Счастье для альфы. Выбраковка

Джар расхаживал перед собственным столом, рассматривая распечатки кодов и поднимая взгляд к экрану, на котором как раз эти самые коды и визуализировались, соединяясь в млечный путь цифровых знаков с вполне себе конкретным ключом. «Инганнаморте». Джар хмыкнул. Вот мышеловка и захлопнулась. — Энки, безупречно. Свободен. Альфа кивнул и вышел из кабинета. Бета сверился с часами на руке — Деймос Хейне должен появиться в Корпорации через час. Со всех сторон прут крысы: Накамура, что не просто ведет свою игру, но и зубоскалит, ублюдок, Валаар прошел инициацию в семье и требовательно смотрит в сторону башен Легеметон, ждет не дождется Изра, Белиал практически причислен к пропавшим без вести, что довольно удивительно для Кадаф, и тут на фоне всего этого шухера у доктора начинается течка. Бездна! Течка, которая спала последние четыре года… Сука, Хейне потерял пятьдесят часов в заднице у Авейра. Джар сжал пальцами переносицу, устало вздохнул. Какого-то хрена все скатывается именно сейчас в один липкой ком. «Дьявол». — Глава, мы нашли крысу, — Джар раскрыл информацию на нескольких дисплеях, объединяя картинку. — Бартоломио, хитрый лис. Все-таки ты, — альфа хмыкнул. — Распорядись, чтоб Вавилон убрал его и принес мне голову. Кстати, ты отправил подарок новому главе Манчини? Валаар прекрасно справился с Джиджи. — Нергал просит еще два дня. — Пусть поторапливается. — Я распоряжусь, глава.

***

Деймос Хейне стянул с себя галстук еще на пороге собственной спальни, той самой, которая некоторое время назад стала называться «их спальня» — его и его супруга, Тэо Ли Шэня. Он не показывался дома шестьдесят четыре часа — течка, работа внесли коррективы в распорядок его дня. Резные двери распахнулись, впуская альфу. Он нашел омегу на привычном месте — в кресле, с умной книгой по анализам рисков в руках. Тэо моментально поднял на Деймоса глаза, прикрывая книгу. От альфы разило сексом и течным омегой настолько, что у парня свело горло. Значит, он только с него слез, раз запах настолько сильный. Альфа кинул пиджак на кресло, вынул запонки из манжет, расстегнул пуговицы рубахи. Приблизившись к омеге, он по обыкновению поцеловал того в макушку черных волос так, как делал всегда. — Как дела в Академии? Тэо даже был рад, что их отношения превратились в сожительство двух квартирантов с появлением этого парня, кем бы он ни был. Было ли парня жаль? Скорее нет, чем да. Его самого не пожалели, отчего он должен? Тем более, Ли Шэнь знает лично — Хейне может быть нежным, заботливым и внимательным в сексе. Может, у этих двоих получилось то, чего не заиметь никогда самому Тэо. Он скорбел всегда украдкой. В его положении нельзя показывать истинные эмоции, будь то боль, обида или скорбь. Ничего настоящего, лишь фальшь и вежливые отговорки. Он скорбел по тому альфе, которому никогда больше не сможет принадлежать, сожалел, занимаясь сексом с Хейне, грустил незаметно, вылавливая взглядом из толпы парочки. Фальшь, долг, честь. Лживая клетка из прутиков достатка. — Хорошо. Как твой глаз? — Матео обещает поставить имплант через два дня, — дежурная улыбка. — Хорошо провел время? — Тэо не сводил спокойного взгляда с альфы. Деймос не смутился, наоборот, стащил рубашку, демонстрируя расцарапанное Фарадеем тело. Ли Шэнь не повелся. — Более чем. Ревнуешь? — Отнюдь. Интересуюсь не собираешься ли ты нас познакомить? — открытая провокация. Деймос смерил взглядом мальчишку, в голове не кстати всплыл вопрос — а сколько, собственно, ему лет? Как для юнца, он слишком взрослый. — Нет. Тэо понятливо опустил голову, замолчав. Он раскрыл свою книгу и уткнулся в нее снова, медленно перевернув страницу. Хейне наблюдал за мальчишкой. Возможно его следует оттрахать, да пожестче, но сытость после Фарадея была умопомрачительной. Он не хотел. Мысленно пожав плечами, он прошел в душ. Единственное, что может он сделать, чтобы проявить уважение к омеге, это постараться с себя отмыть течной запах другого человека.

***

Фарадей Авейра с трудом разлепил тяжелые воспаленные веки, в глаза словно насыпали песка, от сухости их хотелось выдрать и ополоснуть. Потолок вертелся, тело, отлитое из свинца, не слушалось. Слух уловил странное копошение рядом. Голова устало свесилась в сторону предполагаемого источника звука. Обморочное сознание не спешило выходить на связь с реальностью. Но омега сделал над собой усилие, с третьей попытки получилось осознать картину мира вокруг. Он лежал, кажется, на кровати, от его правой руки тянулась пластиковая трубка капельницы, ноги согнуты в коленях и разведены в стороны, щиколотки обхватывают холодные куски металла, а между его ног мужчина в характерной для медика рубахе. — Что за…? — Очнулся? Как самочувствие? — Что? — голова кружилась. Фарадей уронил ее на постель, не в силах удерживать. — Что ты… делаешь? — омега прищурился, всматриваясь перед собой, узнавая Чезарио Медичи. Альфа дернул уголки губ вверх, самую малость, отмечая узнавание. — Давно не виделись, Фарадей, — мягко. Но Авейра от этого тона захотелось моментально удавиться. Прошлое ему так сильно оттоптало ноги, что он давно уже ходит босиком, так какого дьявола в его жизни то и дело появляются люди, которых он не хотел бы видеть больше никогда? Чезарио понял. Тень, упавшую на лицо парня, невозможно было проигнорировать. Он понял… — Я… чищу тебя, — как удар камнем по лицу, до вышибленного сознания. Авейра откинул голову и сильно зажмурился. Унизительно. Колючий ком из горечи и слез подкатил к горлу, кадык дернулся в попытке затолкать просящиеся эмоции наружу, губы вытянулись в строгую линию, пряча стиснутые до скрежета зубы, между бровями залегла скорбная складка лишь на мгновение, но она запечатлела себя на лице, не укрывшись от Чезарио. — Не знаю, важно тебе или нет… но ты не забеременеешь… — Я знаю, — грубо. — Спасибо вам. «Вам» — выделено даже слишком резко. Чезарио заткнулся. Наверное, ему не следовало раскрывать рот, не следовало проявлять сострадание. Авейра не простит и не поймет. Парень отвернулся, накрыл рукой лицо, попытался сдвинуть ноги и не смог — зафиксированы. Сглотнул. — Заканчивай быстрее, — резко. — Я… мне жаль, Фарадей, — сказал мужчина, поднимаясь и складывая инструмент в чемоданчик. — Уйди, — рычание. Чезарио Медичи убрал распорку с колен парня, позволяя тому наконец сдвинуть ноги, и отвернуться. Фарадей чувствовал себя уничтоженным. Растоптанным альфой и собственным прошлым. — Не забудь отчитаться главе, что я стерилизован, паршивая псина, — шепотом, но так, чтоб Чезарио услышал. Что-то вновь сдавило в груди, сильно, колючей проволокой, до крови. Рот парня некрасиво изогнулся. — Сколько можно уже? — в пустоту, к каменным истуканам, безмолвным богам. — Сколько? Он надавил ладонями на глаза, вынуждая себя успокоиться. В день публичного унижения его стерилизовали. Вот так — просто, в назидание остальным. В Легеметон, где размножение и демографические инкубаторы с омегами были возведены в понятие культа, его, омегу, стерилизовали. Будто мало было этому сукиному выблядку Матео Медичи всего того, через что Авейра прошел, мало было ему позора, клейма, штрафа, публичного унижения… Его стерилизовали, своеобразно предав анафеме. Он был чертовски удобен для секса после этого — никаких последствий. Возможно, Медичи предполагали, что в поиске денег он угодит в увеселительный дом и там и обоснуется — раздвигая ноги и раскрывая рот за деньги. Возможно, Матео расчитывал подобрать его там, чтоб сгноить потом под собой, как спаситель и благодетель. Чудно ведь придумали — течки есть, а возможности забеременеть больше нет. Великие морализаторы Медичи. Ублюдок Матео. Сердце вновь кольнуло, живот свело судорогой, от воспоминаний хотелось проблеваться. Матео смердел. Так отвратительно. Только слепой юнец, студент-медик, был слишком глуп, чтоб внять правде. Ему понадобилось время, чтобы выстоять, смириться, не влезть в петлю из альфьих членов и наркотического угара. Суметь не захлебнуться собственной жалостью… Взгляд зацепился за сгиб локтя — система капельниц. Фарадей выдернул систему из вены, сгибая руку, зажимая. К черту все! К черту… Свернувшись калачиком, он устало прикрыл глаза, стараясь успокоить вырывающийся из души океан. Хотелось просто дернуть рубильник в положение «выключить» и притвориться, что так было всегда.

***

Тьма водоворотом закручивалась рядом, открывая взгляду огромный голодный зев воронки. Черные склизкие щупальца проникали в височные области мозга, добираясь до глаз, обволакивая их чернильной тьмой, поглощая. Белиал лежал на твердой кровати, с трудом поднимая тяжелые веки, глазные яблоки не собирались в одну точку, отказываясь охватывать пространство целиком, постоянно двигались беспорядочно, расползаясь в стороны. Мелкие бисеринки пота покрывали все тело альфы, то тут, то там на смуглой коже проявлялись черные трупные пятна. Биби медленно повернул голову, дернул рукой, закованной в цепь Кадаф, отупевший взгляд направился на голос. Хрип, из приоткрытого рта стекает тонкая струйка слюны на белую простынь. «День девятый. Второй препарат ведет себя не так, как планировалось при моделировании. Химический анализ крови значительно отличается от ожидаемого. В чем причина — в крови Кадаф или ошибке в расчетах — пока определить не удалось. Как отмечалось ранее, первый образец переварился полностью, все симптомы были сняты кроме одного — существенной потери мышечной массы», — Камилло посмотрел на Биби, прищуриваясь: сейчас от прежнего альфы осталось две трети, ежедневные замеры объемов эту информацию подтверждают. Вес зафиксировался и больше не двигался, по крайней мере во взаимодействии с образцом номер два. Бета нажал на кнопку и продолжил запись. «Процесс распада яда на третий день составляет тридцать семь процентов. В сравнении с первым образцом распад происходит быстрее на семь с половиной процентов. Из минусов — отмирание мертвых тканей привело к вынужденной ампутации. Кадаф лишился обеих стоп и всех пальцев на руках. На данный момент трупные ткани зачищены и следов распространения гангрены нет. Экзотропия проявилась спустя десять часов. Количество эпилептических приступов уменьшилось до одного в сутки, энцефалографическая активность в норме, обнаруженные изменения исчезли. Пробы печени взяты сегодня, 16 апреля в 15.34 — наблюдается минимальное разрушение, хотя статистически ожидался результат на уровне семнадцати процентов за первые тридцать три часа. Сердечная мышца абсолютна здорова. Отмечаются затемнения в легких спустя пятьдесят восемь часов после введения препарата. Наблюдения продолжаются. Мышечная атрофия имеет все еще спонтанный характер. Коммуникативная функция нарушена. Эректильная функция нарушена.» — Инганнаморте отключился, провел любовно ладонью по груди связанного тяжело дышащего мужчины. — Биби, хочу трахнуть тебя, — шепот в самое ухо альфы. — Я знаю, что ты меня понимаешь, — змеиная улыбка. Бета провел ладонями по бокам альфы, бедрам, уронил голову ему на грудь, втянул носом запах мужчины и довольно закатил глаза. Камилло сжал ладонями талию Биби, тихо рыкнул, скользнул руками под сильные колени, сгибая их, открывая доступ к заднице. Инганнаморте подушечкой пальца коснулся ануса мужчины. Сопротивления не было, да и откуда ему взяться. Палец проник внутрь, повернулся, размял стенки, разрабатывая и растягивая немного не предназначенный для подобного использования анус. Белиал дернул головой в сторону, захрипел, но Камилло лишь хищно оскалился. — Ты такой горячий внутри, Биби. Такой тугой, — блаженно прикрытые глаза. Инганнаморте расшнуровал штаны, спустив их, достал возбужденный, истекающий желанием член и приставил его к дырке альфы. Белиал опять мотнул головой, глаза беспорядочно расползались, рот приоткрылся в попытке, наверное, возразить, но изо рта потянулась лишь нить слюны, пачкая щеку и подбородок. — Я знаю, что ты все понимаешь, мой сладкий Кадаф. Мой запертый в клетке Кадаф, — томным голосом протянул бета, мучительно медленно вталкивая себя в узкий анус. Камилло зажмурился от боли первого проникновения, прикусил губу, ресницы на прикрытых веках затрепетали, но не остановился. Его грудь распирало чувство власти над мужчиной под ним, сладкое томительное отравляющее сознание чувство. Он знал, что альфа сейчас кричит от боли и бьется в агонии, запертый в небольшой комнатке размером со спичечный коробок в собственном темном углу сознания. Туда не проникнет больше солнечный свет, уж Камилло об этом позаботится. Инганнаморте, как здоровенный жирный паук, охватывал альфу своими восьмью лапами, вгоняя собственное жало жертве в темечко, укладываясь своим здоровенным брюхом на него, позволяя ему почувствовать всю шершавость отравленных щетинок. Он плел свою паутину цвета сиреневого тумана и тщательно оборачивал ею Белиала. Сохранить. Поработить. Поглотить. Камилло удовлетворенно выдохнул, когда наконец протолкнулся до конца и перестал ощущать себя так, словно еще немного — и его член переломится. — Прекрасно… — выдох. Инганнаморте совершал поступательные движения, продолжая удерживать ноги альфы под коленями. — Какой же ты узкий, Белиал… Ах! Ладони скользнули на ягодицы, сдавили, подтянули к себе, натягивая мужчину на свой корень. Движения стали резкими, грубыми, он намеренно оставлял синяки, подчиняя, упиваясь слабостью, доступностью. Белиала скрутило спазмом, и Инганнаморте словно прострелило сумасшедшим удовольствием, он захлебнулся стоном, споткнувшись о волну поднимающегося оргазма, согнулся над альфой, уперевшись ладонями в мужскую грудь, и рвано задышал, кончая. — Биби, так не честно, — член Камилло сдавило так, что он думал, зарыдает, сперма наполняла нутро альфы, но мышцы все еще не отпускали бету. Инганнаморте тяжело дышал. — Так не честно, — стон… — Не надейся, что я удовлетворюсь этим, — оскал. Секс на грани грубости, болезненный и умопомрачительный, не шел ни в какое сравнение ни с чем до этого. Кадафец был адски тугой и не менее адски горячий. Камилло все еще видел звезды перед глазами и искривленный в судороге рот альфы.