Дверь на сцену

❅

Суббота. Суббота, говорят, хороший день для того, чтобы задуматься о смысле бытия, подвести итоги своей жизни, а еще, как ни странно, подстричься. Просыпаясь поутру, он уже не разглядывает орхидею. Как только он вспоминает, что в гостиной спит Тэхён, то в груди становится теплее, а тыльные стороны ладоней не оглаживают пустое пространство вокруг. — У тебя есть планы на сегодня? — спрашивает он, заваривая свой пакетированный кофе, но уже на двоих. Тэхён сонно моргает и водит аккуратно головой из стороны в сторону, лёгкие кудри развеваются и подпрыгивают. Очевидно, кроме театра в жизни Тэхёна больше ничего нет. От этого на душе режиссёра совсем не легче. — Чем займёмся? — А какие предложения? — В кино можем сходить. В «Астре» крутят итальянцев. Как раз посмотришь. Тэхён сквозь улыбку вздыхает: — «Ночи Кабирии» и «Восемь с половиной»? Смотрел. Как насчет домашнего просмотра? Чашка в руках Сокджина застывает. Домашний просмотр. Где грань провокации, а где… Черт. — Намджун ведь ещё должен приехать, — вспоминает он с колючим чувством внутри. — У него были идеи касательно материалов для декораций. — Мне кажется, я ему не нравлюсь, — предполагает парень, размазывая крохотные капли кофе по поверхности мраморной столешницы. — С чего ты взял? — Он зовет меня Тэёном, — фыркает тот. — Не со зла. — Я могу уехать. — Ты разве решил всё? — удивлённо. — Днём обзвоню… кого-нибудь и поеду, — Тэхён поднимает глаза к Сокджину. — Директор Ким? Что там с сердцем? Не устало сжиматься? — Что? — Можно задать вам вопрос? — Задавай. — Что у вас было с тем мужчиной? Нет, сердце явно не вымоталось: уже в привычку вошли скачки — так и до инфаркта недалеко. Сокджин опускает кружку, та с глухим стуком воссоединяется с мрамором. Режиссёр откидывается на спинку стула, пальцы просятся в волосы. — Мы познакомились, когда я окончил первый курс. Летом, — Сокджин отворачивается, смотреть на Тэхёна нельзя. — Нас познакомила моя одногруппница. Он был директором отдела маркетинга в крупной фирме. Одногруппница подрабатывала у них в компании, а он, — вздох, пальцы дергают спутавшиеся на затылке волосы, — он всегда был гражданином с активной социальной позицией и… в общем, помогал ей тут и там. Мы разговорились, выпили, он подвёз меня до дома, а я как-то совсем разнежился. Позвал его к себе. Знаешь, я часто винил себя за этот глупый поступок; легкомысленный, — Сокджин осмелился посмотреть на Тэхёна, тот слушал внимательно, не кивая, как это обычно принято. — Но тогда это было лучшим за все годы воспоминанием. Так зачем жалеть? Мужчина замолк, кофе стыл, пыль оседала. — Что потом? — Потом… как обычно: свидания, разговоры по телефону до поздней ночи, секс, — слюна во рту вязкая и глоталась с трудом. — Но я слишком много отдавал, а получал с каждый разом все меньше и меньше. День за днём короткий роман все увядал, как забытые в вазе цветы, и тут — пуф и конец. — Вы из-за него бросили учёбу? Сокджин грустно скалится куда-то себе под ноги: — Он надоумил меня сменить специальность. Говорил, что с таким талантом мне нужно стремиться к лучшему. Я всё бросил, а после «расставания» так и не нашёл в себе сил перепоступить. Сокджин очень надеется, что Тэхён извлёк мораль из этой басни, что, к сожалению, была чистой воды правдой. — Я бы ему яйца оторвал, — выдаёт Тэхен. Какая мораль? Сокджин подвисает, что на такое отвечать, он, откровенно говоря, без понятия. Пока он раздумывал, в дверь постучали. Режиссёр бросил взгляд на часы: обед, в своём привычном понимании, уже близился к завершению. Он задирает голову к потолку и обречённо произносит: — Он же обещал к вечеру. По явлению Намджуна в квартире директора Тэхён ушёл в туалет. Просто безмолвно встал и ушёл, как герой в закат. — Когда я предлагал завести домашнего питомца, — кузен проходит в гостиную, сжимая в руках бутылку красного вина, — я не совсем это имел в виду. — Да, я тебя определенно неправильно понял, — Сокджин падает в кресло и предлагает брату упасть в такое же рядом. Несколько часов они рассматривали принесённые Намджуном коллажи, трижды созванивались с мастерской и ещё дважды громко ругались на предмет декораций: красным быть занавескам или бордовым. Затем Сокджин, не выдержав, все же поставил Sade, откупорил бутылку вина и позволил забыть о занавесках. — Всё равно будут красные, — выдыхает он, поставив тем самым жирную алую точку на споре. — Ладно-ладно, — Намджун отпивает своего вина, находя успокоение в его бордовости, и оглядывает дверь в туалет. — Так… что? — начинает он. — Не спрашивай, — перебивает Сокджин, понимая, о чём может пойти речь. — Просто ответь: да или нет? — не унимается тот. Сокджин мотает головой из стороны в сторону, мол, нет и не будет между ним и его юным артистом никакой любовной сказки. — А в чём проблема? Намджун всегда поражал своей прямолинейностью и лёгким, как клочок воздуха, отношением к жизни. — С чего ты столь легкомыслен? Парню всего ничего, — Сокджин выдыхает и осознаёт, что говорит это даже не кузену, а самому себе; пытается. — Он поступит куда-нибудь учиться, в приличное место. Зачем ему мужчина под сорок? Зачем начинать эту цепь чувств? — А зачем, — Намджун упирается взглядом, душу выманивает, — ты решаешь за него? И душа ведётся. Бедная, глупая. Вечно молодая, вечно во что-то влюблённая. — Не смотри на меня так, не изводи, — лишь просит он и пьёт своё вино, совсем не различая вкуса. Sade умолкла, Намджун отставил бокал, накинул свой плащ и поклонился режиссёру: — Красные, так красные. Я, с вашего позволения, удаляюсь. И ушёл. Дверь за ним затворилась. Сокджин стоял и собирал себя в кучу. Оказалось, что Тэхён давно покинул ванную, уже тоже оделся и собирался уйти. Слышал ли всё? Его ухода Сокджин уже, кажется, не выдержит. — Я договорился на одну ночь у соседей с этажа выше, — произносит он бесцветно, стоя в дверях. Мягкая его куртка. Чёрт бы её побрал. В том, что Ким Тэхён сейчас покидает его квартиру, уходит куда-то туда: в большой и неизвестный мир, тоже есть что-то неправильное. Что он, Сокджин, отправляет этого далеко не безразличного ему человека в то потрескавшееся под гнётом времени и бедности здание. — А дальше что? — спрашивает он. — Не знаю, — отвечают честно. В глазах Тэхёна столько страха за своё будущее, что он упорно пытается скрыть. Сокджин, уже не прячась, его рассматривает. Губы, нос, уздечку между ними. Родинки, их так много: под глазом, на щеке, на самой губе, на кончике носа, ещё одна на лбу. Он бы их все расцеловал. Чем больше, тем лучше. Тэхён смотрит в ответ, взгляд тоже стекает к губам. Время, в своём том привычном понимании, давно застыло. Парень набирает как можно больше воздуха в свою широкую грудь и выдаёт, преодолевая робость: — Останови меня. И, как по спусковому крючку, Сокджин протягивает ладонь, что лишь на миг застывает в воздухе, проходя сквозь тонкую пелену из сомнений, и, не рассчитав силы, чересчур резко притягивает Тэхёна к себе за край пуховика. Их губы находят друг друга беспрекословно. Безвыходно. Словно два магнита, что держали разными друг к другу полюсами, а теперь раз — и позволили, покружив, сойтись. Слиться. Как чай с молоком. Как сахар в порошковом кофе. Как их совместная любовь к театру и безмолвным посиделкам, в которых, на самом деле, куда больше смысла. Сокджин тянет его за собой, уволакивает в лабиринты своей квартиры, подальше от этого жестокого мира за её пределами. Несёт его разве что не на руках, оказываясь в спальне. Оглаживает мягкую кожу, до которой и не мечтал дотронуться. Стягивает одежду, отсутствие которой он себе и представить не мог. Воображение, даже столь богатое, не позволяло ему забираться так далеко. Тэхён же смущался, щёки его покрывались пунцовым отливом, а краешки ушей заливало алой краской. Сокджин бережно кладет его в объятия постельных подушек и дополняет своими. Жарко настолько, что сознание тает, как шарик оставленного на солнце мороженого. В висках стучит, а сердца уже просто нет. Он живет только за счёт дыхания этого молодого, до искреннего ужаса красивого парня. Дышит и живёт. Как и должно быть по логике всего сущего. Одежда сползает сама, мурашки двух тел ласково соприкасаются, чем ниже, тем лучше. Всё, что набухало в Сокджине возбуждением, касается нежной кожи Тэхёна между бедёр, и того пробирает мелкая дрожь. Он кивает, как бы подтверждая, разрешая. — Я пытался подготовиться, — шепчет он. Тогда в ванной. Сокджину кажется, что он может ощутить на вкус чужое дыхание, смаковать на языке. Он пытается Тэхёна отвлечь, оставляя поцелуи на ключицах, шее и адамовом яблоке, и осторожно-осторожно входит. Но лицо Тэхёна безрезультатно искривляется в боли, которую он усердно пытается спрятать. Уворачивается, чтобы не показывать Сокджину до крови закусанные губы. Только как бы он не скрывал тех стенаний, что бешено играли под кожей, Сокджин всё понимает; телом понимает. Ему не принесёт наслаждения чужая боль. — Давай ты, — целует, подтверждая свою готовность. Когда-то он был на месте этого хрупкого мальчика, что во всего себя пытается вобрать другого мужчину. Потому что иначе боится упустить; потерять; остаться совсем один. Он на своё нутро принимает удар, что уже давно приурочено под такого рода любовь. Потому что когда Сокджин точно так же содрогался от разрывающей на волокна боли под весом чужого тела, никто не предлагал ему подобного. Потому что привычка — дело серьёзное. Ощущая Тэхёна на апогее физической близости, внутри, он чувствует, как каждая клетка отзывается воспоминаниями. Тепло, что разгорается с каждым толчком; выбирается наружу потом и тяжелыми хрипами. Совсем не больно, ни телом, ни душой. Ведь прошлое — лишь то, что ты выбрал таить в черепной камере своего театра. Потому что, хоть и разными путями, все мы хотим лишь одного — получать удовольствие. Так отчего он от того самоотверженно отказывался? Сокджин решил раз и навсегда: хранить лишь лучшее, даже если того было совсем немного. Пропустил все свои горькие страдания сквозь себя и готов будущему отдать лишь концентрированное благо. Тэхёну отдать. Своему будущему. Тэхён. — Тэхён, — шепчет он, впиваясь в спину — точно следы полумесяцем останутся. Пусть остаются. Пусть это тело покроется свидетельством его, Сокджина, тихой страсти. Он наконец произносит то самое имя, что витало на губах каждое утро. Он наконец его освобождает и освобождается сам. — Подарок, о котором я говорил, — простанывает Тэхён. — Я… подарил вам свою девственность. Это вырывает из мужчины хриплый и протяжный стон. Его возбуждение никто физически не удовлетворял, но слова выдирают все живое без единого касания. Он сжимается, ногами обвивает талию парня и прижимает к себе вплотную. Капли пота смешиваются, между животами разливается тёплое белое полотно. Сокджин ощущает как дрожит чужое тело, как вздымается и опускается на нем Тэхёнова грудь. В тягучем блаженстве проходят минуты, десятки тех. — С днём рождения, — произносит Тэхён. — Это лучший день рождения за всю мою жизнь, — вот так просто признаётся Сокджин. — А он ещё даже толком не начался. Он оставляет поцелуй на остром плече, что всем своим видом только на то и напрашивалось. Тэхён явно не хочет, но приподнимается. Откровения их тянутся белёсыми ниточками меж животов и беззвучно рвутся. Горы салфеток с прикроватной тумбы, душ, смена постельного белья, выстиранные пижамные комплекты, объятия. Такой цикл Сокджина устраивает. — Вы… ты действительно считаешь, что мне стоит уехать? — раздаётся низким шёпотом над постелью. Директор Ким бы никогда не поверил, что от просто «ты» будет кружиться голова. — Тэхён, — выдыхает он, — ты, не побоюсь этого слова, талантливый актёр. Тебя ждет большое будущее. — Вот ты снова так делаешь, — возмущается. — Как? — Обособляешь. Строишь из себя старика без перспективы, а меня и вовсе отстраняешь куда-то в мир юности и детства. Сокджин прижимается носом к Тэхёновой макушке; пахнет шампунем с какими-то маслами и экстрактом авокадо. — Двадцать лет — это слишком много. Ты даже ещё не прожил столько, — пахнет прекрасно, — сколько между нами. Двадцать лет назад я был глуп. Намного глупее, чем сейчас. Представляешь, насколько всё плохо звучит? Иногда кажется, что истории из прошлого и не про меня даже. Это… — Это? — Когда ты проснёшься в тридцать, то поймёшь. — Что пойму? — макушка отрывается от носа. — Что ты такого понял? Сокджин пальцами перебирает чужие мягкие каштановые пряди, что раскинулись на его плече. Впитывают в себя свет с окна, заливаясь отблесками фонарных столбов, ночниками соседских окон и сиянием звёзд. Дыханием втягивая ночь, перерабатывая и возвращая её обратно матушке жизнь. Он пришёл к ним в театр, как только окончил школу. Оставил свой крохотный город на юге страны; оставил с концами. Рассказывал только, что родители работящие, а младшие братья уже переходят в среднее звено. Приехал, прижимая к груди спортивную сумку, с намерением подзаработать, а потом уже решать, что делать со всей этой жизнью дальше. — Вам кого? — спросил тогда Сокджин, заметив в дверях высокого парня в потрепанной ветровке. Пальцы его неуверенно дёргали шнурки капюшона. — Режиссёра, — ответили ему неожиданно низким, столь контрастным в сравнении с мягкими чертами лица, голосом. — Значит, — директор подошёл ближе, — меня. — Значит, — Тэхён тоже сделал шаг навстречу, — вас… За приоткрытым окном тихо гудел город. С пятнадцатого этажа слышимость идеальная: ни шумно, ни глухо. Под одеялом тепло. — Давай спать, — Сокджин стискивает Тэхёна сильнее; вместо неозвученных мыслей. И разумеется… Разумеется, постель стыла без Тэхёна поутру. Классическая история, которых Сокджин видел, читал, сам же написал немало. Хватило, чтобы сейчас лишь обречённо перевернуться на бок и пустить взгляд на эту треклятую орхидею. Тыльные стороны ладони ощущают тепло, которым, казалось, все еще покрыта простынь там, где спал Тэхён. Воскресенье. Для воскресенья разумных слов не осталось. Крайне субъективный день недели. Каждому в нём видится своё. В это, к примеру, Ким Сокджину всё же бесповоротно исполняется тридцать семь. Будь его воля, он бы запретил обществу отмечать дни рождения после отметки «три-ноль». Кому, в самом деле, хочется знать, что он на один год ближе к смерти? Сокджин, похрустев телом, поднимается и выходит из спальни. По кухне разбросаны продукты, мука тут и там безбожно рассыпана. Складывалось впечатление, что кто-то вёл борьбу с миксером, и второй, судя по всему, одержал сокрушительную победу. Дверь открывается с характерным ей звуком, Тэхён входит с пакетами. Не ушёл. Здесь ещё. Совсем рядом. — О, ты уже проснулся, — замечает он крайне резонно, улыбается. Тэхён стягивает с себя куртку: под ней Сокджинова рубашка и белые боксеры. Не верится, что он вот так выбегал… а куда он, собственно, выбегал? — Я готовил вафли по рецепту из тик-тока, — спешит оповестить, — и обнаружил, что у тебя нет сахара. Ты садись, сейчас все готово будет. — Уже одиннадцать утра, — зевает мужчина. — Не помню, чтобы просыпался так поздно. — Ты так сладко спал, я решил выключить твой будильник. Хоть кто-то это наконец сделал. — Ты плохо на меня влияешь. Сокджин бесстыдно рассматривал чужие очертания под своей совсем слегка просвечивающей рубашкой. Длинные ноги чуть-чуть сгибались в коленях под мелодию из радио, какую-то Сокджину неизвестную, и может совсем немного от предвкушения. Какое-то странное утро… Совсем непривычное. Словно режиссёр ещё не проснулся, и витает в мире сладких грёз. Чёрт бы побрал это воскресенье за столь красивое начало. — Вот, — Тэхён ставит на стол тарелку с горстью слегка пришибленных вафель, они дымились и сдувались; их было немного жаль. — Попробуй, и кофе, — и кофе тут. Он кладёт первый экземпляр в рот, но Тэхён, стирая со щеки тонкий слой муки, снова отходит к плите. Снова, судя по всему, смущается. Сокджин жуёт, а слова всё не идут, язык не поворачивается начать разговор о завтрашних пробах. Хочется простого — жевать эти необычные, надо сказать, вафли дальше, пить свой капучино ди торино и наблюдать за тем, как Тэхён кружится около плиты. — Что, невкусно? — спрашивает тот, присаживаясь напротив. Очередная порция тоже сдувалась, да еще и получила заметную дозу автозагара. Сокджин поднимает большой палец вверх, рецензии на кулинарные навыки как-то не лезут. — Я, кажется, с содой пролетел… — Тэхён задумчиво подпирает голову кулачком. — С содой? — глупо спрашивает Сокджин; проглатывать содержимое своего рта теперь не хочется. — Да, — уже совсем неуверенно шепчет парень, страшась удивленного лица директора. — Тэхён… — Сокджин… — У меня нет соды, — шепчет мужчина. — Как… нет? А что тогда там в пакетике? — округляет глаза Тэхён. — Неужто хозяйственная? — он вскакивает, словно ошпаренный кипячёной водой, и подлетает к Сокджину. — Плюй! Плюй, кому говорят! Ты не смеешь помереть раньше времени. У тебя рвотное есть? Сокджина пихают из стороны в сторону, как маятник, и ещё, кажется, бьют по спине. Зачем по спине-то? К таким практикам он был не готов. Наверное, лучше помереть уже сейчас. Странное утро… Какими-то крошками он давится, какие-то летят наружу, а мозг всё не может сообразить, что от него требуется. — Плюй! — басят ему в уши. Из его рта как-то совсем не эстетично вываливается бедная вафельная масса. В этой абсурдной утренней какофонии раздаётся дверной звонок. Тэхён и Сокджин замирают, как есть: Сокджин — над чашкой из раковин мидий, которую он купил за баснословные цифры в Малайзии, а Тэхён — сжимающий ту в руках, с нечеловеческой запуганностью на лице. — Смерть пришла, — шепчет парень. Сокджин выпрямляется, осматривает кулинарный кошмар на кухне и, обречённо вздохнув, направился к выходу. Тэхён не двигался с места. — Только не это, — произносит мужчина, отпрянув от дверного глазка. — Ты прав, сама смерть… Тэхён уже совсем обомлел: лицо побледнело, руки самовольно затрясло, с ними чашку, а там и масса затанцевала, как сгусток фруктового желе. Каково было его удивление, когда дверь мучительно отворилась и, отстукивая каблуками, в квартиру вошла высокая женщина с туго собранными в хвост волосами. Бестактно, бросив Сокджину какое-то жалкое «Привет», она прошла к шкафу и повесила на плечики свое чёрное шерстяное пальто. Каблуки её стучали так, словно кто-то бил костяшками пальцев по толстому стеклу. — Я так поняла, что ты забыл про инструменты, — произносит она бесцветно, но замирает, обнаружив молодого парня, почти подростка, в длинной рубашке её бывшего мужа на голое тело. — Здравствуйте, — выдает Тэхён на автомате. — Здравствуй, — вокруг ее губ уже залегли совсем легкие морщинки, которые в недоумении сейчас пляшут вместе с губами. — Менджэ, это Тэхён, — Сокджин проходит в кухню и принимается бездумно убирать за молодым пекарем, — он мой артист в театре. Тэхён, — режиссёр с сочувствием оглядывает пакет с мукой и куриные яйца. — это Менджэ, моя… бывшая жена. Ни парень, ни женщина не принимали усилий, чтобы пожать друг другу руки или, более того, приветственно заобниматься. Тэхён лишь аккуратно поклонился и, отставив наконец чашку с чем-то вымученным и неопределённым, удалился в спальню. Оголённость его ног совсем немного приносила ему теперь дискомфорт. — Миленький… — задумчиво произносит Менджэ, — мальчик. — Он не мальчик, — Сокджин выбрасывает расплавившуюся пластмассовую лопатку, чьё назначение раньше не предусматривало контакт с горячей вафельницей, и раздражённо оборачивается к жене… бывшей. — Девочка? — Ты, помнится, пришла за инструментами. — Поздравить тебя с днем рождения в том числе, — она замолкла и присела туда, где минутами ранее давился Сокджин. — С днём рождения. — Спасибо. Некоторые отношения, как, например, их с Менджэ, имеют свой срок годности; как оставленный на самой неприметной полке холодильника йогурт, что медленно, но верно портится и покрывается плесенью. Остается лишь его выбросить. Без сожалений и тоски. — Слушай, что в этом пакете? — Сокджин поднимает мешочек со своей отравой. — Сода пищевая. Что же, смерть отменяется. Женщина оглядывает кухню, когда-то принадлежащую ей; рассматривает мини-хаос, а затем сканирует взглядом путь, по которому молодой любовник её бывшего мужа проследовал в спальню. Учитывая свойственную Сокджину практичность, она явно считает, что они с Тэхёном вместе уже давно. Может, так оно и есть? Менджэ подправляет волосы, чтобы ничто не выбивалось из тугого хвоста и спрашивает: — Ты счастлив? Сокджин тоже подправляет волосы, и вдруг вспоминает прошедшую ночь, а затем, как он минут с пять назад давился вафлями. Невольно уголки его губ потянулись кверху. — Кажется, да, — он поднимает взгляд к женщине. — А ты? Она склоняет голову к плечу: — Тоже. Еще около часа Менджэ ищет свои злосчастные инструменты, оценивает оставленные в шкафу старые блузки и решает забрать своих декоративных слонов, что им на третью годовщину подарили родственники из Тайланда. — Чисто случайно, — застывает она в двери и поднимает глаза к Сокджину. — Ты не знаешь всего, что нужно для подсчёта уровня его души? Мне хочется знать… какой человек рядом с тобой. — У него она на шестом. Менджэ поджимает губы и кивает головой, как бы говоря «Хорош» и, не прощаясь, уходит. Сокджин всегда, наверное, будет скучать по красноречивой мимике этой женщины, но таких вот «скучаю», на самом деле, стоит уже признать, недостаточно. В спальне Тэхён сидит у изголовья постели, прижав ноги, и читает свою «Сто лет одиночества». Ему, кажется, совсем не претит такой размеренный образ повседневности. За все свои шесть жизней уже, наверное, устал. Сокджин бы очень хотел возвращаться с работы с или к этому парню, что тихо читает книжки, старается вкусно готовить и нежен к нему в постели. Только лишать Тэхёна выбора в силу влюблённости того он не имеет права. Такова, если на то пошло, его личная убеждённость, собственный незакрытый гештальт. Когда тебе тридцать семь, жизнь, пожалуй, всё же раскрывает тебе один секрет: любовь — штука многослойная и с возрастом она не слепит. — Чего стоишь? — Тэхён смотрит на него из-под век. Они у него, к слову, разные; очередное совершенство в несовершенстве. — Думаю. — Думай здесь, — длинные пальцы указывают на колени, которым принадлежат. Сокджин просто ведётся и, проделав несколько шагов, умещает свою полную мыслей голову на чужие удобные ноги. В волосах бегают Тэхёновы пальцы. — Читай вслух, — просит Сокджин, ощущая тепло, что разливается по венам. — «Всякая вещь — живая, — объявил цыган категорично и сурово. — Надо только суметь разбудить ее душу», — начинает читать тот, безвозвратно заливая своим голосом всего Сокджина. Город неспешно покрывают, словно пуховое одеяло, сумерки.