Триада Тьмы

— И что вы стали аки статуи? Неужто работы нет? Розгами вас давно не отхаживали! А стоило бы! Пошли уже! Два холопа шумно вздохнули, но, приказа офицера ослушиваться не стали, и так, не сказав и слова, взялись за бечевки и не хуже всякой лошади, потянули клетку, в которой сидел бледнокожий парнишка. Руки его изодраны от и до. Недавно купленные сапоги уже истасканы. Глядеть на него больно было. Худющий весь. Сидит на коленях себе пыльный и чумазый. И быть может, пожалел бы его кто, раскаиваясь, он в грехе своём да вот в глазах нет ничего кроме какой-то непонятной уверенности и ехидной насмешки. Казалось, что ему вовсе не грозит смертная казнь, что все это так, уличное представление. Клетку знатно тряхнуло, от чего пленник чуть подпрыгнул да в тот же миг повалился безвольной куклой, больно ударяясь лобешником. — Эй, вы! — крикнул он. — Можно как-то по бережней? Не вязанку дров-то тащите! Офицер окинул его тяжёлым взглядом. До чего же ему надоели такие приверженцы закона! Его жена дома уж третьи сутки дожидается. А малец небось от тоски по отцу ревёт не переставая. Мать уже доконал, всё вопросом: «когда папенька приедет?» — изводит. А он тут с каким-то отребьем возиться! — Сидел бы ты, помалкивал, уродец, — тяжко сказал офицер. Но пленник даже не подумал закрыть и рта: — От чего же я уродец? — он попытался подняться, но тут же проехался лицом по деревянному днищу клетки. — Как же вы тогда обзываете своего правителя славного? Сколько живу на свете белом, всегда думал, что этот титул за ним закреплен. — Не смей осквернять непорочный лик нашего Царя! — До чего же глупый люд, — говорил пленник смазано, от того, что клетка трусилась, а занозы не щадя его лица, то и дело вонзались в кожу и только борода, казалось, защищала и без того раздражённый подбородок. — Разве Царю полагается губить жизни своего народа?! На западе и так люди от чумы мрут не хуже бабочек! Ваш Царь пал до того, что в дома крестьян засылает стражу, дабы денег разжиться. Своего золота ему не хватает! — Да что ты городишь! — взревел офицер. — Наш Царь — святой человек! Всё делает для того, чтобы народ счастливо жил. Таких, как ты, тщедушных, в тюрьмах кормит! А ты смеешь так отзываться о нём! Повесить тебя мало будет! — Хоть вешайте, хоть пытаете, мне какая разница? — говорил он так, будто всё ему нипочём. — Только не дивуйтесь, когда ваш Царь поседеет и словно обезумивший будет глаголить, что по его пятам призрак злостный ходит. Холопы, молча, потом покрывались. Лицо офицера же пятнами пошло, кровь в его жилах забурлила, а руки зачесались обнажить меч, вонзить холодную сталь в сердце пленника. Подавить жгучее желание помогла лишь мысль о том, что командир наказал привести это отродье живым. — И поперек нечего сказать? Как бы вы не пытались выгородить своего Царя, где-то глубоко внутри понимаете, что такой человек не имеет право жить, не то что занимать престол. Рука офицера сама потянулась к мечу. Он сжал рукоять, и уже было обнажил меч, как мысль об отставке ударила по темечку не хуже кувалды. Его семья и так еле концы с концами сводит, а то и вовсе в могилу можно будет прыгать, дабы от голода не мучиться. Офицер потёр щёки своими большими, шершавыми ладонями, переводя дух. Потеребил рукав кителя и сам для себя решил, что нечего вступать в дебаты с наёмником, который страну родную променяет ради денег. — Закиньте его в темницу! — кинул офицер холопам, а сам невесть куда поплелся, себе под нос, обсыпая весь мир, ей Богу, самыми что ни наесть бескультурными словами. Да такими, что проходящие мимо бабы с детьми, руками закрывали последним уши! Да проговаривали, что нельзя людей такими проклятиями крыть. Холопы долго ему смотрели вслед, да и наверняка, сравнили в своих головах, с упырём, который лишь вредить людям горазд, на солнцепеке бездушно бросить, а сам авось кваску пошёл холодного выпить, самое то в такую-то жару! Вот только ни тот, ни тот не отважился недовольство высказать, всё так же кряхтя, ухватились за бечевки и всё так же потянули клетку. А пленник смехом зашелся, с горем пополам уселся и порешил, подействовать на нервы если не офицеру, то шныряющим туда-сюда людям. Да как песнь затянул! И такую, что головы холопов тут же пухнуть стали. А сам он лишь лыбу давил и ещё громче завывал. Таким уж человеком он был. А звали его Нейтом. В этой жизни он излишни, любил досаждать людям, это было его страстью, что ни день, то новое вероломство! Позавчера, вон, корову с поля увёл, прямо из-под носа пастуха! И было же основание у окаянного, пастух этот дня за два до этого случая, подремать Нейту на лугу не дал. И ладно бы он просто его разбудил, но нет! Ногами испинать успел, рубаху только недавно купленную, всю изгадил! А повесить его от чего хотят? Так вчера же, барин, которому Царь деньги в карты проиграл, а платить отказался, взъелся, засунул за пазуху Нейта мешочек золота и наказал всеми правдами и неправдами из царской казны пол пуда золота выкрасть. Нейт до денег падок не был. Да и не согласился бы принимать участие в этом деле, если бы не точил зуб на Царя вот уж сколько лет! Ну, так вот, поймали Нейта стражники тогда, когда он стоял над спящим Царём, кинжал заносил и был готов уже убить. В тот же миг его скрутили, да за решётку в царском дворце запихали, а поутру застали Нейта за занятным дельцем — грязным шнурком стальные прутья пилил. И нужно признать, что почти распилил! Но офицер в тот же час ударил Нейта по затылку! Да с такой силой, что он повалился ничком, не хуже холщевого мешка, до краев заполненного зерном. А Нейт проснулся уже, когда два холопа, взвалив на свои горбатые спины его тело, тянули через весь город волоком. Вот только хилыми они были до того, что Нейт пару раз, чуть ли лицом по земле не прочесал! Чудом было то, что они не только до клетки его доволокли, но и телегу в два раза выше и тяжелее их самих, до места заключения довезли! *** Помимо того, что в темнице было сыро, от чего по нему с особым удовольствием мерили стены тараканы, так в нём ещё стоял такой зловонный запах, что Нейту хотелось если не уйти от туда, то отрубить себе нос. Жалкий лучик солнца, проникал сквозь маленькое окошко, загороженное решётками, но и тот не мог ни согреть, ни разрезать тьму. Стоило стражникам закрыть дверь в темницу на пару замков. Как Нейт, коего безобразно бросили на пол, не удосужившись развязать даже руки, принялся подниматься на ноги, честно говоря, получалось у него это до того скудно, что стоило лишь сесть на колени, он вновь падал. Однако не вышло ни часа, а Нейт победно полз на корячках к стене. Немного поёрзав, привалился к ней спиной да принялся следить за тараканами. Вот по полу ползут два, идут нос к носу, но тут один обгоняет другого и уже лезет вверх по стене. А второй не спешит отступать, ускорившись, обгоняет первого. И тут, откуда не возьмись, вылезает третий! Обогнав тех тараканов, он залазит в маленькую щель где-то в углу наверняка называя своих сородичей идиотами. Нейт шумно вздохнул. До чего же хорошо живётся тараканам! Им не нужно от этой жизни ничего, они могут жить в полуразваленном сарае, не задумываясь где найти хотя бы какую-нибудь пригодную для жизни избушку. Для пропитания им хватит и хлебной крошки, бегай себе днями туда-сюда, не думай ни о чём. Нейт хотел бы предаваться думам о смысле его бренной жизни часами, но по темечку его била мысль о том, что не может он помереть здесь, такой скучной, нудной смертью. Нет, он должен выбраться! Повалившись набок, Нейт извернулся так, что смог распахнуть рубаху и достать из мешочка, до того спрятанного за пазухой, отломанное остриё меча. В очередной раз Нейт поблагодарил того человека, который кинул свой поломанный клинок посреди леса. Нейт крепко-накрепко сжал в руке острие, да так, что на пол упало несколько капель крови. Он поморщился, но не издал ни звука. С трудом поддел верёвку, которая стремительно разорвалась, будто сама мечтала об этом уже долгое время. Нейт победно подорвался с места, по лицу его растеклась лыба, он разве что ехидно не хихикал, приговаривая какой он молодец. Именно тогда паук, который доселе мирно висел на потолке, порешил, что пришла пора расширить свои границы. Шустро перебирая лапками, пополз по потолку и вот, выбрал место, пришедшее ему по душе да вниз начал спускаться. Вот только просчитался он, опустился на плечо Нейта. Последний мерзко скорчился, повернул голову к пауку, схватил его и как сжал ладонь, что паука размазало, да так, что могло показаться, что его и вовсе никогда не существовало. Походив кругами по темнице, размяв шею и плечи, Нейт почесал затылок, прежде чем ударить кулаком по стене, прокашляться и взреветь: — А ну, черти, выпустите меня! — И с чего же нам дверь пред тобой отворять? Что б ты снова на жизни чужие посягал? — послышался за дверью тяжёлый баритон стражника. — Коль не хотите, чтобы ваша тюрьма обернулась прахом, то выпустите, — самодовольство Нейта переходило любые границы, казалось, в его голове даже не рождалась мысль, что столь детские угрозы не станут его спасением. — Тебе, тщедушному, только тюрьмы и рушить! — всё насмехался над ним стражник. — Богу б лучше молился иль думал, как к Царю подмазаться, ниц пасть, кто же знает, может и помиловал бы тебя, он у нас добродушный. — Если я поду перед Царём на колени и челом об пол биться стану, помяните моё слово, не пройдёт и дня, как я собственноручно в петлю залезу! — Кичись сколько душе угодно, но человеческий страх смерти, сильнее любых предубеждений! Вдруг буйство Нейта иссякло, он глубоко задумался о чём-то своём, на лице его залегла тень. Не выходя из странного полу транса, Нейт умостился ровно там, где и сидел. *** Молодой месяц поднимался всё выше и выше. Ночь была нынче тихой. Даже светлячки притаились где-то, то ли напуганы чем были, то ли и вовсе обленились, надоело им летать. Бледный лунный свет, как ковер накрывал пол темницы, он пробирался всё дальше и дальше пока с какой-то что ли нежностью не осветил лицо Нейта, так осторожно и любя, как матери порой касаются лиц детей, пытаясь стереть грязь со щек. Тогда Нейт и открыл глаза. Нет, он не спал, хотя по чуть потерянному взгляду можно было бы сказать обратное. Он с минуту поморгал, обвел взглядом темницу, будто ещё не нагляделся на её стены. Вздохнув не хуже мученика, чуть пошатываясь, Нейт встал на ноги. Он всё прислушивался, пытаясь понять, есть кто за дверью иль нет. Да вот не слышал ровным счетом ничего. Впрочем, коль бы и слышал, ждать бы всё равно больше ничего не стал. Нейт широкими шагами обошёл темницу, с каким-то непонятным интересом стен касался, будто что-то отыскать в них пытался. Но видать так ничего и не нашёл, раз интерес его переключился на маленькое окошко. Он схватился обеими руками за прутья, приподнимаясь на носочки, высунул кончик носа наружу, всей грудью вдохнул свежего, чуть прохладного воздуха. Блаженно зажмурившись, прислонился лбом к стенке да не щадя себя принялся уже чуть затянувшуюся рану на ладони раздирать, ту самою, которая осталось от острия, каким он веревку разрезал. Грохот сотряс чуть ли не всю темницу. Вот и ночь перестала бесшумной быть. Всюду гомон да крики стояли. Топот лошадиных ног и куча факелов. Уже сейчас, при свете луны люди судачили о пленнике, что как в воду канул, оставив после себя лишь груду камней, что до сего были одной из стен старой темницы.