из прорванной плотины. Адреналин заполняет мозг. Это отзывается в сердце, трепещущем, будто колибри. Так приятно спустить в горло Чимина. Облегчение от опустошения яиц. Чонгук вытаскивает член и проводит головкой по лепесткам губ. Закрашивает их последней порцией спермы. Две полоски, параллельные друг другу.              Он смотрит вверх. Она всё ещё там, наблюдает за ними своими неизменно чистыми глазами. Чувство неловкости горбит её плечи.              Сбежит ли она? Может, притворится?              Кому расскажет?              Чонгук шлёпает своим обмякшим членом по щеке мальчика. А для неё кривит губы в насмешливой ухмылке.