Триада Тьмы

Эта забегаловка стояла на окраине безымянной деревушки. Вот уж воистину можно сказать, что сам Сатана сюда глаз не кажет — до того жутким было это место. Тут Эвилия была белой вороной. Ещё никто здесь не видал такую пригожую особу. Она будто божество, только-только свалившееся с небес, её волосы белы, хотя средь местных нет ни одного белявого, хотя нет, как же был один пастух, но тот от старости поседел. Подол её платье перемазан землёй, а небесно-голубые рукава в крови. В общем, каждый, кому не лень глазел на неё, смотрел, как она стоит у порога забегаловки, ладони сжимает, пытается пересилить себя, зайти внутрь. Эвилия шумно сглотнула слюну. Делать нечего либо она открывает дверь этого ужасающего места, либо в очередной раз покорно склоняет голову и следует приказам отца с матерью. Из двух зол она всё же выбрала меньшее. В горле запершило. Нет, её отец частенько вечерком, перед сном курил сигары, да только их запах не был таким мерзким. А тут воздуха блаженного вдохнуть захочешь — замертво упадёшь. За ободранным качающимся столом совсем молоденькая девчушка сидит в объятьях толстого мужика, что шепчет ей на ухо невесть что. Она то и дело хохочет. К самому огромному столу туда-сюда метается старенький подавальщик: не успевает он брагу до стола донести, как пятёрка бравых парней требует ещё, а бедняга, держась, наверняка, за больную спину бежит что есть мочи только всё равно из раза в раз парни требуют больше пойла, а подавальщик кивает и бежит обратно. До чего же хотелось закрыть нос, уйти от греха подальше. Вздохнув глубже, Эвилия сделала хоть и неуверенный, но шаг. До столика, что стоит в самом тёмном углу, посетители заведения проводили её взглядом. Да, всё же стоило ей прикупить другие, менее заметные одежды, а тут ещё рукава в крови, ещё бы на неё не косились. В ситуациях подобной этой Эвилия могла делать лишь одну вещь, которой её учили всю жизнь — не обращать внимания на чужую молву, не заботится о том, как на неё взглянут. Уж такая у них, зажиточных людей жизнь, куда бы ты ни пошёл, чтобы ни делал, тебя обсудят, скажут, что деньги коварным путём зарабатываешь, да и вообще всё богатеи якобы зазнались, поднялись на небеса, забыли о бренности жизни и сидят там, плюют на бедняков. Но, в самом деле, всё не так, скорее бедняки плюются в сторону богатых, преподнося себя. Мол, почему же я такой честный и монеты не заработал, а ты вероломный лопатой деньги гребёшь? Эвилия ещё раз пробежалась глазами по забегаловки. Ах, как бы её хотелось быть тем нищим, что в столь юном возрасте брагу с мужиком распивает. У них словно и нет никаких забот. Хохочут себе на здоровья, не думая о приличие, которое ей прививали с малого возраста. Зачем вообще нужна эта напыщенность, весь этот этикет? Мы люди, мы хотим, есть, так зачем измываться над мясом, разрезая его на маленькие кусочки, если хочешь запороть его целиком за один присест? Стучать по бокалам, дабы тост сказать, не проще ли взреветь не хуже дикого зверя, так, чтобы ни у кого не возникло желания тебя перебить, чтобы тебя услышали даже те, кого коробит от твоего голоса. «Мы, люди, глупые существа, — всё размышляла Эвилия. — Вместо того чтобы жить так, как желаем, делать то, что хотим, придумываем правила, запирая самих себя, словно птиц в клетку». Нужно признать, допускала такие мысли Эвилия ещё будучи ребёнком. Она никогда не забудет ошалевшие глаза родителей, их россказни о том, что даже думать об этом нельзя. Но что уж тут попишешь, если душа жаждет лишь свободы, не желает гнить в стенах поместья. Эвилия вскинула руку, прочистив горло, на всё заведение крикнула: — Ну-ка старик, неси мне браги! — было непривычно говорить в тоне, который её мать назвала бы каким-то плебейским, но если она, Эвилия, находится в месте, где посетители мешают подавальщика с грязью, товарищи мутузят друг друга, почем зря, то, как бы ни хотелось, придётся соответствовать. Она гордо вскинула голову, поерзала на стуле, небрежным жестом заправив волосы за уши. До чего же огромным было довольство Эвилии. Лишь мысль о том, что её локоны были распущены, вызывала трепет, заставляла улыбаться во все тридцать два зуба. До сего дня она заплетала волосы в косу даже когда готовилась ко сну. Но сейчас… Казалось, что сейчас собранные в пышную прическу волосы доставляли бы одно раздражение. С громким стуком перед Эвилией старик поставил здоровенную кружку. Эвилия кинула на неё взгляд, но даже не притронулась, вполоборота повернулась к старику, дернула его за рукав поношенной рубахи, а после не знамо от чего в улыбке растянулась да, заговорила: — Ведаешь ли ты, старик, куда день изо дня стекаются путники? — Лучше всякого ведаю, — коротко кивнул он. — Пойдемте, — не дожидаясь Эвилии, старик пошёл в сторону хилой дверки, до которой Эвилия точно бы побоялась дотронуться, даже несколько от брезгливости, а от мысли, что вот пальцем её коснешься, и дверка в тот же миг отвалится, грохнется на пол и в щепки разлетится. Эвилия разве что хмыкнула, тут же поднялась с места, быстрыми движениями расправила подол платья, направилась вслед за стариком, что уже скрылся за дверкой. Прошмыгнув в небольшую комнатушку, которая напомнила Эвилии каморку, где прислуга хранит тряпки половые, да и в принципе всё то, чем они поддерживают порядок в их поместье, она ойкнула, ударившись головой обо что-то. Она потерла макушку, задрав голову, но так и не увидала, что стало причиной теперь болящей головы. В каморке было темно так, что Эвилия предпочла стать и стоять на месте, не желая вновь удариться обо что-нибудь. А старик где-то там поодаль всё кряхтел, что-то двигал, да так громко двигал, что Эвилия из раза в раз вздрагивала. Как бы она не всматривалась в темноту, никак не могла понять, что происходит. Послышался скрип, будто кто-то отворил старую, несмазанную дверь и в тот же миг Эвилия узрела неяркий свет, что исходил из небольшого прохода в полу. Она кинула выразительный взгляд на старика, что оперившись на огромную бочку, ладонью пот со лба утирал. — Прошу, — тяжело дыша, старик указал пальцем на этот самый проход. Поколебавшись, Эвилия шумно вздохнула и хоть и неуверенно, но быстро подобралась к проходу. Держа одной рукой подол платья, она зажмурилась в тот же миг, нырнула вниз. Она больно упала на колени, но, не обратив на это никого внимания, поднялась, оглядываясь по сторонам. Не было тут угла, не заставленного свечами, воск то и дело капал на пол, да вот свечи были расставлены, умело так, что задеть их, повалить, казалось, невозможно. Это был коридор да такой длины, что не видать конца и края. Бумаги не хуже всякого ковра укрывали пол и как бы Эвилия не пыталась, обойти их не получалось. Эвилия морщилась. Место это было каким-то, что ли привлекательным, манящим, но уютно тут явно не было. Да вот хотя бы от того, что хозяин сего места совершенно невежествен. Сердце от боли разрывалась, когда Эвилия проходила мимо очередной величественной картины, искусней расписанных полотен она ещё не видела да вот беда в том, что все они изгажены, какая разорвана, а какая безжалостно затоптана. А на книги, что все до единого были подпалены, вовсе глядеть не хотелось. Она шла медленно. Никак не могла отказать себе в удовольствии провести рукой то по стене, то по картине. Пальцы все уже были в пыли, впрочем, Эвилию это не пугало. А в голове она все рисовала себе картины о том, что могло здесь случиться. Бежал ли хозяин этого места, и чтобы ни одной злой душеньке повадно не было изгадил все ценности, хранившиеся здесь. А быть может, злостные враги всё с ног на голову перевернули, чтобы просто-напросто насолить. Хотя, возможно, всё куда проще и хозяина бес попутал, что тот ринулся все ценности свои в клочья рвать. Как бы то ни было, веяло тут, каким-то теплом. Эвилии хотелось бы задержаться на подольше, осмотреть каждую деталь, изучить все трещинки в стене. Это место влекло, словно обвивало, сковывало кольцом рук. Уходить не хотелось, но с каждым новым шагом, Эвилия приближалось к двери, что вела прямиком на волю. Воля… Ради неё было это всё, ради неё Эвилия предпочтет запихнуть все свои желания в самый дальний шкаф. Нет, сейчас оставаться в этом месте было нельзя. Нужно идти дальше и чем быстрее, тем лучше. А тут уж, коль судьба распорядиться, то она еще воротиться и тогда точно осмотрит все что можно и нельзя. Ещё буквально пару шагов и перед Эвилией предстала дверь. Сдержанно улыбнувшись, она пошла быстрее. И вот стоит она у двери, оглядывается, прощаясь с этим местом и больше не мешкая, тянет ладонь к ручке. Проворный, чёрный-пречёрный паук, спустился вниз по двери. Узрев лохматое восьмилапое существо, Эвилия аж вздрогнула, тут же отлетая от злосчастной двери. Пауки. Вот что было самым сильным страхом Эвилии. Ей смерть не была так страшна, как эти существа. А что в них любить? Для неё это были мерзкие ползучие гады, которые одним своим существованием раздражают, напрягают, заставляют испытывать отвращение. Делать было нечего. Эвилия зажмурилась и, закусив губу, чтобы в случае чего не заверещать от страха, наконец, отворила дверь, в тот же миг, она проскользнула на ту сторону, с громким стуком закрывая дверь, и только сейчас Эвилия смогла облегченно вздохнуть и открыть глаза, которые тут же заискрили счастьем. — Сестра… — прошептала Эвилия. Девушка, которую Эвилия назвала, сестрой улыбнулась, заправила за ухо рыжую, выбившуюся из прически прядь, тут же раскидывая руки в стороны. Эвилия было уже подошла к ней, была готова крепко обнять на прощание, она была уверена, что если они с Изабеллой (а именно так звали её сестру) ещё и встретятся, то пройдёт точно не один год. Эвилия застыла в шаге от сестры, когда увидала за её спиной молодого паренька, человека, который обязался помогать и в случае чего оберегать и сохранять её, Эвилии, жизнь. Он был рядом ещё с того момента как Эвилии стукнуло десять и вот уже на протяжении шести лет бережет её как зеница око, стыдно признать, но имени его Эвилия так и не знает. Нет, не то чтобы он не представлялся, наверняка, делал это, однако Эвилия всегда воспринимала его как должное и не стала утруждаться, запоминать имя. Сейчас парнишка мотал головой, как делал всякий раз, когда считал, что Эвилии лучше не делать то, из-за чего ему придётся спасать её. Впрочем, Эвилии всегда было чхать на его предупреждения, но именно сейчас она отчего-то решила послушаться. — Ну же, подойди ко мне, сестра, — всё никак не опускала руки Изабелла. — Нет, — грубовато выдала Эвилия. — Ты знаешь, как я не люблю все эти ваши сопливые объятья, что уж там глаголить о том, что ты в очередной раз растечешься в целой тираде напутственных слов, — она вытянула руку. — Давай деньги. Изабелла хмыкнула, покачала головой, потянувшись к мешочку, повязанному на бедрах. Эвилия уже воображала себе, как она сегодня комнатку себе в каком-нибудь захудалом трактирчике снимет, условия наверняка будут так себе, но это не важно, ночку-то одну она сможет там скоротать. Но не дали ей больше рисовать в своей голове картины ближайшего будущего. Вместо того чтобы вложить в руку Эвилии мешочек, Изабелла схватила её за запястье, потянула, развернув к себе спиной. У шеи Эвилии блеснул кинжал. Дыхание сперло, а сердце забилось так, что Эвилии казалось, что оно того гляди и выскочит из груди. — Денег ей подавай! А больше ты ничего не хочешь?! — На то и был уговор, — чуть хриплым голосом сказала Эвилия. — Ты сама вызвалась мне помочь. — А разве я не помогаю тебе прямо сейчас? Нет жизни, — Изабелла прижала кинжал ещё ближе. Первые кровавые капли стекли по шеи. — Нет проблем. Эвилия сглотнула ком, стянувший её горло. Не уж-то она умрет вот так вот? Совершенно глупо и бессмысленно. Так и не поймет, какого это, управлять своей жизнью самостоятельно, просто жить спокойно и размеренно. Эвилия сама не поняла когда холодный металл, перестал грозить ей смертью, не поняла, когда Изабелла упала без чувств. Она услышала лишь грозные слова того самого паренька: — Уходи. Не смей возвращаться. И Эвилия совершенно точно не помнит, как посреди ночи оказалась сидящей на валуне близ небольшого озера.