окурки. воспоминания мелани.

      Должна признаться, всё-таки самое лучшее утро начинается после ночи, посвящённой любви. Я потянулась, не раскрывая глаз, чувствуя, как разогретой кожи касается чужая ладонь.       — Доброе утро, — промурчал Юра хриплым голосом куда-то в висок.       Перекатилась, чтобы увидеть его довольную улыбку — и улыбнулась в ответ. И тут же потянулась к его губам за поцелуем.       — Доброе утро, мой милый, — прошептала я, любуясь, как его голубые зрачки на солнце становятся похожими на небо.       — Чем сегодня займёмся? — спросил меня он, перейдя на шёпот, пока я с важным видом накручивала одну из его кудряшек…       — А ты сегодня свободен? — улыбнулась я, полушутя. — Сколько сейчас времени? И ты ещё не на студии? — отыгрывая шок, спросила я и захихикала.       Юра закатил глаза:       — Я хочу провести день с тобой… Мелани, хватит завидовать, что у меня есть работа!       Теперь была моя очередь закатывать глаза. Тем не менее, я потянулась к нему ближе, заглядываясь на его милое сонное лицо.       — Может быть, просто поваляемся в постели? Хотя бы до обеда…       — Или, — целуя меня в губы, предложил Юра, — мы можем снова заняться любовью. А после — поесть в кафе внизу, — он прикрыл глаза, представляя эту картину и смакуя каждое слово. — Выкурим по сигаретке и выпьем по бокалу белого вина…       — М-м-м, — промычала я, предаваясь мечтаниям. — Весьма неплохо… Очень по-французски…       Юра открыл глаза и коснулся ладонью моего лица. У него было очень нежное выражение лица, едва ли облекаемого в слова. Я потёрлась щекой о его ладонь, стараясь запомнить мягкость этих прикосновений.       Он кротко поцеловал меня, а затем, облизнув губы, прошептал:       — Может, поедем в Париж? — и, не дожидаясь реакции, спросил беспокойным тоном: — Ты там ещё не была?       Я выдохнула. Всё моё существо охватил настоящий шок, смешанный чистым восторгом. Париж!       — Боже! — воскликнула я, переставая дышать. — Ты ведь не шутишь? Юра!       Кажется, мой рот сам открылся — вот это предложение! Я едва проснулась и едва ли что-то понимала. Париж…       Юра рассмеялся.       — Да, надо было предложить тебе поехать туда раньше. Твоё удивлённое лицо стоит того.       — О боже, Юра! — коротко целуя его в губы, повторила я.       Он так легко произнёс это, словно эта небольшая прихоть — его повседневность. Кажется, у меня даже глаза намокли… Я призналась, чувствуя себя совершенно счастливой:       — Я всегда мечтала путешествовать… И я в восторге от Парижа! Спасибо-спасибо-спасибо!       И сама поцеловала его, опираясь одной ладонью на его грудь. Я хотела вложить в поцелуй всю испытываемую мной нежность и любовь — его губы впивались в мои, пока я обнимала его, прижимая ближе.       Вау…       — Я тебя люблю! — обнимаю его, прижимаясь изо всех сил. Юра рассмеялся в ответ, притягивая ближе и шепча:       — Я тоже тебя люблю…       Его губы оставили мягкий поцелуй на моих, а его рука спустилась чуть ниже, поглаживая поясницу.       — Ну так… что насчёт моих планов на сегодня? — с придыханием произнёс он и закусил губу.       Из моего рта вырвался смешок. Я отвела глаза и постаралась принять кокетливый вид, отвечая на его вопрос:       — Думаю, тогда нам стоит начать с самого первого пункта, чтобы точно ничего не упустить…       Я прильнула к его губам, испытывая невероятное очарование к самому его существу. Юра улыбнулся сквозь поцелуй и спустился чуть ниже, покрывая поцелуями мою шею. Я выгнулась, запуская пальцы в его кудри, чувствуя, как каждое прикосновение его губ отзывается мурашками по всему телу.       За дверью спальни послышалось оживление. Юра не обратил на шум внимания, впрочем, как и я. В ту минуту меня больше заботили его пальцы, касающиеся чувствительных сосков, и его язык на моей груди, вылизывающий след после очередного укуса…       Солнце уже давно перестало быть робко-утренним и превратилось в наглого свидетеля нашего безделья, когда мы наконец выбрались из постели. Я натянула его рубашку, которая болталась на мне как платье, и, путаясь в длинных рукавах, пыталась собрать волосы в пучок. Юра наблюдал за этим процессом, лёжа на животе, подперев щёку рукой.       — Тебе очень идёт. Только вот тут вот дорожка осталась…       — Да? Где? — я присела на край кровати, ожидая, что он поправит причёску, однако его руки тут же нырнули под рубашку. — Юра! — смеясь, воскликнула я и шлёпнула его по рукам. — Пора выходи-и-ить!       Он ловко завалил меня обратно на кровать, не обращая внимания на мои потуги. Я засмеялась, упираясь ладонями в его грудь, но он уже целовал мои ключицы, которые так предательски открыл широкий ворот.       — Мы когда-нибудь выйдем из спальни? — спросила я, не раскрывая глаз, ибо уже тогда поддалась влиянию его губ.       — Нам нужно насытиться друг другом. — прошептал Юра, и его дыхание щекотало кожу. — Чтобы, гуляя по Парижу, я не хотел зажимать тебя в каждом переулке…       Его левая рука, проследовав от талии до груди, остановилась, лаская её, в то же время другая поглаживала промежность сквозь только что надетые мной трусики. Я потянулась за поцелуем, следуемая вновь разгораемой страстью, однако Юра тут же остановился, выжидающе уставившись на меня этими своими чёртовыми голубыми глазами.       — Ты просто невыносим… — я закатила глаза, однако, противореча самой себе, прижалась к нему ближе. — Окей, — вздохнув, была вынуждена согласиться я. — Ещё разочек.       Спустя какое-то время — я потеряла счёт минутам — мы всё же выползли из спальни. Запах кофе уже пропитал всю квартиру, а из кухни доносились приглушённые голоса и звон посуды.       — Я чувствую себя так, будто мы подростки, которые пытаются улизнуть от родителей, — шепнула я Юре, пока мы стояли в коридоре, прислушиваясь.       Он усмехнулся и чмокнул меня в висок:       — Терпи. Обещаю, они не задержатся дольше недели. Максимум, двух.       Я вздохнула. Целая неделя, когда придётся делить с ними не только пространство, но и нашу с Юрой интимность. Приглушать стоны, сдерживать порывы, быть чуть скромнее, чем мы привыкли. Хотя, глядя на Женю с Софи, я сомневалась, что они вообще знакомы с понятием «скромность».       — Ладно, — сказала я. — Выживем. Наверное.       — Умница, — Юра чмокнул меня в макушку, и мы шагнули в кухню.       София сидела за столом с чашкой чая, выглядя безупречно даже в моей вчерашней футболке. Женя стоял у плиты и ловко орудовал лопаткой, переворачивая омлет. На нём был всё тот же дурацкий фартук, и я фыркнула.       — О, голубки пожаловали! — воскликнул он, даже не оборачиваясь. — Садитесь, завтрак почти готов. Юра, доставай тарелки.       — С каких пор ты командуешь на моей кухне? — проворчал Юра, но полез в шкаф.       Я села напротив Софии. Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой, и в её глазах мелькнуло что-то понимающее, почти заговорщицкое.       — Выспалась? — спросила она.       Я кивнула, чувствуя, как щёки предательски розовеют.       — Замечательно.       — Вижу, — она отпила чай и добавила тише, так, чтобы слышала только я: — И слышу…       Я чуть не поперхнулась воздухом. София рассмеялась.       — Расслабься. Мы все взрослые люди.       — О, боже, — выдохнула я, закрывая лицо руками. — Вы слышали?       — Весь дом слышал, дорогая, — Женя поставил передо мной тарелку с омлетом и подмигнул. — Моё любимое этой ночью было: «О-о-о, Юра-а-а», — закатывая глаза и сильно утрируя, спародировал стон он, и я залилась краской.       — Женя! — София запустила в него салфеткой, но сама она тоже посмеивалась.       Юра сел рядом со мной, положил руку на колено и сжал.       — Ладно, проехали. Какие планы на сегодня?       — У меня репетиция, — ответил Женя, наливая себе кофе и одновременно доставая из кармана портсигар — тот, который уже был мне знаком. — Спектакль через две недели, а мы ещё даже второе действие не отрепетировали как следует.       — Мне тоже надо в театр, — вздохнула Софи. — Даже отдохнуть как следует не успели…       — А вы разве не в одном театре работаете? — удивилась я.       — В одном, но в разных постановках, — пояснила София. — У Жени сейчас премьера, у меня — возобновление старого спектакля. Так что графики у нас редко совпадают.       — Зато вечера всегда вместе, — Женя чмокнул её в макушку, закуривая прямо у окна. — Если, конечно, мы оба не валимся с ног. Или если ты не залипнешь в телефоне, обсуждая новые костюмы.       — Это ты залипаешь, — парировала София, но в её голосе звучала только нежность.       Я смотрела на них, на то, как легко они подкалывают друг друга, как Женя выпускает дым в открытое окно, а София поправляет ему воротник рубашки — и думала об их гармоничности, естественности.       Надо отметить, что отъезд по делам наших гостей пришёлся как никогда кстати и дал нам вдоволь преисполниться в искусстве любви. Отчего-то Юра был особенно ненасытен в тот день, а я податливо соглашалась на всё, что он предлагал… Конечно, едва ли можно держать себя в руках, когда удаётся выделить целый день друг на друга.       И, конечно, в таком забытье, мы опоздали на обед и выбрались из квартиры уже ближе к ужину. Кафе внизу встретило нас липким послеполуденным солнцем. Мы сидели за столиком на тротуаре, наслаждаясь одним мороженым на двоих и обещанным ранее белым вином. Юра курил, щурясь от дыма и солнца, и казался мне сейчас таким расслабленным, таким домашним, что сердце сжималось от нежности.       — Замри, — попросила я и достала телефон. — Позволь сфотографировать тебя…       Юра послушно замер, даже дым выпустил не сразу, и в этом его послушании было столько уязвимости и доверия, что у меня перехватило дыхание. Я ловила кадр за кадром: его прищуренные от солнца глаза, кудри, которые ветер трепал совсем чуть-чуть, расслабленные пальцы, держащие сигарету, бокал с вином на заднем плане, размытые огни уже вечернего города…       — Ты меня сейчас засмущаешь, — проворчал он, но не сдвинулся с места.       — Молчи.       — Хочешь, я тоже сфотографирую тебя? — донёсся до меня его голос, пока я тыкаюсь в телефон. — Ты очень красивая.       Я улыбаюсь и слабо возражаю:       — Но на мне нет макияжа, и…       Юра тут же меня перебивает:       — Я хочу запомнить, какой ты была в этот прекрасный день.       Он сосредоточенно фотографирует, в этот же миг говоря мне комплименты, отчего я не могу перестать улыбаться. Когда он передает мне телефон, я начинаю критично рассматривать себя на получившихся фото, однако, наоборот, любуюсь — ибо в моих глазах была любовь.       Я никогда прежде, даже без макияжа, не выглядела такой нежной. Мои волосы были слегка растрёпаны, а мужская рубашка немного не подходила для выхода в кафе, но мягкий румянец и улыбка делали девушку на фото совершенно очаровательной…       — Ну как, тебе нравится? — угодливо уточняет Юра, и в его голосе слышится волнение.       — Мне кажется, я сама в себя влюбилась, — признаюсь я и накрываю его руку ладонью. — Спасибо!       Он целует меня, перегибаясь через столик, и я мгновенно таю. Впрочем, как и мороженое, одиноко отставленное на край. Звук его падения заставляет нас отстраниться.       — Кажется, пора бежать, — посмеиваясь, произносит Юра и жестом зовёт официанта. — А то Женя с Софией скоро вернутся, и мы снова не сможем нормально поцеловаться без того, чтобы они не начали улюлюкать.       — Мы прямо сейчас целуемся в кафе.       — Это кафе — нейтральная территория, — тут же возразил он. — Тут они нас не достанут.       Я рассмеялась, но послушно встала. Юра расплатился, и мы, взявшись за руки, побрели к подъезду. Солнце уже почти село, и небо наливалось густой синевой.       — Юр, — позвала я, когда мы зашли в лифт.       — М?       — А ты правда хочешь в Париж? Или это просто… ну, чтобы меня порадовать?       Он развернул меня к себе, упёр руки в стены лифта по обе стороны от моей головы, и решительно произнёс:       — Мелани, я никогда не предлагаю ничего просто так. Если я сказал Париж — значит, Париж! Мы будем пить кофе в тех же кафе, где пили Сартр с Бовуар, целоваться под Эйфелевой башней, как все туристы, — соблазнительно улыбаясь, шептал Юра, — и я куплю тебе самый дорогой круассан, какой только можно найти.       — Самый дорогой круассан?       — И самый вкусный.       Лифт остановился, но мы не спешили выходить.       — Ты не представляешь, — прошептала я, касаясь его губ, — как сильно я тебя люблю.       — Представляю, — ответил он, улыбаясь. — Потому что я люблю тебя не менее сильно.       Дверь квартиры мы открывали, не в силах оторваться друг от друга, и когда в прихожую хлынул свет и запах чего-то вкусного, мы замерли.       — Чёрт, — разочарованно протянул Юра.       — О, вы вовремя! — Женя выглянул из кухни с половником в руках. — Ужин через пять минут. И да, можете не благодарить.       — Я и не собирался, — усмехнулся Юра, но София, появившаяся следом, только покачала головой.       — Жень, оставь их в покое. Видишь, люди целоваться хотят.       — Хотеть — не вредно, — философски заметил Женя, но скрылся на кухне.       Я прыснула, уткнувшись Юре в плечо. Он обнял меня и прошептал в макушку:       — Через неделю мы будем только вдвоём. Обещаю.       — А через неделю я уже привыкну к тому, что они здесь, — ответила я. — И буду скучать.       — Серьёзно?       — Ага. Даже по Жениным носкам, разбросанным по ванной.       Юра засмеялся, и этот смех разлился по мне теплом, от которого хотелось жить вечно.       Ужин прошёл шумно и весело. Женя рассказывал о том, как сегодня на репетиции один актёр забыл текст и начал импровизировать на французском, которого не знал, так что получилась бессмыслица, но зрители (на прогоне были только свои) аплодировали стоя.       — Я думал, Андрій инфаркт схватит, — Женя изобразил, как режиссёр хватается за сердце, и мы все покатились со смеху.       София, отсмеявшись, повернулась ко мне:       — Как твои успехи в фотографии?       Я протянула ей телефон с открытой галереей. София пролистала фотографии, одобрительно хмыкнула:       — У тебя талант, Мелани. Серьёзно.       — Спасибо, — я смутилась, но чувство гордости разлилось приятным теплом.       — Я серьёзно. Может, тебе стоит заняться фотографией профессионально?       Я замерла. Эта мысль уже приходила мне в голову, но всегда казалась слишком смелой и слишком… настоящей.       — Не знаю, — протянула я неуверенно. — Это же надо учиться, оборудование покупать…       — А что ты теряешь? — вмешался Женя. — Попробуй. Снимешь нас с Софи в какой-нибудь постановке, сделаешь портфолио. А там, глядишь, и заказы пойдут.       Юра молча смотрел на меня, и в его взгляде была нежность.       — Подумай, — мягко сказал он.       Я перевела взгляд на экран телефона, где застыл его расслабленный портрет. И вдруг поняла, что именно так я и хочу — запечатлевать момент. Настоящий и живой.       — Ладно, — выдохнула я. — Подумаю.       Следующие пару дней нашей совместной жизни пролетели в странном, но уютном хаосе. Утром мы завтракали все вместе — Женя неизменно готовил и курил в окно свои пафосно дорогие сигареты, София заваривала кофе, а мы с Юрой просто появлялись на кухне, сонные и счастливые, и вписывались в этот ритм.       Днём они уезжали в театр. Я провожала их взглядом из окна — София, изящная, с идеальной осанкой, и Женя, жестикулирующий так активно, что пепел с его сигареты разлетался в разные стороны. Они садились в такси и исчезали до самого вечера.       А Юра уезжал на студию. Альбом перед Парижем должен быть дописан — это было его навязчивой идеей последних недель. Он хотел улететь с чистой совестью и готовым материалом, поэтому проводил в студии по шесть-семь часов.       Я оставалась одна.       И впервые за долгое время это одиночество не тяготило, а давало странную свободу. Я валялась на кровати, читала, смотрела сериалы, а потом вдруг открыла Instagram и зависла там на пару часов.       Фотографии. Наши с Юрой. Пляж, квартира, кафе, закат, его рука на моей талии, его губы на моих губах. Я пересматривала все эти чудесные фрагменты и думала: «А почему бы и нет?»       Первый пост я выложила спонтанно — подборку фото за эту как никогда насыщенную половину недели.       Реакция не заставила себя ждать.       Лайки посыпались сотнями, комментарии — десятками. В основном хвалебные «Какие же вы милые!» или милые «Мои мама и папа», а ещё немного смущающие, вроде строчки из его песни «Авангард может любить…». А потом мои глаза сами наткнулись на неприятное замечание: «Он же по блондинкам».       Я замерла, перечитывая. Палец завис над экраном.       — Что там? — спросила София, появившись в дверях. Она вернулась раньше обычного — репетицию перенесли.       — Да так, ерунда, — я попыталась улыбнуться, но она уже подошла и заглянула в экран.       — О, эти, — фыркнула она, прочитав комментарий. — Мелани, ты серьёзно собираешься переживать из-за того, что пишут люди, которые видели Юру только на фотографиях?       — Я не переживаю, — соврала я. — Просто… странно.       — Странно — это когда твой муж надевает твои трусы, потому что свои закончились, и идёт в них на кухню завтракать, — парировала она. — А это — просто шум. Не обращай внимания.       Я рассмеялась, представив Женю в Софиных трусах.       — Ладно, убедила.       — И вообще, — добавила она, садясь рядом и закуривая — у неё была своя пачка, тонкие женские сигареты с ментолом. Я решила не обращать внимания, что она проигнорировала правило о курении в форточку. — Ты сейчас входишь в интересный период, — со знанием дела произнесла Софи и взяла меня свободной рукой за руку. — Когда на тебя смотрят не как на «девушку Юры», а как на отдельную личность. Это страшно, но захватывающе. Пользуйся этим, — посоветовала она и подмигнула.       Я задумалась, однако ничего ей не ответила. Только сжала её руку в ответ — безмолвное «спасибо».       Вечером, когда вернулись Юра с Женей, я уже чувствовала себя увереннее. Мы снова собрались в баре — том самом, где недавно напились до потери памяти. На этот раз всё было иначе.       — За нас! — провозгласил Женя, поднимая бокал с белым вином.       — За нас! — подхватили мы.       Я сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по желудку. Юра обнял меня за талию, притягивая ближе, и поцеловал в висок.       — Ты сегодня какая-то особенно прекрасная, — шепнул он.       — Это всё вино, — улыбнулась я.       — Это ты, — поправил он.       Мы танцевали под какую-то старую музыку, пили, смеялись. Женя дымил и травил байки из театральной жизни, София хохотала так заразительно, что окружающие оборачивались. А я смотрела на них и думала: вот оно, счастье. Простое, тёплое, настоящее.       Ночью, когда мы вернулись домой, едва держась на ногах от усталости и вина, Женя с Софи скрылись в своей комнате, и через пять минут оттуда донеслись вполне однозначные звуки.       — Опять, — простонала я, зарываясь лицом в подушку.       — А мы чем хуже? — услышала я над ухом голос Юры.       Я повернулась. В темноте его глаза блестели, и в них была похоть, от которой у меня подкашивались колени.       — Ты думаешь, у нас есть шанс их перекричать?       — А давай проверим? — усмехнулся он, накрывая мои губы поцелуем.       И мы проверили. И, кажется, у нас даже получилось.       На утро Женя подлил масла в огонь, выйдя к завтраку с синяком на шее.       — Это что? — спросил Юра, едва сдерживая смех.       — Это, мой друг, — Женя театрально поправил воротник, — боевое ранение.       Мы с Юрой переглянулись и рассмеялись. Эта неделя превращалась в бесконечный праздник гедонизма, и я поймала себя на мысли, что совсем не хочу, чтобы она заканчивалась.       Прошло ещё несколько дней. Мы вчетвером стали неразлучны. Днём Юра пропадал на студии, Женя с Софи — в театре, а вечером начиналась наша жизнь.       Мы ходили в бары, где Женя неизменно заказывал коктейли и угощал всех своими сигаретами — я вежливо отказывалась, но их запах уже стойко начинал ассоциироваться у меня с уютом и смехом. Мы танцевали на пляжных вечеринках до утра, падая в мокрый песок и хохоча так, что болели животы. Мы пили белое вино на закате, и Юра каждый раз смотрел на меня так, будто видел впервые.       — Ты прямо-таки светишься, — сказала мне как-то София, когда мы сидели в шезлонгах, наблюдая, как мужчины спорят о чём-то у кромки воды.       — Это всё вы, — ответила я. — И он.       — Это всё любовь, — поправила она. — Просто ты наконец-то позволила себе быть счастливой.       Я кивнула.       Я так долго ждала подвоха… Искала знаки, боялась, что он уйдёт, что я недостаточно хороша. А теперь… Я будто почувствовала вкус жизни. Может быть, даже впервые.       И, за последние дни, я действительно подсела на инстаграм. Выкладывала сторис с наших посиделок, с закатов, с Юрой, с Женей и Софией. Подписчиков прибавилось, комментарии сыпались в основном тёплые, и я старалась отвечать и реагировать хотя бы лайком.       Иногда попадались и те, кто писал что-то вроде тех, кто никак не мог отпустить его бывшую. Я научилась просто пролистывать. Потому что рядом был он — настоящий, тёплый, мой. А всё остальное было просто шумом.       — Кстати, — я решила поделиться наблюдением, когда мужчины к нам всё же подошли, — мне тут написали, что мы с Софией похожи. Типа, «две половинки одного целого».       — О, — Женя прищурился, переводя взгляд с меня на Софию. — А знаете, есть что-то. Особенно когда вы обе в рубашках ходите.       — Это моя рубашка! — возмутилась я.       — Была твоя, — парировала София с улыбкой. — Теперь наша общая.       Юра засмеялся и притянул меня к себе:       — Моё — только это. Остальное делите.       — Эгоист, — фыркнул Женя, но в его голосе звучало одобрение.       Ночь выдалась тёплой. Мы сидели на шезлончиках вчетвером, пили вино, курили (я, как обычно, отказывалась, а Софи с Женей, по обычаю, настойчиво предлагали). Где-то вдалеке играла музыка, город гудел, но здесь, возле спокойного моря, в нашем маленьком мирке, было тихо и уютно.       А потом, когда мы вернулись домой и остались одни в спальне, Юра прижал меня к стене и прошептал в губы:       — Я так тебя люблю, что иногда мне становится страшно.       — Почему это страшно? — нахмурилась я.       — Потому что слишком хорошо. И потому что я боюсь тебя потерять.       Я обвила руками его шею и посмотрела прямо в глаза — голубые, как самое чистое небо.       — Не потеряешь — я никуда не уйду.       — Обещаешь? — волнуясь, спросил меня Юра.       — Обещаю.       Он поцеловал меня — так, как умел только он. Медленно, глубоко, заставляя забыть обо всём на свете. И в этом поцелуе было обещание вечности.       В последнее время, секс стал просто потрясающим. То ли я разобралась с тем, что мне больше нравится, то ли Юрина ненасытность не давала страсти угаснуть… Или у меня продолжительная овуляция…       На днях, пока все остальные были заняты, а я успела обсудить с родителями, что они думают о фотографии (они признались, что ничего в этом не смыслят, однако папа прислал на пару тысяч больше, чем обычно — думаю, чтобы загладить вину за отсутствие интереса), мне пришлось всё-таки посетить гинеколога.       К Софиной знакомой я записалась почти сразу, но свободное «окно» нашлось только сейчас. В череде этих бесконечных счастливых дней, наполненных смехом, вином и Юриными прикосновениями, мысль о возможной беременности отошла куда-то на задний план, зарывшись под ворох новых эмоций и планов на Париж. Но принятая мной таблетка всё же заставляла нервничать. Цикл после неё действительно сбился, и теперь организм работал по непонятному мне расписанию. Нужно было проверить, всё ли в порядке.       Утром Юра уехал на студию, чмокнув меня в нос и пообещав вернуться пораньше. Женя с Софией уже умчались в театр. Я осталась одна, и это одиночество сейчас ощущалось как необходимая пауза.       В клинике пахло стерильностью и лёгкой тревогой. Я сидела в пластиковом кресле в коридоре, сжимая в руках направления и паспорт, и чувствовала, как предательски трясутся пальцы. Глупо. Просто плановый осмотр. Но где-то в глубине души ворочался липкий страх: а вдруг?       Я поймала себя на том, что глажу себя по животу, и отдёрнула руку, словно обжегшись.       — Мелания? — прозвучало из приоткрывшейся двери. Пробежавшись глазами по бумажке, женщина повторила моё имя и фамилию дважды, прежде чем я осознала, что она зовёт меня.       Я вошла в кабинет. Врач — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталым, но цепким взглядом — мельком глянула на меня поверх очков, которые сидели на кончике носа.       — Проходите, присаживайтесь. Раздевайтесь ниже пояса, — голос у неё был ровным, профессиональным и немного безразличным, словно она прогоняла один и тот же сценарий в сотый раз за сегодня.       Я послушно разделась, стараясь не смотреть на гинекологическое кресло, которое всегда казалось мне предметом из кабинета пыток. Забралась на него, уставилась в потолок, пытаясь дышать ровно.       Врач вошла в смотровую, на ходу натягивая перчатки.       — На что жалуемся? — спросила она, садясь на крутящийся стул и подъезжая ко мне. Её тон был сухим, почти механическим. — Задержка? Выделения? Боли?       — Нет, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось. — То есть, была задержка, я пила экстренную контрацепцию пару недель назад. Хочу проверить, всё ли в порядке.       — А-а, — протянула она, и в этом «а» слышалось что-то среднее между пониманием и лёгким осуждением, свойственным женщинам её возраста. — Понятно. Не предохранялись?       — Было один раз, — я чувствовала, как горят щёки. — Не защищённый.       — Молодёжь, — она покачала головой, но беззлобно. — Ладно, давайте посмотрим. Расслабьтесь, не зажимайтесь.       Осмотр был быстрым, но от того не менее неприятным. Я смотрела в белый потолок и считала про себя, чтобы отвлечься от холода инструментов и чужих рук. Врач работала молча, лишь изредка что-то помечая в карте.       — Всё, можете вставать, — наконец сказала она, стягивая перчатки и бросая их в урну. — Одевайтесь, зайдите в кабинет.       Я оделась на удивление быстро, путаясь в пуговицах халата. Когда я вошла в кабинет, врач уже сидела за столом и что-то печатала в компьютере, водрузив очки на место.       — Садитесь, — кивнула она на стул напротив.       Я села, вцепившись пальцами в колени. Сердце колотилось где-то в горле.       — По результатам осмотра, всё в пределах нормы, — начала она, отрывая взгляд от монитора. — Никаких патологий и воспалений я не вижу. Таблетка подействовала, цикл сейчас восстанавливается, возможны небольшие сбои в ближайшие пару месяцев, это нормально. Но, — она сделала паузу, и я замерла, — я бы рекомендовала вам сдать кровь на ХГЧ для полной уверенности. И в будущем, милая, будьте осторожнее. Экстренная контрацепция — это не конфетки, это гормональный удар по организму. Лучше думать заранее.       Я выдохнула. Выдохнула так громко, что, кажется, это было слышно даже за дверью. Не беременна. Всё хорошо.       — Спасибо, — выдавила я из себя, чувствуя, как отступает противная, холодная волна страха.       — Не за что, — она протянула мне направление на анализ. — Сдадите завтра с утра, натощак. Результат будет готов через пару дней. Если будут вопросы или тревожные симптомы — звоните. А вообще, — она сняла очки и впервые посмотрела на меня не как на пациентку, а как на человека, — вы слишком молоды, чтобы так нервничать. Всё у вас будет хорошо, если голову включать будете.       — Я постараюсь, — улыбнулась я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы облегчения.       Выйдя из клиники, я вдохнула полной грудью. Воздух показался невероятно вкусным, солнце — ярким, а мир — снова прекрасным и безопасным. Я шла по улице, улыбаясь прохожим, и чувствовала, как внутри разливается тепло.       Юра ответил после второго гудка.       — Привет, как приём? — в его голосе слышалось волнение, хотя он старался его скрыть.       — Привет, — я улыбнулась в трубку. — Всё хорошо. Я не беременна. Врач сказала, что всё в порядке.       Я услышала, как он шумно выдохнул.       — Слава богу, — выдохнул он. — То есть, не слава богу в смысле… Ну, ты понимаешь. Я просто…       — Я понимаю, — перебила его я. — Я тоже испугалась. Но теперь всё хорошо. Правда хорошо.       — Я люблю тебя, — сказал он, и в этих трёх словах было столько облегчения и нежности, что у меня снова защипало в глазах. — Скоро приеду. Жди.       После визита к гинекологу прошло два дня. Результат анализа пришёл на электронную почту, и я перечитывала его раз пять, прежде чем поверить: «ХГЧ — отрицательно». Всё хорошо. Я не беременна.       Я сидела на кухне, пила чай и глупо улыбалась в экран телефона, когда в замке заскрежетал ключ. Юра вернулся раньше обычного. Я встала, чтобы встретить его в прихожей, и замерла на пороге.       Он стоял в дверях, слегка запыхавшийся, с растрёпанными ветром кудрями и с огромным букетом в руках. Там было всё: нежные розовые пионы, которые я обожала, строгие бордовые гладиолусы, похожие на свечи, и ещё какие-то мелкие белые цветочки, названия которых я не знала, но они выглядели так, будто их собрали в летнем лесу на рассвете. Букет был немного нелепым, составленным без всяких флористических правил, но от этого — самым прекрасным на свете.       — Юра… — выдохнула я.       — Это тебе, — сказал он, делая шаг вперёд и протягивая мне цветы. — Я не знал, какие ты любишь. То есть, знаю про пионы, но в магазине были ещё эти, и они показались мне… ну, как ты. Нежные и сильные одновременно. А гладиолусы… они просто красивые. В общем, я запутался и купил всё.       Я взяла букет, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он стоял передо мной, такой серьёзный и взволнованный, будто это не он принёс цветы, а я сделала ему самый дорогой подарок.       — Спасибо, — прошептала я. — Они потрясающие.       — Ты потрясающая, — поправил он и, сделав ещё один шаг, осторожно обнял меня, стараясь не примять цветы. Он прижимал меня к себе бережно, словно я была хрупкой стеклянной статуэткой, которую страшно разбить.       А потом он начал меня целовать. Медленно, осторожно, едва касаясь губ, будто спрашивая разрешения. Его ладони легли мне на щёки, большие пальцы гладили скулы, и в каждом его движении чувствовалась такая трепетная нежность, что у меня подкашивались колени. Он целовал меня так, словно боялся, что я могу исчезнуть, словно хотел запомнить вкус моих губ навсегда. Его губы скользнули к уголку рта, потом к виску, потом к закрытым векам.       — Я так переживал, — прошептал он мне в кожу. — Всё это время. Думал о том, что мог натворить тогда… Если бы…       — Всё хорошо, — перебила его я, проводя пальцами по его щеке. — Я не беременна. Всё в порядке.       — Я знаю, — он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. В его взгляде было столько облегчения и любви, что у меня перехватило дыхание. — Я знаю, я видел результат. Я поэтому и примчался. Просто… я должен был тебе сказать. То, что случилось тогда… это был последний раз, когда я подвергал тебя риску. Последний раз, когда я был таким безответственным.       Я хотела что-то сказать, но он приложил палец к моим губам.       — Нет, послушай. Я знаю, что ты простила меня. Но я себя простить не могу. И я сделаю всё, чтобы это никогда не повторилось. — он вздохнул и добавил тише: — Ты для меня слишком важна, Мелани. Чтобы я снова мог так облажаться.       С тех пор и правда всё изменилось, уж не заметить изменения было просто невозможно. Юра стал педантичен в вопросах безопасности до смешного. В тумбочке у кровати теперь лежала целая коробка презервативов — он купил её в первый же день после того разговора. И даже когда мы оба сходили с ума от желания, когда уже не оставалось сил терпеть, он всегда ими пользовался. А под конец, даже будучи в презервативе, всегда прерывал — выходил из меня за пару секунд до того, как кончал.       Секс перестал быть просто сексом. Он стал чем-то большим — разговором, исповедью, способом сказать то, на что не хватало слов.       Раньше, в самом начале, я всё время думала: «А правильно ли я делаю? А нравится ли ему? А не слишком ли я скованна?». Я словно смотрела на себя со стороны его глазами и пыталась угадать, какой меня хотят видеть. Это было похоже на танец, где я всё время боялась наступить партнёру на ногу.       Теперь всё иначе.       Я перестала притворяться. Перестала думать. Я просто чувствовала — и это чувство оказалось самым освобождающим в моей жизни. Тело само знало, как изогнуться, когда замереть, когда выдохнуть его имя так, чтобы оно прозвучало как молитва. Потому что это была не игра, не попытка удержать — это была правда. Моя правда.       Юра тоже изменился. Исчезла та лёгкая, едва уловимая неуверенность, с которой он иногда ко мне прикасался — словно спрашивал разрешения. Теперь его руки были твёрже, движения уверенней, но при этом в них не появилось той самой грубости, что однажды меня напугала. Нет, это было что-то другое. Чувство собственности, замешанное на благоговении. Он касался меня так, будто я была одновременно его крепостью и его самой уязвимой точкой.       Он был просто Юрой — жадным, нежным, растерянным, страстным. Он смотрел на меня так, будто я была не просто женщиной, с которой он спит, а целым миром, который ему выпала честь исследовать. Исследовать медленно, со смаком, возвращаясь к самым чувствительным местам снова и снова, пока я не начинала выгибаться и просить пощады, которой он, конечно, не давал. Мы словно заново узнавали тела друг друга — без стеснения, без спешки, с благоговейным любопытством первооткрывателей.       В последнее время я ловила себя на мысли, что жду вечера. Не только потому, что мы оставались вдвоём (или не совсем вдвоём, учитывая наших экспрессивных гостей), а потому что эти несколько часов перед сном стали нашим временем. Настоящим.       Мы лежали в темноте, и город за окном давно засыпал, а мы всё говорили.       — Знаешь, о чём я сегодня думал? — спросил Юра как-то, лёжа на спине и глядя в потолок. Одна его рука была закинута за голову, другой он перебирал мои волосы, накручивая пряди на палец и тут же отпуская.       — О чём? — я устроилась у него на плече, водя пальцем по его груди, вырисовывая замысловатые узоры.       — О том, что Париж — это, конечно, круто. Но мне почему-то кажется, что самое лучшее будет не там, а вот здесь, — он повернул голову и посмотрел на меня. В темноте его глаза казались почти чёрными, но я знала — они голубые. Самые голубые на свете. — В любой точке мира, где ты будешь рядом.       — Это ты к чему? — улыбнулась я, хотя внутри всё сжалось от нежности. — К тому, что мы можем не тратиться на билеты?       Юра рассмеялся, и его грудь завибрировала под моей щекой.       — Нет, дурочка. К тому, что я счастлив. Прямо сейчас. И мне немного страшно от этого.       — Опять страшно?       — Ага, — он вздохнул. — Привычка, наверное. Когда в твоей жизни слишком долго всё было хреново, счастье начинает казаться подозрительным. Ждёшь, когда наступит второй акт и кто-то скажет: «А теперь, дорогие зрители, драма».       Я приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо.       — Юр, — сказала я серьёзно. — Если ты сейчас начнёшь искать подвох в том, что мы просто счастливы, я тебя ударю подушкой.       — О, какая ты жестокая, — притворно ужаснулся он.       — Самая жестокая девушка на районе, — подтвердила я и, не выдержав, чмокнула его в нос. — Слушай. У нас всё хорошо. Правда.       Юра улыбнулся, и от этой улыбки у меня перехватило дыхание.       — Знаешь, что я в тебя полюбил сначала? — спросил он вдруг.       — Что?       — Твою способность видеть свет даже в том, что кажется полной жопой. Помнишь наше первое свидание? — спросил Юра и, не дожидаясь ответа, восторженно произнёс: — Ты рыдала, и я подумал, что давно не видел, чтобы кто-то был так искренен.       — О боже, не напоминай, — я закрыла лицо руками. — Я была ужасна.       — Ты была прекрасна, — поправил он, убирая мои руки от лица. — Ты настоящая. И с тобой я тоже учусь быть настоящим.       Я молчала, переваривая его слова. Потом тихо спросила:       — И каково это?       — Страшно, — честно ответил он. — И легко одновременно. Потому что не надо ничего контролировать. Не надо думать, как ты выглядишь со стороны, что подумают люди, не слишком ли ты уязвим. Можно просто… быть. И знать, что тебя не отвергнут за это.       Я придвинулась ближе, уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый до дрожи запах.       — Я никогда тебя не отвергну, — прошептала я в его кожу. — Никогда.       В такие моменты я особенно остро чувствовала, как выросло моё доверие к нему. Секс перестал быть проверкой — люблю — не люблю, простила — не простила. Он стал просто продолжением нашей близости, естественным, как дыхание. Я перестала бояться, что делаю что-то не так, перестала оценивать каждое своё движение. И от этого всё стало получаться само собой — легко, правильно, так, как нужно нам обоим.       — А ты не думала, — начал он после паузы, — ну, насчёт фотографии? Серьёзно?       — Думала, — призналась я.       — И что надумала?       — Что, наверное, стоит попробовать, — я пожала плечами, хотя в темноте этого не было видно. — Не знаю. Страшно же. Вдруг не получится? Вдруг это просто иллюзия, что у меня есть талант? Вдруг я буду как те блогеры, которые снимают еду и котиков и думают, что они художники?       — Мелани, — перебил он меня. — Заткнись.       — Чего?       — Заткнись и послушай меня, — Юра развернул меня к себе, заставляя смотреть в глаза. — У тебя есть талант. Это не комплимент, это факт. Я видел, как ты снимаешь. Ты видишь то, чего не видят другие. Ты умеешь останавливать момент и делать его вечным. Это редкость. И если ты не попробуешь, ты всю жизнь будешь жалеть. А я не хочу, чтобы ты жалела. Я хочу, чтобы ты была счастлива.       — Ты серьёзно так думаешь?       — Я серьёзно так знаю, — поправил он.       Я снова поцеловала его — сама, без просьб, без стеснения. В этом поцелуе было всё: благодарность, любовь, надежда и обещание.       — Тогда я попробую, — выдохнула я, когда мы оторвались друг от друга. — Но если у меня не получится, ты будешь виноват.       — Договорились, — усмехнулся он. — Буду твоим спонсором и главным критиком.       — Главным ценителем, — поправила я.       — Им тоже, — согласился он.       Потом мы ещё долго лежали в тишине, изредка перебрасываясь фразами. Обсуждали Женю с Софией — как они эксцентричны и, при этом, скрытны, несмотря на всю пафосную мишуру и шум вокруг них. Удивлялись, как Софи умудряется выглядеть идеально даже в моей растянутой футболке, и как чертовски уверенно Женя располагает кухней… Я всерьёз предлагала Юре подумать, чтобы устроить его к нам поваром — так приятно просыпаться, зная, что завтрак уже готовится.       — Будем платить ему сигаретами, — захихикала я, на что Юра согласно кивнул.       — Что ж… тогда придётся выплачивать ещё и налог на брачный союз нашего курящего повара.       — Думаешь, они задержатся? — спросила я, хотя уже знала ответ.       — Ещё на пару дней, — зевнул Юра. — Женя сказал, у них выходные, а потом сразу новая постановка. Так что насладятся свободой, пока могут.       — А мы?       — А мы будем наслаждаться друг другом, — он повернулся ко мне, и его рука скользнула по моей талии ниже. — Прямо сейчас, например.       — Юра, — засмеялась я, пытаясь увернуться, но он держал крепко. — Мы же только что…       — И что? — его губы уже касались моей шеи, и мысли путались. — Мы никуда не спешим. У нас вся ночь впереди.       — А Париж? — выдохнула я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.       — А Париж подождёт, — прошептал он, и я сдалась.       Потому что Париж — это было где-то там, далеко и красиво, а Юра — здесь, рядом, горячий и настоящий. И этот момент был важнее всех городов мира.       На утро, когда я проснулась, он уже не спал. Юра сидел на кровати, поджав ноги, и что-то читал в телефоне, улыбаясь.       — Что там? — сонно пробормотала я.       — Смотри, — он протянул мне телефон. На экране был Женя, спящий на диване в гостиной в обнимку с пустой бутылкой из-под вина. София, судя по всему, уже проснулась и стояла в кадре, показывая средний палец мужу.       — Это Софи сняла? — засмеялась я.       — Ага. Пишет: «Ваш диван пережил тяжёлую ночь. Женя пытался доказать, что может выпить больше меня. Спойлер: не смог».       Я рассмеялась, уткнувшись в подушку.       — Боже, они такие… такие…       — Такие, как есть, — закончил за меня Юра, поднимая брови.       Я посмотрела на Юру, на его улыбку, на его глаза, в которых отражалось утро, и подумала: «Вот оно — счастье». Не идеальное и не как в кино. А по-настоящему — со всеми шероховатостями, страхами и неловкостями. И оно стоит того, чтобы за него бороться.       — О чём задумалась? — спросил он, заметив мой взгляд.       — О том, что я люблю тебя, — просто ответила я. — И о том, что, кажется, готова к приключениям.       Юра наклонился и поцеловал меня — легко, невесомо, как обещание.       — Тогда собирайся. Мы улетаем через две недели.       — А Женя с Софией?       — У них свои гастроли. Без нас, — он улыбнулся.       — Скучно будет без них, — вздохнула я, хотя внутри уже разрасталось предвкушение — остаться вдвоём, по-настоящему.       — А я надеюсь, что они обзавидуются, — подмигнул Юра. И в этом его подмигивании было столько жизни, столько обещаний, что я вдруг поняла: всё будет хорошо. — А пока — давай жить сегодня. У нас ещё пара дней с этой сумасшедшей семейкой, и я намерен выжать из них максимум.       — Выжать?       — Ну, например, заставить Женю снова приготовить завтрак, — он многозначительно посмотрел в сторону кухни, откуда уже доносился запах кофе. — А вечером — сбежать от них на пляж. Только ты и я.       — Звучит как план, — улыбнулась я.       Мы выбрались из постели — с трудом, потому что не хотелось покидать этот тёплый, пропахший нами двоими кокон. В коридоре уже слышались Женины громкие комментарии и Софии тихий смех. Обычное утро в нашем временном коммунальном раю.       Я задержалась на пороге спальни, глядя, как Юра идёт вперёд — чуть взлохмаченный, в одних домашних штанах, уверенный и спокойный. Он обернулся, словно почувствовав мой взгляд, и улыбнулся той самой улыбкой — открытой, как у ребёнка.       — Ты идёшь?       — Иду, — ответила я и сделала шаг за ним.       Всё будет хорошо. Обязательно будет. Потому что мы есть друг у друга. А всё остальное — просто детали.