Я загадываю тебя

And I don't want your pity I just want somebody near me Guess I'm a coward I just want to feel alright

Mitski «Nobody»

Неделя проходит суетливо. Нет, в целом, не происходит ничего из ряда вон выходящего. Например, в понедельник — по умолчанию тяжелый день — у Ци Жуна случается приступ буйства, когда ему надоедает рубиться в свои игрушки на телефоне и он начинает приставать с философскими (дебильными) вопросами к посетителям в холле. Его порыв побеседовать о возвышенном не оценивают по достоинству, из-за чего ранимый (конченый) охранник и буянит. Почетная должность сопровождающего психбольного до кабинета директора выпадает не кому иному, как Фэн Синю. В другой день он по рассеянности роняет на ногу гантель, благо, она весит один килограмм и сам он обут в кроссовки. А одним вечером у него ломается водонагреватель и ему приходится смывать шампунь ледяной водой. Гадкие мелочи, на которых Фэн Синь обычно не зацикливается, предпочитая быть проще, сразу выпустить пар и забыть, происходят всё время. И вдруг скапливаются и наваливаются снежным комом. Всё нормально. Ничего непоправимого, никаких фатальных последствий. Жизнь в Поднебесной продолжает свой ход, небожители возводят золотые дворцы, демоны Призрачного города предаются своим утехам. Фэн Синь знает, что шестеренки гигантского механизма под названием «мироздание» крутятся, как прежде, и завтра это тоже не изменится. Но для него вечное движение необъяснимым образом стопорится. События словно спотыкаются друг об друга в какой-то нелепой гонке, кружатся вокруг каруселью, оседают на плечах микроскопической пылью, что в моменты спокойствия оборачивается тяжестью. Кажется, что дело в какой-то стремной теории заговора. Фэн Синь никогда прежде не сталкивался с подобным — с ощущением, что он застрял в мертвой петле. Всё меняется. Тогда почему неприятности, о которых стоит заморачиваться в последнюю очередь и которые вообще уже разрешились, так давят? Почему Фэн Синь не может ни на чем сосредоточиться, ходит, как из-за угла мешком пришибленный? Даже обычно расслабляющая болтовня и любимый кофе как будто только делают хуже. — Я думаю, ты заработался, — заявляет Ши Цинсюань, наконец перестав порхать по всему залу и вернувшись к кассе. Фэн Синь с громким скептическим сюрпаньем отхлёбывает из своего стакана. — Брехня. Чем больше работы — тем меньше я испытываю стресса. Наоборот, от бесплодного сидения в кабинете в компании Му Цина у меня голова пухнет, — он щёлкает пальцами, немного посветлев лицом. — Слушай, а у тебя не завалялось чего-нибудь горячительного среди сиропов? — Ты в кофейне, а не пабе, Фэн Синь. — А как же ирландский кофе? Туда ведь добавляют виски. — Это, грубо говоря, коктейль, — Ши Цинсюань выгибает тонкую бровь. — В кофейнях его не делают. Могу предложить только сироп с таким вкусом и нет, не улыбайся, как маньячина, там нет ни капли алкоголя. Фэн Синь разочарованно куксится. Весь мир точно против него. — Что ты там говорил про сидение в кабинете? — спрашивает Цинсюань. — То и говорил — вообще рядом с Му Цином находиться не могу, — Фэн Синь сжимает руками виски. — Меня аж на месте подбрасывать начинает. Что у этого человека на уме вообще? Сколько лет его знаю, столько не могу понять, где же кроется это двойное дно, как его отыскать. Ши Цинсюань задумчиво приваливается плечом к кофемашине. — А ты никогда не думал, что нет никакого двойного дна? — он очаровательно вытягивает губы трубочкой. — Исключено. — Как ты, однако, в этом уверен. — Конечно! — вскидывается Фэн Синь, пластиковый стакан хрустит у него под пальцами. — Му Цин всегда был сложным. С его характером никогда не научишься правильно читать между строк. А не умея это делать, не поймёшь, почему он поступает тем или иным образом. Замуруется в своей раковине — а мне что? Видимо, в его интонации звенят какие-то унылые ноты. Бариста отлипает от боевой подруги и, обойдя стойку, останавливается перед столиком, за которым сидит Фэн Синь. Тот невольно снова присматривается к его изящной походке — трудно поверить, что без колдовских лекарств каждый шаг давался бы ему с болью. Ши Цинсюань молча замирает, видимо, ожидая, что Фэн Синь продолжит, всё равно в кофейне никого больше нет. Кроме того, он явно переживает за стаканчик в чужих руках и его содержимое. — Принято считать, что все проблемы можно решить, просто поговорив. Но что делать, если человек отказывается говорить? Железное «не хочу». Не понимаю даже, за что он так ненавидит меня… Зато недавно выкинул фокус! Сначала простебал, а потом всучил эти свои таблетки! Пей, говорит, витамин С да ананасы ешь, чтоб синяк прошёл! Кончиться можно. Му Цин постоянно сканировал фингал взглядом, при этом сразу же его отводил, стоило Фэн Синю посмотреть в ответ. Что ещё более странно, эта махинация прекратилась, как только Фэн Синь избавился от синяка (пришлось выжидать, пока он побледнеет сам, чтобы не вызвать вопросов). После этого Му Цин вернулся к своей излюбленной схеме «ноль внимания, фунт презрения». Что, впрочем, не мешает им по-мелкому собачиться. — По-моему, похоже на защитную реакцию, — делится своим мнением Ши Цинсюань. — Причём довольно распространённую. — От чего ему защищаться? — хмыкает Фэн Синь, но внутренне подбирается. — Да от его нападок, скорее, других людей защищать надо. Особенно не очень симпатичных. — Как раз-таки этого ты и не знаешь, — серьезно говорит Цинсюань, уставив руки в боки. — И не узнаю. Он же ничем не делится. — А спросить у него ты не пробовал? Без претензий и упрёков, по-человечески. Фэн Синь ни разу не поднимал эту тему с тех пор, как Му Цин стал его коллегой. — Полтора года назад он твердил, что не хочет ничего говорить. С тех пор я пообещал себе, что не буду ворошить прошлое, — бормочет он, зная, что ему на это скажут. — Чего тогда прицепился к нему, если сам решил отпустить и забыть, болван? — Я тебя старше, так-то! — обижается Фэн Синь и прикусывает губу, Цинсюань в некоторой степени прав. В некоторой. — Прошлое наше само по себе в настоящее перетекло. То, как он ведёт себя сейчас, напрягает меня не меньше. — В плане, либо изображает ледяную скульптуру, либо разбрасывается ехидными комментариями, но за всем этим скрывает беспокойство за тебя? Стакан вновь хрустит в усилившейся хватке, и Ши Цинсюань, недовольно прицокнув языком, отбирает его у Фэн Синя прежде, чем тот устроит кофейный фонтан и разведёт ему здесь лужу. «Беспокойство? За меня?», — повторяет про себя Фэн Синь, эти слова вызывают в его душе невероятный диссонанс. Он понимает, что в свете последних событий это звучит весьма правдоподобно, и всё же речь идёт о Му Цине. Напыщенном индюке, который однажды уже подтвердил, что ему плевать на Фэн Синя с высокой колокольни. Зачем устраивать дешевый спектакль сейчас, спустя столько времени? Эхом в голове отдаётся фраза Хуа Чэна: «Ты никогда не будешь волноваться за того, к кому питаешь только враждебность». — Я понимаю, что для тебя это кажется нереальным, — вздыхает Цинсюань, флёр жизнерадостности стекает с него сахарной глазурью, и парень возвращается за стойку. — Знаешь, мой Хэ-сюн когда-то действительно меня ненавидел. Вот прямо всеми фибрами души, было за что. А я об этом даже не подозревал. Однажды он не выдержал и признался мне в этом, я же, дурак, сгоряча подлил масла в огонь, сделал ещё хуже. А потом со мной случилось то, о чем ты в курсе. Вспоминаются другие слова Хуа Чэна. «Один мой знакомый любовь всей своей жизни много лет винил во всех бедах и попросту ненавидел», — не про загадочного ли они «Хэ-сюна»? Фэн Синь словно собирает мудреный пазл, и картинка случайно складывается. — И тогда его отношение к тебе изменилось? — Нет, — улыбка у Ши Цинсюаня немного грустная, выстраданная, как бывает у некоторых стариков. — Он тогда понял, что на тот момент давно не питал ко мне былой ненависти. Хэ-сюн полюбил меня, но спрятал это чувство где-то глубоко внутри, замаскировав под всю ту же ненависть. Она запутала его мысли и вырвалась слишком поздно, а я бы так и не узнал, каково быть любимым им, если бы не попал под машину. Его прерывают вошедшие в кофейню люди. Цинсюань бросает на Фэн Синя многозначительный взгляд и переключается на покупателей. Фэн Синь пытливо рассматривает столешницу. Уже второй человек указывает ему на то, что их с Му Цином определенно связывает нечто помимо взаимной неприязни и некогда утерянного. От этого заходится бешеным ритмом сердце и изнутри затапливает всепоглощающим, блаженным ужасом.

***

К Фэн Синю два дня никто не приходит на индивидуальные тренировки, так что он проводит их в медкабинете — прямо как жаловался Ши Цинсюаню. Благо, не в скрюченном положении перед компьютером, а по большей части проводя консультации с Бань Юэ. Фитнес-врач ни разу не похож на терапевта из местной поликлиники, который при пациенте продолжает перебирать свои бумажки, а потом выписывает тривиальный рецепт корявыми птичьими загогулинами: Фэн Синю нужно знакомиться с клиентами и знать о физическом состоянии каждого, консультировать их и советовать услуги инструкторов клуба, а новых потенциальных посетителей поражать своими навыками так, чтобы они в восторге бежали приобретать клубные карты, лишь бы при дальнейших посещениях услышать новые советы. Быть спортивным врачом по факту непросто, но работать в фитнес-центре — сложнее в разы, ведь, играя на тонких струнах души клиента и разыгрывая психологические экивоки, приходится продавать не только свои услуги, а приносить пользу и прибыль целой организации. Фэн Синь, пусть и обладает определённой харизмой, для такой виртуозной игры одного актера грубоват и прям. Работа непосредственно тренером нравится ему больше: со своими старыми подопечными он может общаться в привычной манере, не идя на разные уловки, это похоже на обычное дружеское взаимодействие. Постоянные попытки разглядеть чужие болячки, потребности и стимулы выматывают сильнее тренажеров. С запоздалой благодарностью Фэн Синь осознает, зачем господин Мэй принял Му Цина и начал процесс разделения обязанностей сотрудников медкабинета. У него затекла шея и оттого безбожно болит голова. Кроме него в комнате никого нет, так что он позволяет себе со стоном откинуться на спинку неудобного стула и вытянуть ноги. Продался бы за качественный массаж. А это идея. Он украдкой достаёт из ящичка цветок — завёл привычку всюду носить его с собой и класть туда, где удобнее будет вытащить в случае чего. Обычно прячет среди одежды, но в его спортивной форме, простых футболке и штанах, нет карманов, а в медицинском халате куча всяких важных бумажек, разгребать которые Фэн Синю лень. Поэтому приходится закидывать в полку. Загадывать, чтобы шея перестала болеть, совсем неинтересно, ведь тогда не испытаешь наслаждение от самого процесса. Попросить именно о массаже? Нужна грамотная формулировка, ведь не возьмётся же здесь из ниоткуда массажист и начнёт мять ему шею средь бела дня. Наверное, лучше всего загадать выигрыш какого-нибудь купона на бесплатное посещение спа-салона, или даже на выезд специалиста к нему на дом… Дверь в кабинет распахивается, и Фэн Синь, поглощённый мечтами о массаже, дёргается, машинально отрывая лепесток. — Меня не было полчаса, а ты как сидел, так и сидишь, — гвоздит Му Цин в который раз за день. — Хорош бездельничать. Лепесток рассеивается. Фэн Синь в панике размышляет, какую версию его желания услышала Вселенная. — А что я должен делать, по-твоему? — огрызается он. — По графику у меня нет тренировок. Сюда тоже никто не приходит ни по каким вопросам. — А вести документацию Бань Юэ будет? Или я? — Бумажная работа может подождать. У меня шею ломит, не хочу сейчас ей заниматься. Вот пристал! Вообще расслабиться не даёт: и в мыслях преследует, и в жизни постоянно под боком. У Фэн Синя от него голова кругом идёт, хочется мертвым прикинуться, лишь бы не реагировать. И в то же время, стоит Му Цину появиться в его поле зрения, взгляд Фэн Синя к его изящной фигуре и бледному, точно из воска вылепленному лицу сам липнет. Проклятие. Ещё и с желанием — предпоследним, между прочим! — непонятно получилось. Сбудется ли? И как? — За осанкой следить надо потому что, — Му Цин закатывает глаза и наконец отходит от двери. Фэн Синь думает, что он собирается сесть на своё место и закопаться в пресловутую документацию, но Му Цин движется прямо на него. И разминает ладони. — Эй-эй, рукоприкладством проблемы не решаются… — Фэн Синь осекается и вздрагивает всем телом, когда Му Цин, встав позади него, опускает ладони ему на плечи. — Кто бы говорил. Руки холодные, но обжигают через одежду. Му Цин продолжает держать их на плечах Фэн Синя, больше не предпринимая никаких действий, словно собирается с духом. А потом берётся за воротник халата, скользнув пальцами к горлу, и чуть стягивает его вниз, обнажая голую шею — ворот затасканной футболки гораздо шире. Фэн Синь распахивает глаза и перестаёт шевелиться, хотя всего мгновение назад хотел вырваться. Его собственные руки, готовые вскинуться, безвольно опускаются на стол, пока Му Цин медленно кладёт ладони обратно, на тонкую ткань. — Расслабься, — произносит он, но звучит это так, будто в первую очередь расслабиться нужно ему самому. «Какого хуя», — задается вопросом Фэн Синь, напрягаясь ещё сильнее. Что Му Цин вообще творит? Он полтора месяца не притрагивался к нему, даже когда передавал предметы из рук в руки, точно боясь, что Фэн Синь переносит какую-то жуткую заразу — а сейчас что? С ходу, без вопросов и предупреждения, прыжком с обрыва! Что он собирается делать, массаж? Фэн Синю очень хочется ударить себя. Бинго. Вот и сеанс массажа, о котором просил, получи и распишись. Му Цин осторожно проводит ладонями по надплечьям и сводит их в точке у основания головы, ледяные кончики пальцев касаются горячей кожи. У Фэн Синя в голове, очевидно, поселяется пчелиный рой, потому что гул стоит невыносимый. Лёгкие поглаживания сменяются надавливаниями, Му Цин касается его уверенно, знающе, но с какой-то неуловимой бережностью. Оба молчат. Фэн Синь мечется меж двух огней: хочет взвиться ужом и разораться и в то же время по-идиотски боится, что в кабинет с минуты на минуту вернётся Бань Юэ, потому что ему, чтоб его демоны драли, и вправду приятно. Когда Му Цин сгибает по четыре пальца на каждой руке, ставит фаланги на его шею и принимается растирать кожу снизу вверх по обе стороны от позвоночника, Фэн Синь прикусывает губу. Он чувствует, как расслабляются забитые мышцы, как постепенно отступает тупая боль. Как вообще всё приняло такой оборот? Вернее, как воспринимать действия Му Цина? Наверное, дело лишь в желании, которое загадал Фэн Синь и под влияние которого невольно попал Му Цин. Ведь он не стал бы разминать ему шею по собственному желанию. Он, определенно, не тот человек. — Зажатый, — с неодобрением подмечает Му Цин, накрыв ладонью всё основание шеи. Фэн Синь с ужасом ощущает, как у него вдоль спины проносится ворох мурашек. — Сам же знаешь, чем это чревато. Почему запустил себя? — Не запустил, — рассеянно отзывается Фэн Синь, верхняя часть его тела, кажется, тихонько плавится. — Просто без тренировок забыл делать упражнения на растяжку, а без них с непривычки после пары дней за столом появилась скованность. — Тебе бы в горячей ванне отмокнуть. — Я собирался как-то. Но у меня бройлер в тот день накрылся. — Бойлер, — нарочито заботливо поправляет Му Цин. — Бройлер — это цыплёнок, которого выращивают на мясо. — О, завались, умник, мать твою. Спасибо за ликбез, но я без твоих поучений обойдусь. Подушечки пальцев, уже нагревшиеся от трения, мягко скользят то по скрытым под тканью надплечьям, то по открытой коже шеи. Фэн Синь слышит, как прерывисто дышит Му Цин у него над ухом, и не может не ломать голову над его поведением. Что им движет? Если это застарелая, покрытая ржавчиной ненависть или обида — за нечто, оставшееся для Фэн Синя тайной, — то зачем всё это? Цветок мог заставить его касаться Фэн Синя, но говорить… Пересиливая себя, Фэн Синь решительно разворачивается корпусом, заставляя Му Цина прекратить растирать ему основание шеи большими пальцами, и смотрит на него снизу вверх. Му Цин не сразу успевает убрать с лица совершенно незнакомое, мягкое выражение. — Зачем ты это делаешь? — спрашивает Фэн Синь в лоб. Му Цин убирает руки за спину и превращается в гипсовую статую. — Что — это? — Всё. Терпеть не могу, когда ты притворяешься, что тебе ни до чего дела нет, — бросает Фэн Синь. — В таком случае, могу притвориться, что меня очень тронуло твоё своеобразное «спасибо», — цедит Му Цин и явно собирается завершить разговор, но Фэн Синь задолбался жить, как на пороховой бочке. — Видят боги, я не хотел ворошить прошлое и сводить старые счёты, и всё же ты не оставляешь мне выбора. Он вскакивает на ноги. Му Цин ощутимо напрягается, застывает в паре шагов от него натянутой струной, готовящейся шипеть и защищаться кошкой. — Нет никаких старых счетов. — Ошибаешься, — тут же рубит с плеча Фэн Синь. — Вернее, снова делаешь вид, что тебе фиолетово. Но мне — нет. Эта твоя игра в «холодно-горячо» меня до белого каления доводит! Я не верю, что ты просто так сначала обращаешься со мной, как с грязью под ногами, а потом вдруг начинаешь волноваться. — Почему я не могу быть с тобой не в наилучших отношениях, но помогать при надобности? Я не настолько категоричен, хватит демонизировать меня. — Потому что ты меня ненавидишь! — восклицает Фэн Синь. — С давних пор! На кой хер тебе помогать мне сейчас, если ты уже расхреначил всё, что между нами было, однажды? Если ты сам тогда причинил мне боль и заставил нуждаться в помощи? Они привыкли ходить на цыпочках, в ссорах завуалированно тыкая друг друга в чужие погрешности. Наконец подойти к значимой теме, расставить точки над i после этих салок равнозначно тому, как сбросить динамит в едва покрывшуюся льдом реку. Фэн Синь слышит слабый хлопок двери, видимо, Бань Юэ вернулась из бухгалтерии и сразу об этом пожалела. Ему сейчас не до этого: Му Цин глядит на него стеклянными глазами. Да и весь он будто сделан из стекла — холодного, твёрдого, режущего осколками. Но любое стекло можно разбить. — Я никогда не ненавидел тебя, — резко выдыхает Му Цин, повышая тон, — и не хотел причинять тебе боль. Ты просто всегда видел в любом моем поступке лишь худое намерение, даже если я действовал исходя из соображений о твоём же благе. — Да что ты! — закипает Фэн Синь. — Может, ты и выкинул тогда меня из своей жизни ради моего блага? Му Цин не отвечает. Стоит, выглядя так, будто он монарх, которого ведёт на казнь его собственный народ — лицо пафосное, как бы говорящее «вы ещё убедитесь в том, что неправы», однако на дне зрачков колышется лодочкой отчаянный страх. Фэн Синь ждал ответа на этот вопрос слишком долго. — Всё ещё не хочешь объяснять? Му Цин прикрывает глаза. — Меня почти месяц уговаривали поехать на ту стажировку в Чжэнцзян, — говорит он подозрительно спокойно. — А я отказывался. Но пришлось согласиться, когда у мамы начала проявляться ишемическая болезнь сердца. Понадобились деньги на терапии и медикаменты, на сиделку, а стажировка была оплачиваемой, так что я ухватился за последнюю возможность. В кабинете повисает такая тишина, что стоящий в ушах гул становится оглушительным. Слова прилетают в Фэн Синя булыжниками, не менее. Му Цин был знаком с его родителями и они относились к нему с той же теплотой, что и к родному сыну, в то время как сам Фэн Синь о матери Му Цина не знал ничего, лишь то, что она всю жизнь проработала швеей. Это осознание заставляет проснуться совесть — каким же ты был замечательным другом, раз не интересовался этим. — Мне жаль, — выдаёт Фэн Синь после неуютной паузы. — С твоей мамой всё в порядке сейчас? — Да, поддерживаем состояние стабильным. — Почему ты просто не сказал мне тогда об этом? По стеклу, в которое Му Цин добровольно себя заключает, идёт тонкая, но роковая трещина. — Я переживал не лучшие времена, а ты встречался с любимой девушкой и был на седьмом небе. Я не хотел вам мешать. — С чего ты вообще взял, что мог помешать нам чем-то? Тем более — своим горем! Или своим поведением! Видят боги, Му Цин, ты никогда не был улыбчивым и жизнерадостным, чтобы… — Фэн Синь осекается, вовремя прикусив язык, но Му Цин всё равно болезненно усмехается. — Ты бы ничего не испортил. Если тебе было тяжело тогда, на кой черт ты вообще скрывал это за семью замками, закапывался в свои проблемы по уши, ничего мне не говоря? — У тебя были другие заботы. Я не хотел загружать тебя своими бедами. Ведь Цзян Лань… — Еб твою мать, Му Цин! — голос срывается на крик, и Фэн Синь приказывает себе не идти на поводу бессильной злости. — Почему ты вечно придумываешь лишнего, видишь лишь плохое? Какие, к демону, другие заботы? Мы ведь были друзьями. Разве ты не понимаешь, что это значит? Му Цин вздрагивает, на секунду открывая миру уязвимость, но быстро вздергивает подбородок и издаёт тихий, какой-то горький смешок. Фэн Синь, безуспешно пытающийся проглотить вставший в горле колючий ком, с ужасом думает: «Он в самом деле не понимает». — Ты решил, что твои чувства покажутся мне нелепыми, и заперся в своей скорлупе, чтобы прожить их наедине с собой. А меня вычеркнул отовсюду, потому что хотел как лучше. Правильно я говорю? — Фэн Синя планомерно накрывает волной знакомого ощущения, которое теперь бьет сильнее, слепит вспышкой ярче — беспомощная злость переплетается с иррациональным чувством вины, и в этот клубок упирается корнями страшная необходимость съесть Му Цина глазами, отпечатать каждую черту этого надменного, чуть тронутого ранимостью лица у себя на подкорке. И ещё — дотронуться, притянуть к себе, отогреть, чтобы сошёл весь иней… — Хотел, как лучше, и просто решил всё за нас двоих? Как… — Тебе не понять, — обрывает его Му Цин, плечи схвачены сталью. — Конечно, не понять! — кривится Фэн Синь в иронии, колкость оседает на языке кислым налётом. — Я ведь не умею читать мысли, чтобы знать, что ты благородно избавлял меня от своего удручающего общества, а не просто клал болт на нашу дружбу! Скажи, ты действительно был обо мне настолько чудесного мнения, что считал, что твои проблемы не впишутся в мою жизнь, что я не пойму? Под рёбрами разливается тяжесть, топью наполняет легкие. Му Цин в чем-то прав — Фэн Синь ничего не понимает, ему в этом непонимании впору утонуть. Знал ли он Му Цина вообще? Было ли на самом деле в этом человеке то исключительное высокомерие, желание быть лучше всех, за которыми большинству людей не удавалось разглядеть иных качеств? Му Цин раскрывается для него с новой стороны, но каким-то необъяснимым образом остаётся загадкой. Напряжение искрит в воздухе, течёт электричеством по венам. У Му Цина блестят глаза, контрастируя с отшлифованным безразличием, засевшим в чертах. — Ты выглядел счастливым, когда был с ней, — голос, как натянутая тетива, мог бы — порвался, наверное. — Я был уверен, что тебе было бы лучше без меня. Все так думали, ты ведь помнишь. Фэн Синь больше не может это слышать. Он ожидал услышать от Му Цина обвинения в сотне разных ошибок, слова о презрении, банальное «я устал от тебя», что угодно — но не такое. Не причину, что не вписывается в картину созданного то ли им самим, то ли Му Цином собственноручно образа. То, что много дней не давало покоя, оседает свинцовой тяжестью внутри, отдаётся эхом «неправильно, неправильно, неправильно…». Дыхание застревает поперёк лёгких. Хочется позорно сбежать. — Цзян Лань сказала мне, что хочет расстаться, спустя неделю после твоего отъезда, и мы разошлись, — говорит он хрипло, и Му Цин впервые за весь разговор выдаёт сразу бурю эмоций — шумно хватает ртом воздух, делает шаг назад и упирается спиной в шкаф с оборудованием, сжимает кулаки так сильно, что белеют костяшки. Его как будто окатили ледяной водой. — Я… — Не знал, — кивает Фэн Синь, заставляя себя наконец отвернуться от него и начиная двигаться к двери. — Естественно, ты не знал. Кто бы тебе сообщил? Это уже неважно. Но я поделюсь с тобой кое-чем ещё, об этом не знает никто. Пальцы обхватывают дверную ручку, как если бы она открывала аварийный выход в падающем самолёте. — Она сказала, что не видит смысла в наших отношениях, потому что с тобой я выглядел счастливее, чем с ней. В коридоре, вопреки слабой на то надежде, не дышится легче и не наступает желанное опустошение, только тугой комок в груди завязывается намертво.

***

Фэн Синь не видит, как Му Цина в кабинете сгибает пополам.