Я загадываю тебя

Твой стиль одежды — как на встречу вдов И улыбаться через скрип зубов Я ничего не могу с собою сделать

…

Я ничего не могу с тобою сделать

Электрофорез «Я ничего не могу с собою сделать»

— И что это за сцена была? — осведомляется Хуа Чэн, прислонившись поясницей к столешнице и скрестив руки на груди. Фэн Синю не нравится перспектива быть ещё ниже этого парня, чем обычно, но у него всё ещё болит голова, поэтому он сидит дальше. Дымка перед подбитым глазом спала, и в целом острых болезненных ощущений в этом месте Фэн Синь не испытывает, но Се Лянь настоял на том, что хоть какие-нибудь меры принять надо. Поцеловав Хуа Чэна в щеку — чего им теперь скрывать — и наказав ему «не хулиганить», Се Лянь вручил Фэн Синю охлажденную на подоконнике ложку, чтобы прикладывал тыльной стороной к назревающему синяку, и умчался в ближайшую круглосуточную аптеку. — О чем ты? — О твоём маленьком проникновенном монологе. — Какая тебе разница? Хуа Чэн негромко, но как-то снисходительно усмехается. — Не подумай, что мне есть дело до твоих сердечных дел или какая там драма связана с этим кольцом, — он лениво рассматривает ногти. — Просто любопытно, что такого в этой ерунде, из-за которой у меня обломались все планы, а тебе — зарядили в фары. — Я, блять, специально попросил мне вдарить, чтобы в ваш с пернатым клуб одноглазых вступить! — огрызается Фэн Синь. — И нет у меня никаких сердечных дел. Кольцо напоминает о хороших временах, не более. — И ты всего лишь ради «напоминания о хороших временах» гнал в другой конец города в, — Хуа Чэн кидает быстрый взгляд на настенные часы, — полвторого ночи. — Я живу через две улицы. — Так и шёл бы сразу к себе домой. — Мне нужно было убедиться… — Бросила девушка, а кольцо купил в приступе ностальгии, — кивает самому себе Хуа Чэн. «А говорил, что ему дела нет. Психолог ебучий», — мысленно негодует Фэн Синь. — Что за бред! С девушкой мы расстались по обоюдному согласию, и вообще не в ней дело! Я купил это кольцо ещё до того, как мы с ней начали встречаться, оно с другим связано! — он то ли объясняет, то ли оправдывается, и в процессе начинает реально злиться. — Да какого хера я тебе это рассказываю! Хуа Чэн на него даже не смотрит — всё его внимание принадлежит единственному окну в магазине, в котором ничего не видно, потому что до рассвета ещё далеко, но парень явно надеется увидеть за стеклом возвращающегося Се Ляня. Видят боги, Фэн Синя ничего на свете так не бесит, как холодность и игнорирование. — Потому что тебе хочется выговориться, но ты эту потребность в себе душишь, — говорит Хуа Чэн, спокойный, как удав. — Не хочу я тебе ничего выговаривать. — Твоя правда, — Хуа Чэн отходит от прилавка и демонстративно открывает книгу, не ту же, что в прошлый раз, у этой нормальная твёрдая обложка, а не древний кожаный переплёт. — Но я всё же скажу: у меня почти нулевая эмпатия. Если тебе всё-таки надоест складировать мысли в черепной коробке и тебя потянет на разговор, во-первых, я ни капли не грузанусь, во-вторых, вероятно, уже через несколько часов и не вспомню, о чем ты говорил. Затем он ещё раз проверяет улицу за окном и погружается в чтение. Становится ясно, что Фэн Синя, пока тот молчит, для него больше не существует. И как ему, козлу, вообще видно строки в такой темноте? «Демон», — фыркает про себя Фэн Синь. Се Ляня нет уже около десяти минут. В баре время летело, будто изо всех сил пыталось поспеть за бьющей из колонок музыкой, ну или за Вэй Усянем, выкидывающим похабные шуточки одну за другой, как из пулемёта, стараясь вогнать в краску бедного бармена. В лавке, где продают настоящую магию, первобытную и непредсказуемую, время тянется вязким сиропом. И каждая минута тяжелой каплей падает Фэн Синю на обнаженные нервы. Он откладывает в сторону успевшую нагреться ложку и в смятении прокручивает кольцо на пальце. — Тебе никогда не казалось, что какой-то конкретный человек живёт у тебя в голове всё время? И отказывается уходить оттуда, сколько бы ты ни гнал его прочь? Выпалив это, Фэн Синь чувствует себя крайне глупо. Хорошо, хоть не сморозил что-то в духе «мог бы хоть платить за аренду жилплощади». Хуа Чэн, что удивительно, откликается почти сразу: — Было дело, — и в его голосе даже не слышна привычная насмешка. — И что ты с этим делал? — Ничего, — говорит Хуа Чэн. — Этот человек до сих пор там живёт. И всегда будет. Потому что я люблю и ценю его сильнее кого-либо другого во всех трёх мирах. К гадалке не ходи, ясно, что речь о Се Ляне. Фэн Синь не может удержаться от вопроса. — Давно вы вместе? — Не особо. Но я ждал и любил его, сколько себя помню, — Хуа Чэну, вроде бы, всего двадцать два, но стоит послушать его речи — и дашь все восемьсот. Как минимум. — С самого детства. — И никогда не испытывал к нему ничего иного? — Нет, — и этой уверенностью можно либо сносить целые города, либо отстраивать их же. — Хотя мы, скорее, исключение, чем правило. У подавляющего большинства людей такая связь образуется не с первого и не со второго взгляда. Один мой знакомый любовь всей своей жизни много лет винил во всех бедах и попросту ненавидел. Фэн Синя не покидает ощущение, что этот парень и вправду какой-то демон, читающий его, как открытую книгу. С чего ему говорить именно о том, что не даёт Фэн Синю покоя, хотя он даже не успел упомянуть о своей главной проблеме? Откуда он знает, что Фэн Синь запутался в эмоциях, которые вызывает у него образ из прошлого, стремительно ворвавшийся в настоящее? В груди заполошно бьется сердце. — Человек, живущий в моей голове, он… — Фэн Синь гулко сглатывает, его язык противится его же разуму. — Он безумно, неимоверно, до умопомрачения меня раздражает. Гордый, жуть какой противный, любого готов загрызть из-за мелочи, при этом вечно строит из себя безразличную ко всему мирскому статую. Так и хочется порой за волосы оттаскать! Но ещё я… переживаю за него? Собственные слова пугают — так не должно быть, это дурацкий побочный эффект неразрешённого конфликта. То, что должно было остаться в хронике ушедших дней. Рудимент. Однако больше шокирует то, что с этим признанием — в том, что ему не наплевать, вопреки попыткам доказать самому себе обратное — становится чуточку легче. — Он всегда был себе на уме. Напридумывает с три короба и замкнётся, — продолжает говорить Фэн Синь, пока сокровенное льётся, словно внутри приоткрыли шлюз, — выставит для всех вокруг границы в километр. Как же он так живёт? Я-я поклялся себе, что отпущу и дружбу нашу, и ситуацию, по которой она себя исчерпала. А не могу. Он ведь всё тот же — непробиваемая стена, я же просто хочу задать те же вопросы. Фэн Синь понимает, что хочет обругать, выбить дурь из Му Цина, когда тот находится в поле его зрения и бросается недобрыми словами, чтобы выстроить из них себе броню. Но когда Му Цина нет поблизости — его отчаянно хочется увидеть безоружным. Фэн Синь не горит чем-то круглыми сутками, просто плохо управляет эмоциями, или же они управляют им, держа на поводке. И всё-таки от навязчивой идеи «увидеть его настоящего, а не сквозь призму претенциозности» никуда не деться. Хуа Чэн смотрит так, будто после этой тирады увидел в Фэн Сине кого-то из уже своего прошлого. Он выдерживает небольшую паузу, прежде чем роняет: — Бывший, значит? Фэн Синь давится воздухом. — Что? Нет! Это мой друг! — он прикусывает язык. — Вернее, был моим лучшим другом. Раньше. — А рассказывал ты о нем так проникновенно, будто описывал свою любовь до гроба. — Что за глупости, мне нравятся де… — Да мне вообще индифферентно, — отмахивается Хуа Чэн. Еще и слово ишь какое подобрал — «индифферентно»! Показушник. Прежде чем Фэн Синь успевает открыть рот и обругать парня то ли за излишний энтузиазм в попытке залезть ему под кожу, то ли, напротив, недостаток этого энтузиазма, тот начинает говорить — привычным ничего не выражающим голосом. — Ты никогда не будешь волноваться за того, к кому питаешь только враждебность. Разберись с этим, чтобы больше не заваливаться к нам посреди ночи. У чувств нет срока годности, а против лома нет приёма, — Фэн Синь не успевает перебить его, слышится звон дверного колокольчика и хлопок. Хуа Чэн меняется в лице. — Гэгэ! Тебя долго не было. Се Лянь выбегает к ним, победно размахивая белым пакетом. — Оказывается, круглосуточных аптек в округе не так много — пришлось побродить, — он кладёт пакет на прилавок перед Фэн Синем и нависает сверху, чтобы отдышаться. — Я купил болеутоляющее, какую-то мазь от отёков и асептическую повязку. Понятия не имею, что это такое, но фармацевт сказал, что пригодится, когда я обрисовал ситуацию. — Спасибо. Фэн Синь, в отличие от Се Ляня, в курсе, что асептическая повязка нужна при ожогах и открытых ранах, но не озвучивает это. Только с благодарностью отдаёт деньги за медикаменты. Несмотря на сопротивление так называемого больного (и очевидную ревность Хуа Чэна), Се Лянь заявляет, что глазом Фэн Синя нужно заняться здесь и сейчас. Пока он моет руки и возится с тюбиком мази, Фэн Синь переваривает сказанное Хуа Чэном. Да что он снова прицепился к этим чувствам? Демон знает, в какие легенды он верит, но чувства не прочнее ивового прутика. Нет ничего проще, чем перестать верить или ненавидеть. Жизнь — это бесконечное приспособление под условия. Но почему тогда всё существо Фэн Синя продолжает тянуться к Му Цину, обходя блоки и установки? А после процедуры нанесения мази и приёма болеутоляющего Се Лянь заваривает чёрный чай и не отпускает Фэн Синя ещё добрые минут сорок. В конце концов, устав от недвусмысленных зырков Хуа Чэна, Фэн Синь таки покидает лавку в четвёртом часу утра и странном подвешенном состоянии.

***

Как и следовало ожидать, под конец первых суток чуть сошедший было отёк стал больше. Фэн Синь морщится, глядя на своё отражение в зеркале — огромный красный синяк с фиолетовым отливом чуть ли не половину лица занимает. Замазывать его нечем, пластырем масштабы трагедии не скрыть, а повязка у Фэн Синя только асептическая, купленная сердобольным Се Лянем. Тканевая была бы в самый раз, но идти и выяснять у Хуа Чэна, не завалялось ли у него лишней — увольте. Немного погоревав и посокрушавшись, Фэн Синь переходит к стадии принятия. Ничего с этим синяком он поделать не может, а на работу идти всё равно надо. По крайней мере, в машине это безобразие помогут скрыть солнечные очки. Коллеги, будучи в курсе, каким образом Фэн Синь получил фингал, не должны задавать лишних вопросов. Да и посетители ничего ему не скажут в силу тактичности. В общем, нет такая уж и критичная ситуация. Едва укоренившаяся в нём уверенность в том, что всё это херня и он сумеет вести себя как ни в чем не бывало, умирает, разбившись вдребезги о знакомую нахальную ухмылку. Стоит Фэн Синю переступить порог фитнес-клуба, как его одолевает желание позорно убежать обратно на парковку. Слишком рано для этой компании. — И чего вы все тут собрались с утра пораньше? — бухтит Фэн Синь, подходя к ресепшену. — У нас какое-то незапланированное собрание? — Я тут работаю, — невозмутимо отбривает Лан Цяньцю, выдавая ему ключ от медкабинета — ага, значит, он пришёл первый. Стоящая рядом Линвэнь блокирует экран своего телефона и поднимает глаза на Фэн Синя. — Решила убедиться, что ты живой, — она склоняет голову набок, рассматривая его с интересом английской королевы, к которой привели поколоченного по её же приказу посла Ирландии. — Я бы хотела заверить тебя в том, что так ты выглядишь ещё мужественнее, но… — Можешь не продолжать, — Фэн Синь останавливает её жестом и устало — а ведь день даже не начался толком — поворачивается к оставшимся персонажам. — Вы двое чего тут забыли? Пэй Мин (именно его ухмылка стала причиной бесславной кончины надежды Фэн Синя на спокойное существование сегодня), просияв, отвечает: — Он, — палец указывает на Пэй Су, в своих лучших традициях молчаливого и собранного, — пришёл к своей подружке, она запаздывает, кстати, — Пэй Су, которого сюда временами затаскивает чокнутый брат, с недавних пор встречается с Бань Юэ, — а я — к тебе. — Пошёл вон. — Но я тоже хочу знать все подробности той ночи! — Спроси у Линвэнь, — отрезает Фэн Синь. — Вы ведь довольно близки, я прав? Лицо Пэй Мина комично вытягивается. — Ты ему рассказала? — возмущённым шёпотом спрашивает он у Линвэнь. Та только снова уходит в свой телефон. — Я в кабинет, — говорит Фэн Синь и, перед тем, как уйти, наставляет два пальца сначала на Пэй Мина, затем на себя, мол, я слежу за тобой. — Поговорим позже. У меня к тебе тоже немало вопросов. Вслед ему доносится мерзкий истерический смех Ци Жуна, который пропустил прибытие Фэн Синя и только что вернулся на пост охраны из туалета, и его же циничное «отличный фонарь, Фэн Синь, у меня аж на душе посветлело!». День обещает быть тяжёлым. В медкабинете пусто и тихо. Ещё душно, но это поправимо и не так важно. Фэн Синь снимает и вешает в шкаф пальто, переобувается, надевает халат на спортивную форму (хорошо быть тренером и не заморачиваться над выбором одежды), усаживается за свой стол. Если уж над ним поглумилась Линвэнь, то от Му Цина стоит ожидать полноценного унижения. Фэн Синь ещё в студенческие годы подозревал, что Му Цин — лукист. Тогда он с брезгливостью относился ко всем вокруг, кто в его глазах не дотягивал до какой-то никому неизвестной планки. По мнению Фэн Синя, он и всем тем девушкам, что симпатизировали ему, отказывал по той же причине — банально не находил их достаточно красивыми. Личности тех, кто не угодил ему внешне, Му Цина и вовсе не интересовали. За месяц работы в паре метров от него, Фэн Синь приходит к выводу, что его догадка верна. Му Цин озабочен не только собственным внешним видом, но и окружающих. Достаточно понаблюдать за ним, когда он общается с клиентами, которые выглядят не очень ухоженно: как бы ни старался вежливо улыбаться краешком рта, выходит искусственно, а сквозь маску профессионализма пробивается отторжение. В такие моменты Фэн Синь перетягивает внимание людей на себя, чтобы спасти ситуацию. И откуда в Му Цине, выросшем в бедном районе в неполной семье, лукизм? Одним небожителям ведомо. Этот парень весь соткан из противоречий. Фэн Синь в очередной раз ловит себя на мысли, что именно это в нём отталкивает и одновременно притягивает. — Доброе ут… А. Это ты, — помяни дьявола — в кабинет вплывает Му Цин. А дьявол, как известно, кроется в деталях: сизо-чёрные волосы собраны в аккуратный хвост, серая рубашка выглядывает из-под расстегнутого пальто, голос сочится ядом. — И тебе не хворать, — мрачно отзывается Фэн Синь. — Я встретил Пэй Мина на ресепшене, — говорит Му Цин, проходя к своему месту; полупрозрачные пальцы пробегаются по клавиатуре, включая компьютер. — И, судя по его просьбе «не добивать лежачего», из хворых здесь только ты. Фэн Синь запускает пятерню в волосы и проклинает длинный язык негодяя. Пора уходить отсюда, пока на него не обрушился шквал издёвок и он сам не вспылил из-за этого. Му Цин замечает синяк раньше, чем он успевает уйти. — Выглядишь весьма живописно, — комментирует он и, что странно, не улыбается при этом злорадно, а сводит брови на переносице. Будто… беспокоится. Нет, бред какой-то. — Такая богатая палитра… Фэн Синь хлопает дверью. Первая тренировка у него назначена только через полтора часа, но он на автомате направляется в спортзал. Там уже покатываются с чего-то Пэй Мин (своей работы у него, что ли, нет) и Вэй Усянь, в дальнем углу мелькает кудрявая шевелюра Цюань Ичжэня — наличие хотя бы одного человека, которому нет дела до чужих гематом, несомненно, радует. — А вот и наш герой! — торжественно объявляет Пэй Мин. — Какая роскошная боевая раскраска! — присвистывает Вэй Усянь. — Заткнитесь оба. Особенно ты, — Фэн Синь стреляет в друга грозным взглядом. — «Не добивай лежачего», а? Пэй Мин поднимает руки в знак капитуляции. — Это было ради твоего блага. — Му Цин бы всё равно рано или поздно увидел, — легкомысленно говорит Вэй Усянь, зевнув. — И съязвил чего-нибудь. Людям, как он, жизненно необходимо постоянно оскорблять других, чтобы чувствовать собственную значимость и достоинство. Уж я-то знаю, у меня сводный брат такой же, Цзян Чэн при этом ещё и бранится не хуже тебя, Фэн Синь. Если предполагалось, что эти слова должны избавить Фэн Синя от переживаний по поводу собственного жалкого положения, то задумка с треском провалилась. — И вообще, подрался и подрался, чего бубнить-то? Какой мужчина не попадает в неприятности и не ввязывается в драки по пьяни? — продолжает Вэй Усянь и снова широко зевает. — Простите. Всю ночь переписывался с тем горячим барменом. Я знал, что он не устоит перед моим обаянием! Кстати, Ичжэнь, мой Лань Чжань сказал, что понравившийся тебе парень тоже согласен обменяться с тобой номерами… Моментально переключившись на новую тему, Вэй Усянь уносится в другой конец зала, чтобы присесть на уши Цюань Ичжэню. Пэй Мин выжидающе смотрит на Фэн Синя, которого вдруг накрывает желанием покурить его дурацкие поды со вкусом ананаса, лишь бы выветрить всё лишнее. — Уже наслышан о моих подвигах, да? — Не зазнавайся, — усмехается Пэй Мин. — Я вытворял вещи гораздо хуже. К тому же, пропажу ты таки нашёл, я погляжу. Фэн Синь перестаёт крутить кольцо на пальце и вздыхает.

***

В медкабинет Фэн Синь возвращается только после обеда. Всё утро он проводит, отсиживаясь в тренажерном зале: какое-то время болтает с Пэй Мином, затем, выпроводив его из клуба, просто наблюдает за людьми и смотрится при этом со стороны наверняка довольно пугающе. Дождавшись своего клиента, Фэн Синь проводит часовую тренировку, а в обед клянчит один из контейнеров с едой у Вэй Усяня — его сестра вечно готовит чересчур много. Иначе говоря, всеми способами пытается отсрочить неизбежный момент, когда придётся идти обратно на своё основное рабочее место, но он всё-таки наступает. Бань Юэ машет ему в знак приветствия, чуть содрогнувшись, и выскальзывает в коридор. Она всегда так делает, когда оба её коллеги в кабинете — сокращает своё времяпровождение в негативной среде, как любит говорить Пэй Мин. Фэн Синь может её понять, и сам бы не отказался от такой возможности. — Пугаешь нежных девушек одним видом, — говорит Му Цин, не глядя на Фэн Синя. — Во-первых, эта нежная девушка закончила медицинский и видела вещи в десятки раз страшнее, чем кровоподтёк под глазом, — грубо отвечает ему Фэн Синь, приземляясь за стол напротив, между ними чуть больше метра и два монитора. — А во-вторых, тебе, чтобы отпугнуть любого человека, достаточно просто открыть рот. Му Цин издаёт тихий, фальшивый смешок, открывает ящичек и принимается рыться в нём, словно в поисках чего-то. — «В-третьих» будет? — Будет. И звучит оно как «если ты завёл этот разговор, чтобы опять облить меня грязью, я помогу тебе обзавестись таким же красивым фингалом». Последняя пара слов в этой гневной тираде выходит скомканно и теряется: Фэн Синь в недоумении пялится на пачку таблеток, которую ему протягивает Му Цин. — Это что? — Витамин С, — Му Цин трясёт упаковкой, намекая, чтобы одеревеневший Фэн Синь догадался её забрать. — Хотя он в большей степени снижает риск образования синяка, а это уже не твой случай, но также может ускорить заживление. Возьми уже. И убери это тупое выражение со своей физиономии. Фэн Синь, которого словно окатили мёдом из бочки, даже не замечает ложку дёгтя. Он заторможенно берёт таблетки. Му Цин, передавая пачку из рук в руки, держит её за самый уголок, избегая прикосновения — он делает так постоянно и только с Фэн Синем. Это вызывает ещё больше непонимания. Фэн Синь настолько ему противен? В груди просыпается и подаёт голос родная злость: разве ты поступил подло, разве ты всё разрушил? — Зачем ты это делаешь? — глухо спрашивает Фэн Синь. Это — разговор с его матерью и поздравление с днём рождения, витамин С, в общем, всё, что заставляет Фэн Синя испытывать эмоции, друг с другом совершенно несовместимые. Му Цин не в курсе, какие сложные процессы протекают в чужом мозгу. — Потому что на тебя без слёз не взглянешь, — он закатывает глаза и прячется за экраном. — Вроде здоровый мускулистый мужчина, а в совокупности с синяком и грустным хлебалом похож на собаку побитую. Смотреть тошно. Что-то в его голосе разительно отличается от высокомерия, которым пропитано само сказанное. Сколько ещё раз Фэн Синю предстоит исполниться надеждой и, вне сомнения, разочароваться? — Не забудь, что на третий день уже можно прикладывать тёплые компрессы вместо холодных. И массажируй область вокруг синяка, чтобы активировать лимфатическую систему, — кажется, что Му Цин буквально выдавливает из себя советы. — Можешь ещё ананасов поесть, в нём есть ферменты, уменьшающие воспаление, — звуча всё неувереннее и делая паузы, Му Цин окончательно замолкает. Он не выдаёт ни единой колкости и в целом заговаривает с Фэн Синем только по рабочим моментам до самого конца смены. Фэн Синь, словив затяжной экзистенциальный кризис, ходит со сначала посиневшим, затем пожелтевшим «фонарем» ещё четыре дня. А потом, устав ловить на себе косые взгляды нутрициолога — неизвестно что вообще значащие, — избавляется от синяка, потратив на это очередной лепесток волшебного цветка. Лучше бы сразу так сделал. Кто же знал, что мысль «само пройдёт, ничего страшного» так легко перечеркнёт Му Цин своими внезапными порывами.