Шепот Ветра: Руины

      Сяо думает — люди глупы: они глупы в своих мотивах и мечтаниях; глупы в своих манерах и, как не странно, в самой человечности.       Сяо думает — смертный, решившийся помочь ему, ни на грамм не умнее остальных: он такой же простой, такой же разящий человеческой слабостью, и из отличий в нем — вьющаяся сотнями переплётов червоточина из самой Бездны — глубокой пропастью с пустым дном. Такая, что попросту не разглядеть, не дотянуться.       Ещё совсем темно — и почти единственный источник света — блеск крыльев кристальных бабочек. Смертная жизнь тоже, к слову, такая же тонкая и прозрачная. Сяо внезапно думает — ему даже немного жаль.       Воздух вокруг сладкий, с примесью пряных ноток — совсем ягодных, и запоздало Сяо узнал в них вьющиеся лозы виноградного сада. Цветущий, он даже ночью манил в блеклую тень под Луной.       И человек, шагающий большую часть ночи с ним на руках — чуть хромающий на одну ногу не то от усталости, не то от удара, пришедшегося ему при их почти что первой встрече — наконец остановился, и опустил его на чуть влажную траву — прохладную, как капли утренней росы.       Сяо чуть пошатнулся на земле, и после его когти впились в неё мертвой хваткой — такой, что цветки, пробивающие себе путь через расщелину в скалах, почтенно склонили бы бутоны — как если бы сам сорняк изо всех сил боролся за жизнь. Он расправил длинные крылья — совсем тонкие и облезлые без части чарующих своим видом перьев, и блеск кристальных бабочек — элементалей — осел тонким слоем — точно россыпью звезд опустился на них.       Как если бы само божество чужих краев невесомо поцеловало дитя родной стихии.       И Сяо поёжился — повёл крылом, стряхивая часть небесной пыли вниз.       Кэйа молчал — долго и мучительно. Его сердце неприятно тяготило от чужих ранений, вернее, их подобий, словно их обладатель побывал в жестокой схватке и, благо, вышел победителем, вернее — остался выжившим в ней. Кэйа сглотнул, и кончиком указательного пальца коснулся выступающего в сторону пера — и существо дёрнулось в обороте к нему. — Не трогай, — прошептало оно — не то со смесью злобы и отчаяния, не то совсем тихо и беспомощно.       Кэйа бы так и не определил что-то одно — в чужих глазах — бурлящем океане — плескалось столько всего, что дышать становилось невозможно; и он в отчаянии сам протянул руку вперёд. — Здесь совсем недолго. Здесь помогут, — только и сказал он тогда, и в его в глазах мирные глубины заледеневшего озера рухнули лавиной в чужое сознание.       И нечто, заглянув ему в самое сердце — на удивление, кристально чистое, как сама сердцевина элементаля — и вложило в чужую ладонь когтистую лапу — совсем человеческую при сравнении, лишь с редкими перьями. Сяо вздохнул — что-то внутри стало биться тише: не выламывая рёбра изнутри, а лишь легонько постукивая где-то у самой глотки.       Сяо думает — люди ещё глупее, чем ему казалось раньше. Они полны отчаяния: по правде говоря не меньше чем он, и не больше. И когда человек с кровью Бездны почти падает на колени в мольбах другому, он заинтересованно склоняет голову вбок. — Я знаю, мы не очень то в хороших отношениях, но мне нужна твоя помощь, — чуть оседает от усталости Кэйа на чужом пороге.       Дилюк немногословен, и точно так же молчалив. Внутри же его сердце колотиться раненным зверем: не то от предательства — далекого, взращённом в своём воображении когда-то, не то от волнения, от боли, сковывающих его грудную клетку. Он кивает сам себе и опускает ладонь на чужое плечо, как отец когда-то. — Мы не говорили об этом, но мы не враги, — утверждает он, и чуть сжимает пальцы — извиняться за прошлое всегда сложно, — Ты всегда можешь обратиться ко мне.       И Кэйа кивнул ему с улыбкой — смесью усталости и спокойствия, смесью тягучей внутри боли из отчаяния, будто заостренного клинка у горла.       И когда Дилюк сделал пару шагов от порога, он увидел. Увидел, как сталкивается в чужих глазах пламя и жажда — свет горящей свечи в облаке беспроглядного тумана, и отблески переливающихся во мраке драгоценных камней — покрытых трещинами, испещрённые шрамами — длинными загрубевшими рубцами; увидел, как трепещут тонкие листья виноградных кустарников перед чужой неизведанной властью, чужой жизнью — совсем чужой и неясной для понимания. И поистине дикий страх зародился внутри его тела — сдавил шею тонкой цепью: настолько острой и грубой, что кровь застыла в жилах от волнения; и существо лишь склонило голову, пробуривая бездонной пропастью насквозь.       Сяо же больше всего нравится в людях шок — и этот сладкий животный страх в глазах мирного человека, кажется, чужого родственника, кажется, почти кровного, однозначно близкого. И пусть он не был призван отбирать жизни, на короткое мгновение он пожелал вонзить острые когти в чужую плоть и вырвать трахею — только чтобы увидеть, как сотрясается тело от дрожи, как багровой тягучей рекой текла бы кровь, и увидеть стекленеющие глаза жертвы с мольбой во взгляде — о пощаде.       Люди безумно забавны, безусловно — они прячутся: прячут свои эмоции за лицемерными масками — одну за другой меняют изо дня в день; прячутся в тени деревьев и темных углах дома — лишь бы не заметили, лишь бы не нашли.       Дилюк не прятался — его сердце, словно раскрытая дрожащими пальцами книга, трепетало и билось бешеным ритмом, ударялось с размаху о грудную клетку, как будто билось об огромные колокола храма самого Барбатоса.       Сяо думает — этот человек достаточно храбр, раз имеет в себе силы стоять напротив и не отводить взволнованного взгляда. — Собственно, — прервал нагнетающую тишину Кэйа, — Это и есть моя маленькая проблема. — Маленькая, — кивнул Рагнвиндр, и скрестил руки на груди. — Мне правда нужна твоя помощь.       Дилюк смолк, обдумывая все варианты. — Проходите в дом, — сказал он хмуро, и развернулся, — Только не пугайте прислугу.       Сяо думает — боль — нечто привычное, въевшееся под кожу до костного мозга; но то, с какой нежностью чужие руки касаются его перьев, с какой лёгкостью, с невесомой прохладой на кончиках пальцев, омывают водой каждое пёрышко и кожу глубоко под ними. Сяо чувствует, как открывается его сердце, и он непроизвольно доверчиво льнет под прикосновения.       Доверие — слово на грани лезвия клинка. Чужое и пропитанное трагедией насквозь.       Сяо думает — человек глупый — приходит к нему из раза в раз, все навещает, приносит незнакомые яства и кормит почти что с рук. И его сердце болезненно трепещет в грудной клетке, как у перепуганной пташки.       Людские эмоции — непозволительная роскошь — совсем чуждая рокоту сердца тысячелетнего зверя.       Люди глупы и неразумны, особенно, в обозначениях — к такому заключению Сяо приходит далеко не в первый раз.       Люди всегда описывают свои эмоции странным образом — вычурно, мелочно, приторно и горько. И год за годом, день за днём, они все больше искажают праведную суть.       Люди посвящают баллады и историй эпохи любви; люди дают ей другие имена — смешивают и изменяют понятия до неузнаваемости. Люди описывают ее, как трепещущих бабочек в животе.       Сяо думает — глупости и чувства, Сяо думает — ему чужды и они. Да только внутри что-то щёлкает каждый раз, что-то заставляет его сердце истекать кровью жадно; и его щеки и уши заливаются краской.       Людские эмоции — редчайшая ловушка, красивая откуда-то издалека, снаружи.       И Сяо утопает в них с головой.       Мгновение чужих радостей и мук и то во много короче людских жизней — невидимой дымкой исчезают за пределами сознаний. Быстро и еле ощутимо.       Для Сяо они так же чужды; да только сердце предательски рокочет в глотке — в несогласии сдавливает и впивается шипами под кожу.       Он испытывал боль — всепоглощающую, мучительную, испытывал гнев — острый до хруста чужих костей, да рек багровой крови; и свет все больше гас в нем с каждым днём.       Сяо думает — он был проклял в тот день, когда почувствовал. В день, когда его сердце пульсирующим кровавым узлом дрожало и трепетало раненным зверем.       Сяо думает — нет ничего слаще и привычнее боли; и его клыки болят от жажды напиться страданий Бездны отродий. Но взгляд его — лезвие наточенного клинка свирепого воина, а чужие глаза — искры небес. Настолько далекие и близкие одновременно, что все его внутренности скручивает узлом.       Воздух же на винокурне сладкий до предела — тягучий и нежный одновременно. Сяо за последние недели приучился засыпать на прогретой солнцем траве — высокой и густой, где распускаются ароматные цветы. Здесь — где тишина разбавляется редким жужжанием пчёл, опыляющих бутоны, и мелодией текущей вниз реки.       Сон всегда был чужд ему, но сейчас — когда его жизнь свободна от контрактов, он может позволить себе немного отдохнуть.       Раздались чуть тяжелые для абсолютной тишины шаги, и трава с шорохом согнулась под подошвой ботинок. — Поверить не могу, — Кэйа скрестил руки на груди и чуть драматично уставился в небо, куда и был направлен взгляд золотистых птичьих глаз, — Мастер Дилюк совершенно не разбирается в вине, — чуть погодя, пояснил он с легкой улыбкой.       Сяо хмыкнул еле слышно и подавил непроизвольно появляющуюся улыбку, обычно возникающую лишь в присутствии глупого человека. — В следующий раз, я принесу в его таверну кошку. Пускай переманит посетителей, или.. откусит ему язык, — чуть фыркает Кэйа с забавой, и его взгляд скользнул по зелёному лугу.       Сяо лениво прикрыл один глаз, словно сам был домашним котом, и еле заметно высунул язык; и Кэйа, коротко хохотнув, сел на траву рядом. — Мне поступить так же и с тобой? — он еле ощутимо толкается бедром о чужое, — Хотя, ты сам напоминаешь мне кота, — все забавляется Кэйа, и касается прядей зелёных волос, медленно проглаживает кожу головы.       И привычное во взгляде существо почти чудом сдерживает довольного урчания.       И Сяо правда не знает, зачем судьба даёт ему ничтожный шанс.       И приходит к выводу — окрыляющее изнутри чувство у каждого своё.